В Саратовский край раскол проник с первых дней своего появления, помогал здесь Разину, бунтовал в Камышине, и в конце XVII века успел основать несколько скитов. В течении первой половины XVIII века он рос и развивался здесь почти беспрепятственно вследствие и обширности края, и недостатка органов центральной власти, и отсутствия сколько-нибудь удовлетворительных путей сообщения. Когда наступило царствование Екатерины II, на основании манифеста 1762 года, дозволявшего заграничным раскольникам безбоязненно возвратиться в отечество, раскольники, пришедшие с Ветки, заняли берега Иргиза, плодородные и обильные лесами, и в том же (1762) году основали три скита: Авраамиев, Пахомиев, Исаакиев. Эти три скита были тем зерном, из которого скоро выросло громадное дерево. В одном из скитов от старца Филарета получил благословение известный Пугачев и, может быть, благодаря этому, надолго был бы задержан рост иргизских общин, если бы в непродолжительном времени не пришел сюда зарубежный, с Ветки, выходец Сергий Юршев (1776 г.). Сыну московского купца Юршева, одного из главных виновников смерти архиепископа Амвросия во время бунта 1771 года, суждено было играть на Иргизе роль «строителя» в широком значении слова. Во-первых, Сергию удалось выхлопотать у саратовских властей формальное разрешение богослужения на Иргизе (1780 г.); затем, в счет вольского миллионера Злобина при мужских скитах были построены храмы, с громадными на то затратами; после этого скиты получили название монастырей: верхний Исаакиев – название Успенского (с 1783 г.), средний Пахомиев – Никольского (с 1788 г.), нижний Авраамиев – Воскресенского (с 1786 г.); обстроились и два женских скита: Маргаритин и Анфисин, получив название монастырей: Покровского и Успенского. Сергий составил для братии устав общежития. С тех пор началась славная жизнь Иргиза, потянулась она на десятки лет, – Иргиза, затмившего славу даже столичного беглопоповщинского кладбища.

В первое время существования Иргиза ничего не требовалось для поступления в число братии, кроме доброго желания, потому что искали побольше рабочих рук; в последний период его жизни была установлена известная плата с новопоступавших в пользу монастыря, очень значительная, которую могла заменить лишь рекомендация сильных людей. Прием «лицевых» чередовался с приемом «слепеньких»: для последних отводились кельи поближе к монастырской ограде, чтобы в случае опасности можно было вовремя ускользнуть в лес. Во главе общины каждого монастыря стоял настоятель, выбираемый на бессрочное время, смотря по обстоятельствам – или братией одного монастыря, или всех. Акт избрания утверждался сначала земским исправником, потом удельной конторой, а после 1828 года губернатором. Иногда избрание падало на лицо, указанное предшественником по должности, иногда – на лицо, состоящее под покровительством какого либо крупного купца, благодетеля монастырского, иногда – на прославившегося строгой жизнью. Со званием настоятеля не соединялся, как непременное условие, священнический сан. Настоятель был ответственным представителем всей монастырской братии в глазах гражданского начальства. В помощь настоятелю избирались, тоже на бессрочное время, 12 соборных старцев. Из них один нес обязанность казначея, другой уставщика. Обыкновенно настоятель с казначеем вдвоем правили делами, оставляя остальным соборным старцам одно только преимущество чести. Как настоятель, так и каждый из соборных старцев имел право принимать к себе в духовное руководство молодых иноков и бельцов; по отношению к таким «евангельским детям» отцы пользовались правом наказания, которое носило характер или келейной епитимьи, в виде поклонов, розог, темного чулана с «стуловою» цепью, или публичной, в виде стояния на коленях в храме с обязательством положить известное количество поклонов. Не освобождались от епитимьи и попы с диаконами. Иночествующие носили, пока находились в стенах монастырских, особую одежду: длинная, почти до пят, рубашка; поверх неё черный шерстяной кафтан, ничем не опоясанный; вокруг шеи, сверх кафтана, круглая перелинка с красной оторочкой; на голове круглая, в виде скуфьи, черная суконная шапочка с околышем испанской черной овчинки; на эту скуфейку надевался еще род чехла с очень длинным воротником, от которого идут длинные четырехугольные полы, с отделкой по краям из красного снурка, – это «кафтырь». Схимники надевали еще, когда причащались и перед смертью, «подсхимник» – круглую шишоватую шапочку, на которой вышивались кресты с обычными инициалами и по херувиму спереди и сзади, и «схиму» – род священнической епитрахили из грубой белой или бледно-красной волосяной ткани. Бельцы частью были послушниками, частью пели на клиросе. Хоры были многочисленны и пользовались славою. Монастырские доходы получались от хлебопашества, скотоводства, лесоводства, отчасти от рыбной ловли, а больше от доброхотных подаяний, поступавших или прямо из рук «богомольцев», или при посредстве нарочных сборщиков: доходы были громадные. Иргизские монастыри были общежительными; но чем больше богатели они, тем глубже и шире проникала деморализация в иноческую среду, тем легче нарушался принцип общежития. За иноками было признано право собственности; общая трапеза существовала больше для вида; постничали только при посторонних и для посторонних; по кельям готовились блюда из кур, гусей, индеек; на вино было разрешение по вся дни, без заговенья. Пьянство сопровождалось развратом: незаконные связи монахов с монахинями «не поставлялись в зазорную жизнь»; особенно много безобразий творилось летом, во время уборки хлеба, а также на гульбищах по большим праздникам. Нравственность думали заменить выполнением обряда. Богослужение было очень продолжительное: вечерня, правильные каноны и повечерие – до ужина; молитвы на сон грядущий – после ужина; утреня, часы и обедня – до обеда; под праздники – всенощное, тянувшееся часов по семи, впрочем облегчавшееся дозволением выходить, чтобы угоститься со знакомыми. Во дни расцвета на Иргизе был слышен торжественный звон колоколов. В монастырских школах, многочисленных по числу учеников и разнородных по их составу, обучение захватывало, кроме азбуки славянской, часослова и псалтири, письмо – скорописью, церковными буквами и крюками для певчих нот, пение – по октоиху, обиходу и «демественнику», рисование – копировались рисунки заставок, заглавных слов и других украшений в старинных рукописях. Состав, устройство и жизнь монастырей женских сложились по одному типу с мужскими, и только еще меньше соблюдалось начало общежительства. Каждый женский монастырь состоял из нескольких отдельных общин, связанных только единством иноческого устава, под руководством «евангельских матерей» и с подчинением одной главной настоятельнице. Источником средств к существованию был сбор подаяний и личный труд: огородничество, рукоделие – от прялки до вышивания жемчугом, чтение «заупокойных». Одежда инокинь: сарафан, халат, перелинка, как у монахов; черная шапочка без околыша, которая сзади соединялась с круглым, короче первого, воротником с черной оторочкой, а к нему в свою очередь прикреплялся нагрудник, – это «апостольник», без которого ни за трудами, ни во время покоя никто быть не должен; кроме того на головах черные платки, а на лице черное покрывало – «наметка». Только по большим праздникам богослужение в женских обителях совершали иеромонахи и попы, в обыкновенные же дни их заменяли уставщицы; за неимением престолов, литургий не совершалось.