Утро началось с грохота.

Тимка уронил противень с сосисками в тесте, Федька заорал на него, Лёшка заржал, Матвей рявкнул на всех троих, чтобы заткнулись и работали. Обычное утро на моей кухне.

Я смотрел, как мальчишки приносят, а курьеры разбирают заказы. Короба с едой уходили один за другим, монеты звенели в ящике. Во время обсуждения правил мы договорились с Белозёровым о перемирии, и с тех пор дела пошли в гору.

Мытари исчезли с улиц. Обозы с мукой и мясом снова потянулись в Слободку без задержек. Мальчишки носились по городу свободно, разнося еду во все концы, и никто их не трогал.

Окна выдачи продолжали работать. Почему? Всё очень просто. Мы назначили за доставку плату в несколько монет. Себе я их не брал, делил между курьерами и бегунками. Так что те, кто хотел доставку на дом платили чуть больше, а те, кто не хотел — шли к окнам. Все были довольны.

Я усмехнулся, глядя на эту суету. Четыре дня назад казалось, что всё рухнет, а теперь деньги текут рекой, кухня работает как часы, и даже Белозёров не отсвечивает.

Хотя дело было не только в перемирии.

Весь Вольный город сошёл с ума.

Я вспоминал, как это началось. На следующий день после переговоров новость о турнире разлетелась по улицам, и город превратился в бурлящий котёл. Купцы носились как ошпаренные, скупая всё подряд — доски, гвозди, ткань для шатров. Телеги скрипели по улицам с утра до ночи. На Посаде кипела стройка — артели плотников рубили трибуны, ставили каркасы для торговых рядов, размечали площадки.

Все чуяли запах больших денег. Турнир века, на который съедется весь Север — это же золотое дно. Каждый хотел урвать свой кусок.

И посадские не остались в стороне.

Их старосты пришли ко мне на второй день. Ремесленники, торговцы, владельцы мастерских. Люди, что всю жизнь горбатились на окраине города и которых никто никогда не спрашивал.

Они пришли и поклонились мне в пояс.

— Спасибо тебе, Александр Владимирович, — сказал старший из них, седой мужик-кузнец. — Ты нас не забыл. Выбил открытую ярмарку на нашей земле. Теперь мы сможем торговать наравне со всеми, а не крохи подбирать с барского стола.

Я тогда даже растерялся немного. Сказал что мы соседи, а соседи друг другу помогают. Но они всё равно благодарили, жали руки, обещали помочь чем смогут.

— Для твоих возков, Саша, мы самые хорошие места застолбим, — сказал кузнец на прощание. — Рядом с главной ареной. Чтобы народ к тебе первым шёл.

Они ушли, а я остался стоять и думать о том, как странно складывается жизнь. Ещё недавно я был никем. Поваром, который вместе с детьми торговал пирожками. А теперь старосты целого района кланяются мне и обещают лучшие места на ярмарке.

Здорово, но расслабляться рано. Нужно еще Княжеских поваров победить.

— Саш! — голос Матвея вырвал меня из воспоминаний. — Сосиски кончаются! Ещё партию закладывать?

Я обернулся к кухне.

— Закладывай. И пиццы ещё две закладки. К полудню наплыв будет.

Работа продолжалась.

* * *

Я оставил кухню на Матвея и поднялся наверх.

В большой комнате Варя стояла на коленях с верёвочкой для мерок в руках, а перед ней крутился Гришка, извиваясь как уж на сковородке.

— Да стой ты смирно! — Варя попыталась обхватить его грудь верёвочкой, но Гришка хихикнул и вывернулся.

— Щекотно!

— Ничего не щекотно! Руки подними!

— Не буду!

— Гришка!

Я прислонился к дверному косяку и смотрел на это представление. Варя уже раскраснелась от злости, волосы выбились из причёски, а Гришка носился вокруг неё кругами, явно получая удовольствие от игры.

— Проблемы? — спросил я.

Варя подняла голову и посмотрела на меня с мольбой во взгляде.

— Он не даётся! Я уже полчаса пытаюсь мерки снять, а он вертится как бес!

Гришка замер и посмотрел на меня настороженно. Он знал, что со мной такие фокусы не пройдут.

— Гриш, — сказал я спокойно. — Мы тебе поварской китель шьём. Настоящий. Белый, с пуговицами, точь-в-точь как у меня. Именной. Если ты не дашь Варе снять мерки, будешь на турнир выходить в обычной рубахе, как подмастерье.

