Олег Кильдюшов,
Центр фундаментальной социологии НИУ ВШЭ
Настоящая публикация подготовлена в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2026 году
В 1942 году немецкий юрист и политический теоретик Карл Шмитт опубликовал в лейпцигском издательстве Reclam небольшую книжку, скорее даже брошюру под заголовком «Суша и море»[11]. Название намекало на очередное рассуждение на тему геополитики, ставшую особенно актуальной во время Второй мировой войны. Ведь к тому моменту сложилась целая традиция написания сочинений по той же проблематике борьбы суши и моря и со схожими названиями, начиная с Альфреда Мэхэна и Фридриха Ратцеля[12]. Однако подзаголовок сочинения указывал на более фундаментальную перспективу: «Всемирно-историческое размышление», что неизбежно отсылало к знаменитым «Размышлениям о всемирной истории» швейцарского историка и теоретика культуры Якоба Буркхардта[13]. Данная работа Шмитта заметно отличается от большинства публикаций выдающего мыслителя по ряду параметров. Даже чисто визуально это был совсем не шедевр книгоиздания. Семидесятишестистраничная книжечка с плотно набранным текстом выглядела столь неброско, что автор вынужден был извиняться перед своим многолетним корреспондентом, юристом Рудольфом Смендом: «Я хотел бы подарить Вам что-то более красивое, по крайней мере, экземпляр в твердом переплете и на более качественной бумаге. Но издательство отвергает всё это как „запрещенное“»[14].
Однако не только неэстетичный внешний вид выделяет «Сушу и море» из огромного числа трудов ученого. Не менее необычным является и посвящение. Шмитт предваряет основной текст указанием на то, что изначально он возник как рассказ для его дочери Анимы. Анима Луиза была его единственным ребенком в браке с сербкой Душкой Тодорович. В 1957 году она вышла замуж за испанского юриста и фалангиста Альфонсо Отеро Варелу, занимаясь в Испании переводами отцовских работ на испанский язык[15]. А на момент выхода книги ей было 11 лет, что не помешало девочке стать первым слушателем данного «рассказа», а по сути – стилизованного под нарративную форму саги экскурса в мировую историю на стыке мифологии и геополитики. Позже, уже в 1950-е годы, Шмитт будет так вспоминать о возникновении столь необычного формата:
«В дождливый день лета 1940 года моя десятилетняя дочь мучила меня просьбами что-нибудь ей рассказать. Я не очень хороший рассказчик. <…> В то время меня занимали вопросы международного морского права. И тогда, чтобы оставаться в сфере моей международно-правовой темы и одновременно исполнить волю ребенка, я начал говорить о пиратах и китобоях. Неожиданно я попал в стихию моря, которая до того была мне чужда. Вся мировая история внезапно открылась в новом аспекте противостояния стихий суши и моря. В результате появились удивительные интуиции и идеи. Так возникло небольшое сочинение „Суша и море. Всемирно-историческое размышление“»…[16]
Столь же нетипичным для произведений Карла Шмитта является почти полное отсутствие в «Суше и море» научного аппарата. В тексте нет таких обязательных атрибутов наукообразия, как примечания и ссылки на использованные источники. Что и понятно: все эти атрибуты академического письма были неуместны уже в силу избранного им жанра эпического повествования, стилизованного под рассказ ребенку. Вместо строго рационального постижения прошлого здесь активно используется метод объяснения через мифологические символы. При этом он обращается к эмблематическим фигурам из Ветхого Завета (морское чудовище Левиафан, земное чудовище Бегемот и т. д.). Примечательно, что этот символически-герменевтический подход, впервые опробованный Шмиттом в книге 1938 года о «Левиафане» Гоббса[17], был активно поддержан писателем Эрнстом Юнгером: «У меня такое чувство, что Вам может случиться написать статью без аппарата сносок, в некотором смысле с помощью вторичной наивности, которая очень хорошо подошла бы Вам»[18]. Это ровно то, что Шмитт сделает в как бы жанрово наивном произведении «Суша и море».