Гриша вытаращил глаза.

— Как у тебя? Настоящий?

— Настоящий. С вышитым именем на груди. Но только если постоишь смирно.

Мальчишка замер как вкопанный. Выпятил грудь, задрал подбородок, руки по швам. Превратился в каменную статую, готовую терпеть любые муки ради собственного кителя.

Варя посмотрела на меня с благодарностью и принялась за работу.

— Вот так бы сразу, — пробормотала она, обматывая верёвочку вокруг его груди. — Стой, не дыши… Так, теперь плечи…

Я смотрел, как она снимает мерки, и думал о том, что через три недели этот шестилетний пацан выйдет на арену против взрослого мастера. Профессионала, который готовил для князей и бояр. У него будет только один шанс.

Когда Варя закончила и записала все цифры, я кивнул ей.

— Отнеси к Прохору-портному. Скажи, срочный заказ, заплатим вдвое. Китель должен быть готов через десять дней.

Варя кивнула и ушла. Гришка остался стоять посреди комнаты, всё ещё в позе каменного идола.

— Вольно, боец, — усмехнулся я. — Пошли на кухню. Будем учиться.

Гришкины глаза загорелись.

Мы спустились вниз. Я отвёл Гришу в дальний угол кухни, где стояла отдельная печь поменьше, и поставил перед ним табуретку.

— Залезай.

Он забрался на табуретку и оказался почти вровень со мной, глядя снизу вверх круглыми серьёзными глазами.

Я положил перед ним корзинку с яйцами.

— Вот твоё оружие на ближайшие три недели. Яйцо. Самый простой продукт на свете и самый сложный одновременно.

Гриша взял одно яйцо, повертел в руках.

— Почему сложный? Яйцо и яйцо. Бабушка Глафира их варила, ничего сложного.

— Бабушка Глафира варила их неправильно, — сказал я. — Как и все бабушки во всех деревнях. Кидала в кипяток и ждала, пока сварятся. Так?

Гришка кивнул.

— А что не так?

Варя, которая вернулась с улицы и собиралась пройти мимо, остановилась и прислушалась. Я заметил это и кивнул ей на свободный стул. Она села, явно заинтересованная.

— Смотри, — я взял яйцо и аккуратно разбил его в миску. — Что ты видишь?

— Яйцо, — сказал Гриша как само собой разумеющееся.

— Точнее.

Гришка наморщил лоб, разглядывая содержимое миски.

— Ну… жёлтое и белое. Желток и… это… вокруг которое.

— Белок, — подсказал я. — Правильно. Желток и белок. Два разных продукта в одной скорлупе. И вот тебе главный секрет, Гриш, — я наклонился ближе. — Они готовятся по-разному.

— Как это по-разному? — Варя удивилась. — Яйцо же целое варится.

— В том-то и беда, — я выпрямился. — Белок начинает густеть, когда вода ещё не очень горячая. Когда от дна только мелкие пузырьки идут, вот такие, — я показал пальцами размер горошины. — А желток густеет позже, когда вода уже горячее. Если кинуть яйцо в бешеный кипяток, как делала бабушка Глафира, белок станет жёстким, а желток посинеет по краям и будет вонять тухлятиной.

— Серой воняет, — вставил Гришка. — Я знаю. Не люблю такие яйца.

— Вот именно. Никто не любит. А теперь смотри, как надо.

Я поставил на огонь кастрюлю с водой и стал ждать. Гриша привстал на табуретке, вытягивая шею, чтобы лучше видеть.

— Когда вода закипит? — спросил он.

— Нам не нужен кипяток. Нам нужен момент до него.

— А как понять?

— Смотри на воду. Видишь, со дна пузырьки пошли? Мелкие, как бусинки?

Гришка уставился в горшок.

— Вижу!

— Это вода только начинает просыпаться. Она тёплая, но ещё не злая. Вот сейчас — видишь, пузырьки стали больше? Поднимаются чаще?

— Ага.

— Это уже горячее, но ещё не кипяток. Вот когда они совсем большие станут и вода забурлит — это уже слишком сильно, яйцу там плохо будет. Нам нужен вот этот момент, — я показал на воду, где со дна поднимались пузырьки размером с горох. — Тихое кипение. Вода горячая, но не бесится. Понял?