Несмотря на трогательную легенду о Шмитте-отце, создавшем для дочери наивно-мифологический нарратив о борьбе двух стихий, попытаемся далее кратко реконструировать фактический контекст возникновения данной книги с точки зрения немецкой интеллектуальной истории конца 1930-х – начала 1940-х годов.
К рубежу третьего и четвертого десятилетий XX в. Карл Шмитт пережил пик своей карьеры в рамках нацистской идейно-идеологической и политико-правовой системы. К тому времени он уже лишился большей части партийных постов и почетных титулов, вернувшись к своему основному донацистскому статусу – профессора юридического факультета Берлинского университета. Пережив смертельно опасные атаки на свою персону со стороны печатного органа сс, оказавшись под лупой сд и ведомства Альфреда Розенберга[19] и получив ко всему прочему запрет на выезд за рубеж, Шмитт искал новую рамочную тему, которая, с одной стороны, позволила бы выйти из вынужденной академической изоляции, а с другой – сохранить осторожную дистанцию к нацистскому режиму[20]. Подходящей в этом смысле исследовательской перспективой оказалась проблематика больших пространств, международного права и геополитики. Именно в рамках этой топики он обнаружил ключевой эвристический элемент для своей рефлексии пространственных порядков – противостояние стихий суши и моря[21], каждая из которых формирует не только свой собственный антропологический тип, но и стиль политического господства. В рамках данного подхода Шмитт фиксирует большие различия в восприятии пространства у морских держав и их сухопутных конкурентов. Для него очевидно, что это неизбежно приводит их к вооруженному противостоянию. Так, расположение страны на карте мира, структура ее территорий и формы их хозяйственного использования влияют на восприятие пространства точно так же, как история и мифология[22]. По сути, К. Шмитт проводит здесь довольно изящную линию аргументации от мифологических элементов античной традиции к исторической типологии модерных наций с фиксацией определяющей для них среды обитания и типа хозяйствования. Именно поэтому одной из центральных тем для его геополитических экскурсов стала английская морская гегемония и ее далеко идущие последствия для мировой истории.
Одновременно выход «Суши и моря» текстологически фиксирует усилившееся к 1942 году расхождение взглядов Шмитта на геополитическую ситуацию с доминирующими нацистскими нарративами[23]. Он уже с конца 1941 года – после нападения Третьего рейха на ссср и вступления в войну сша – понимает, что план национал-социалистического переустройства мира потерпел крах и что победа в мировой войне, вероятно, будет зависеть не только от господства на море, но и от доминирования в воздухе…
Однако на пути к рассматриваемой здесь книге было несколько предваряющих публикаций, в которых обсуждались схожие сюжеты. В этом смысле несколько статей начала 1940-х годов содержательно подготовили шмиттовский мини-шедевр. Упомянем некоторые из работ, пересекающихся в тех или иных аспектах с «Сушей и морем». Прежде всего нужно назвать текст его доклада для исторического конгресса, проходившего 7–8 февраля 1941 года в Нюрнберге[24]. Его полное название – «Государственный суверенитет и свободное море. О противостоянии суши и моря в международном праве Нового времени» – является одновременно исследовательской программой Шмитта в те годы, которая получит в «детском рассказе» оригинальную литературную форму. В нюрнбергском докладе он противопоставляет континентальное государство как «понятие порядка» «пространственной революции» раннего Нового времени в форме захвата Мирового океана. Таким образом, уже в нем он пытается реконструировать генеалогию «двух совершенно разных международно-правовых порядков»[25]. По сути, здесь была затронута большая часть тем, которые получат систематическую разработку в «Суше и море», что позволяет исследователям творчества немецкого ученого рассматривать доклад как первый набросок книги.
Примечательно, что данный текст позже будет опубликован Германским институтом в Париже[26]. В столице оккупированной Франции Шмитт, которому к тому времени снова разрешили покидать рейх, выступил 16 октября 1941 года с докладом на французском языке на тему La mer contre la terre[27]. Немецкий текст с таким же названием «Море против суши» был опубликован им ранее, еще в марте 1941 года в качестве газетной статьи. По содержанию она близка началу третьей главы «Суши и моря» и может также пониматься как один из предваряющих книгу материалов[28]. Одновременно это была попытка реконструкции английского имперского «духа», с которым Германия как типичная континентальная держава вновь вступила в открытое противоборство. В статье Шмитт решает задачу понимания Англии как принципиального для Германии врага, выбравшего для себя «морскую экзистенцию». Он фиксирует, что благодаря современной военной технике море из стихии превратилось в обычное пространство, и в этом смысле эпоха Левиафана безвозвратно прошла. Статья завершается пафосным предсказанием: «И мы расскажем нашим внукам сагу о всемирном царстве Левиафана». То есть в ней прямо анонсируется будущая нарративная форма «Суши и моря». В мае 1941 года издательство Reclam выразило заинтересованность опубликовать такого рода «всемирно-историческое размышление» в качестве продолжения этой статьи[29].
В результате всей предшествующей публикационной и публично-интеллектуальной активности Шмитта и появилась его книжка «Суша и море», которая объединяет в себе сразу несколько уровней анализа мировой истории. При этом для него характерно понимание пространства в духе несколько измененной формулы Мартина Хайдеггера из «Бытия и времени»: «Не мир находится в пространстве, а пространство – в мире»[30]. Это означает, что пространство не является просто физической территорией, но включает в себя социальные аспекты и коммуникативные структуры, создающие культурные содержания и смыслы. Таким образом, пространство выступает и как культурная сфера: люди переживают пространство, ценностно нагружают его, проводят внутри него свои границы и т. д. Для людей пространство всегда оказывается пространством их действия, то есть помимо чисто физикалисткого измерения (природа), на нем всегда лежит отпечаток экзистенциального опыта (история).
Подсказанная Эрнстом Юнгером стилистика в духе «вторичной наивности» породила формат мифологической саги, позволивший выдающемуся юристу радикально сменить перспективу и перейти от международного права к всемирной истории, от империи как понятия порядка к перманентно борющимся стихиям как элементам хаоса. Как отмечал Николаус Зомбарт, Шмитт, этот человек науки, то есть понятийного мышления, прекрасно владел и другим регистром – мифо-поэтическим и образно-символическим: «Он маскировал свои мифологемы под видимость теоретизирования. Его понятия всегда образны, предполагают символическое, напоминают архетипы <…> Arcanum было одним из его любимых слов, которое повторялось снова и снова»[31].
Самый очевидный план экспликации в книге – геополитический: Шмитт прочерчивает позитивно-историческую линию развития английского морского господства от самых его истоков. Он начинает свое изложение с политически санкционированного пиратства с его «корсарским капитализмом» и заканчивает Британской империей начала XX века. Он рассматривает сделанный Англией выбор в пользу моря как начало глобальной «пространственной революции». Именно таким образом Германия оказалась политически маргинализирована, тогда как Великобритания получила контроль и влияние над значительной частью мира.
Второй план – мифический: исходной точкой размышления ученого-правоведа в этой работе выступают не точные научные понятия или строгие правовые нормы, а мифологические элементы Земля и Вода, Воздух и Огонь. Подобно античным мыслителям-досократикам, Шмитт анализирует мир с точки зрения влияния данных стихий, которые и определяют «формы исторической экзистенции».
Третий уровень – символический: противоположные представления о пространственном порядке воплощены у Шмитта в образах гигантских животных. Морское чудовище Левиафан выступает символом морского господства, тогда как сухопутную мощь выражает Бегемот. Также в конце сочинения упоминается Большая птица как отражение еще одной стихии – Воздуха.