Гришка кивнул, не отрывая взгляда от горшка.

— А сколько варить?

— Зависит от того, какое яйцо хочешь получить. Если желток должен быть совсем жидкий, как сопля…

— Фу! — Гришка скривился.

— … то держишь в воде, пока сосчитаешь до ста. Считаешь медленно. Не тараторишь, а с расстановкой, как колокол на башне бьёт: раз… два… три… Если хочешь, чтобы желток загустел, но остался мягким и оранжевым в серединке — считаешь до двухсот. Если нужно крутое, но без синевы — до трёхсот. Запомнил?

— До ста — жидкий, до двухсот — мягкий, до трёхсот — крутой, — отчеканил Гришка.

— Молодец. Теперь смотри дальше.

Я взял яйцо и опустил его в воду на шумовке.

— Не бросаешь, а опускаешь. Бросишь — скорлупа треснет, белок вытечет, получится каша. Шумовкой, аккуратно.

— Понял.

— И ещё одна важная вещь.

Я снял с полки миску, зачерпнул в неё воды и бросил туда куски льда из ледника.

— Когда яйцо готово, его надо сразу — слышишь, сразу, не через минуту, не через две — сразу кинуть в ледяную воду, чтобы остановить готовку. Иначе оно продолжит вариться от собственного жара, и желток всё равно посинеет.

— А почему оно продолжит? — спросил Гриша. — Его же уже из горшка вытащили.

— Потому что яйцо горячее внутри. Скорлупа держит тепло. Если не остудить быстро, это тепло доварит желток. Поэтому — сразу в лёд.

Гришка смотрел на миску со льдом во все глаза.

— А если льда нет?

— Тогда в самую холодную воду, какую найдёшь. Из колодца или из родника. Главное — быстро.

Я вытащил яйцо из горшка и опустил его в ледяную воду. Оно зашипело, и Гриша восторженно охнул.

— Шипит!

— Шипит, потому что горячее. Пусть полежит немного, остынет, а потом почистим и посмотрим, что получилось.

Мы ждали. Гриша не отводил взгляда от миски, будто боялся, что яйцо сбежит. Варя тоже смотрела с интересом.

Наконец я достал яйцо, очистил и разрезал пополам.

— Смотри.

Желток был ярко-оранжевый, чуть загустевший по краям, но мягкий и кремовый в середине. Никакой синевы и запаха серы.

Гришка сглотнул.

— Красивое.

— Вкусное, — поправил я и протянул ему половинку. — Пробуй.

Он откусил и замер с набитым ртом. Глаза его стали совсем круглыми.

— Вкуфно! — промычал он, не прожевав. — Совфем другое!

— Конечно другое. Это правильное яйцо. Теперь твоя очередь.

Я пододвинул к нему корзинку.

— Бери яйцо. Следи за водой. Считай медленно. И не забудь про лёд.

Гриша вытер рот рукавом и потянулся к корзинке с таким серьёзным лицом, будто собирался ковать меч, а не варить яйцо.

Варя тихонько засмеялась.

— Воин идёт в бой.

— Это не смешно! — Гришка надулся. — Это серьёзно!

— Серьёзно, — подтвердил я. — Очень серьёзно. Ты должен научиться делать это идеально. С закрытыми глазами. Во сне. Под крики толпы. Когда нервы звенят и руки трясутся. Идеально каждый раз. Понял?

Гришка кивнул. Всё веселье слетело с его лица. Он смотрел на меня глазами взрослого человека, который принял на себя ответственность.

— Понял, Саш. Я не подведу.

— Знаю, что не подведёшь. Поэтому и выбрал тебя.

Я потрепал его по голове и отошёл к печи, давая ему работать самому. Варя осталась рядом, готовая помочь, если что-то пойдёт не так.

А Гриша взял яйцо, опустил его на дно и уставился в горшок с водой, отсчитывая пузырьки.

* * *

Вечер опустился на Слободку мягко и незаметно.

Гриша сварил за день двенадцать яиц. Три первых испортил — передержал, и желтки чуть посинели по краям. Четвёртое треснуло, когда он слишком резко опустил его в воду. С пятого пошло лучше, а последние четыре получились идеально. Он сиял от гордости и требовал, чтобы все попробовали его работу.