Здесь можно отметить еще один момент – сбывшееся пророчество Шмитта относительно роста значимости «воздушного пространства» как нового измерения борьбы за мировое господство. Эта стихия (вместе с Огнем) действительно стала все более определяющей в ходе развития авиации как «пространственного оружия» XX века. Причем пророческие слова довольно скоро коснулись самого ученого лично: «огонь с неба» в виде ковровых бомбардировок немецких городов англо-американскими союзниками едва не закончился для него и его семьи трагически. 23 августа 1943 года в берлинскую квартиру Шмиттов на Кайзерсвертерштрассе, 17, попала авиабомба. Они сами смогли спастись через окно в техническом помещении, но всё домашнее хозяйство было потеряно. Зато сохранились почти все книги, рукописи и картины…
Пятый уровень – агональная философия истории Шмитта, которая оказалась незаметно встроена в нарратив «Суши и моря» между мифом и военно-морской историей[32].
Николаус Зомбарт отметил еще и психоаналитический элемент данной книги: если вспомнить, что по-латински Anima означает «душа», то подобный «рассказ для души» может быть понят как способ душевной терапии путем проговаривания самого сокровенного…[33]
Наверняка при желании в книге можно обнаружить и другие аспекты, и контексты, делающие ее принципиально открытой для различных интерпретаций.
Французский философ Ален де Бенуа, написавший отдельную работу о «Суше и море», приводит ряд откликов на книгу от представителей ближнего круга немецкого мыслителя – от его друзей и знакомых. Например, Эрнст Юнгер, который зафиксировал в своих военных дневниках парижский доклад 1941 года и последующее общение со Шмиттом, писал ему уже в 1943 году, что читает «Сушу и море» прямо в метро, для чего она хорошо подходит по размеру. Уже упомянутый Николаус Зомбарт назвал брошюру не просто самой прекрасной, но и самой важной книгой Шмитта, содержащей в деталях всю суть его гностической философии истории[34]. А Рудольф Сменд говорил о развернутой Шмиттом всемирно-исторически-космической симфонии и т. д.
Во время войны немецкий правовед сделал множество докладов на оказавшуюся востребованной тему книги. Его выступления проходили как в самой Германии, так и за границей: Бельгия, Испания, Португалия, Румыния, Франция и т. д. Однако не все в Третьем рейхе были в восторге от «пространственного поворота» в политико-правовой мысли Шмитта. Особенно после вторжения в ссср неизбежно возникло напряжение между нацистским официозом и шмиттовской перспективой больших пространств: если борьба с англосаксонскими морскими державами оказывалась в логике «Суши и моря» естественным противостоянием двух непримиримых стихий, то нападение на Советский Союз выглядело как стратегическая ошибка Гитлера. И наоборот, заключение пакта Молотова—Риббентропа укладывалось в концепцию большого континентального пространства как основы для нового номоса земли. Понятно, что такого рода геополитические представления были несовместимы с расово мотивированной внешней политикой нацистов и стали объектом новой атаки со стороны печатных органов сс и ведомства Розенберга. Критики в черной униформе довольно точно отмечали отсутствие в концепции Шмитта и следов биологической или расистской аргументации в духе национал-социалистической доктрины «жизненного пространства»[35]. В этом смысле часто звучащие обвинения в экспертной поддержке или даже идеологической легитимации агрессии Третьего рейха со стороны немецкого правоведа не получают текстологического подтверждения в работах данного периода. Более того, книжка «Суша и море» может быть понята как скрытая критика Гитлера: даже после 22 июня 1941 года главным врагом в ней предстает англосаксонский мир, а не Советская Россия. Ведь, согласно логике Шмитта, обе заключившие в 1939 году договор о ненападении страны были сухопутными державами с общими интересами и общими врагами в лице держав морских[36]. Поэтому его брошюра уже в конце 1942 года маркировала отказ ученого от «международно-правовой» апологии национал-социализма и его возвращение к «апокалиптическому» видению современности как перманентного чрезвычайного положения[37].
Тема нового пространственного упорядочивания мира или «новый номос земли» была определяющей для мысли Шмитта в 1940-е годы, не отпуская его и после окончания Второй мировой войны. Этот тематический комплекс оказался для мыслителя не просто определяющим исследовательским интересом, но и страстью сердца. Непосредственным содержательным продолжением «Суши и моря» стала первая послевоенная публикация Шмитта – большая по объему книга 1950 года «Номос земли». В ней получили систематическое развитие многие темы, затронутые в брошюре 1942 года. Он переиздаст книжечку с небольшими изменениями в 1954 году[38]. За этим последуют переиздания 1981, 2001, 2008, 2011 и 2016 года. Парадоксальным образом, одной из самых популярных работ выдающегося теоретика права оказалась именно та, где он сознательно отказался от принятых в науке академических стандартов, сделав шаг через мифологическое к самому мифу.
Помимо «Номоса», в развитие темы «Суши и моря» Шмитт написал еще несколько небольших работ, которые были переизданы Гюнтером Машке в отдельном томе в 1990-е[39]. Например, к ним относится статья 1955 года «Новый номос земли»[40]. К этому тематическому комплексу также принадлежит полемический текст «Историческая структура сегодняшнего мирового противостояния между Востоком и Западом», написанный специально для сборника к шестидесятилетию Эрнста Юнгера[41]. В нем Шмитт выступает против упрощенного взгляда на идеологический конфликт двух систем во время холодной войны, указывая на метафизическое измерение политической борьбы. Как он скажет позже в одном из своих интервью: «Сегодняшний дуализм мира является для нас не полярным, а исторически-диалектическим противостоянием суши и моря»[42]. В рамках тематики пространственного устройства также значим его доклад 1962 года «Порядок мира после Второй мировой войны»[43] и т. д. Во всех этих работах так или иначе воспроизводится агональная схема интерпретации истории, получившая яркую литературную форму в сочинении «Суша и море».
Сегодня отклики на этот небанальный текст можно найти у мыслителей в разных странах мира. Судя по продолжающимся переизданиям и переводам на иностранные языки[44], эта книжечка, несмотря на свой небольшой объем, по-прежнему привлекает (по)читателей богатством открывающихся перспектив на мировую историю. Вряд ли сам Шмитт рассчитывал на такой успех, когда рассказывал девочке Аниме истории про пиратов и корсаров: в одной только Германии книга выдержала с 1942 по 2016 год восемь изданий! Ален де Бенуа, который в свое время пытался собрать международную библиографию работ Шмитта, насчитал одиннадцать переводов «Суши и моря» на основные языки мира[45], включая китайский. Если же учесть книги и статьи о легендарной брошюре, то их количество вряд ли поддается точному подсчету.
Неоднократно отмечалось, что характерной чертой мысли Шмитта было мышление в кризисных ситуациях, которые он неоднократно переживал в течение своей долгой жизни. При этом он выступал не (с)только как ученый-аналитик или полемический публицист, но и как точный диагност эпохи. Почти во всех его сочинениях можно найти точные формулы, яркие образы и крылатые выражения-мемы. «Суша и море» в этом отношении не является исключением.
Ведущий биограф Шмитта Райнхард Меринг приводит еще одно неожиданное подтверждение современной релевантности брошюры о противоборстве двух стихий. Речь идет о довольно примечательной реакции немецкого мыслителя на вступление в Европейское экономическое сообщество в 1973 году Британии (вместе с Ирландией и Данией). Присоединение морских стран к континентальному интеграционному проекту являлось для него нарушением принципа гомогенности в силу принадлежности новичков к принципиально иному «миру» в смысле сущностной противоположности суши и моря. В духе «Суши и моря» он считал это недопустимым[46]. Как мы сегодня знаем, с 2020 года Великобритания больше не является членом ес. Можно предположить, что реальная историческая практика еще не раз даст нам повод перечитать эту как бы детскую книжку.