Теперь он сидел за столом вместе с остальными младшими и клевал носом над миской с кашей. Устал. Маша рядом с ним болтала ногами и рассказывала что-то Сеньке, который слушал вполуха и ковырял ложкой. Антон уже доел и теперь рисовал пальцем узоры на столешнице.

Варя убирала посуду. Матвей с Тимкой о чём-то негромко спорили у печи. Федька и Лёшка ушли в город по делам и ещё не вернулись. Обычный вечер.

Скрипнула входная дверь, и в комнату вошёл Иларион.

Старик выглядел усталым — всё-таки целый день провёл в городе, проверял главный храм. Глаза его блестели, а в руках он держал большую корзину, накрытую холстиной.

— Дед! — Маша первой заметила его и сорвалась с места.

За ней потянулись остальные. Даже Гришка встрепенулся и забыл про сон. Дети облепили старика со всех сторон, как воробьи хлебную корку.

— Тихо, тихо, — Иларион отбивался от них, но голос его был довольным. — Задавите старика, ироды малые.

Он прошёл к столу, поставил корзину и сдёрнул холстину.

Маша ахнула. Сенька вытаращил глаза. Антон подпрыгнул на месте.

Корзина была полна сладостей. Засахаренные фрукты из южных земель — персики, абрикосы, груши. Медовые конфеты, завёрнутые в промасленную бумагу. Орехи в сахарной глазури. Пряники с маковой начинкой. И ещё какие-то заморские штуки, которых я даже не узнал.

— Это нам? — Маша смотрела на корзину так, будто боялась, что она исчезнет.

— Вам, вам, — Иларион опустился на лавку и вытянул ноги. — Заслужили. Хорошо себя вели, пока меня не было.

— Мы всегда хорошо себя ведём! — возмутился Антон.

— Ну да, ну да, — старик усмехнулся в бороду.

Дети набросились на корзину. Маша схватила засахаренный персик и тут же впилась в него зубами. Сенька выбирал между орехами и пряником, не в силах решиться. Антон загрёб горсть конфет и набил ими щёки, как хомяк. Гриша взял один орех в глазури, повертел в руках и аккуратно откусил половинку.

Я смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри разливается тепло. Старик, который полвека командовал инквизицией и наводил страх на князей, сидел в моём доме и раздавал сладости детям. Дети визжали от радости, толкались локтями и спорили, кому достанется последний пряник.

Семья.

Я сам не заметил, когда это случилось. Чужие люди стали своими. Сироты с улицы превратились в моих детей. Старый инквизитор… нет, глава Владычного полка… когда он стал дедом, которого встречают с радостными воплями.

Варя подошла к Илариону и налила ему кружку горячего сбитня.

— Устали, Владыка?

— Есть немного, — он принял кружку с благодарным кивком. — Денёк выдался непростой. В храме бардак. Пришлось наводить порядок.

Он отхлебнул сбитня и прикрыл глаза от удовольствия.

— Зато теперь там всё будет как надо, а то распустились совсем без присмотра.

Маша подбежала к нему с пряником в руке и залезла на колени.

— Дед, а расскажи сказку!

— Какую ещё сказку? — Иларион приобнял её одной рукой. — Я старый, я сказок не помню.

— Врёшь! Ты всё помнишь! Ты же главный!

Старик фыркнул.

— Главный, значит. Ну раз главный, тогда ладно. Слушай. Жил-был один глупый князь, который решил, что он умнее всех…

— Это про Всеволода? — громко спросил Антон с набитым ртом.

— Это сказка, — строго сказал Иларион. — В сказках не бывает Всеволодов. Так вот, жил-был глупый князь…

Я слушал его скрипучий голос, смотрел на детей, сгрудившихся вокруг, и думал о том, что через три недели всё это может закончиться. Если мы проиграем турнир, Князь заберёт город. И что тогда станет с этими детьми? С Варей? С этим домом, который пахнет хлебом и теплом?

Нет.

Не позволю.

Я отвернулся к окну и посмотрел на тёмную улицу. Где-то там, за стенами Слободки, шла большая игра. Князь собирал своих мастеров. Гильдии считали деньги. Церковь плела интриги. И все они так или иначе ждали, чем закончится этот турнир.

А я стоял здесь, в тёплом доме, слушал сказку про глупого князя и готовился к бою.

Стук в дверь прервал мои мысли.

Иларион замолчал на полуслове. Дети притихли. Варя посмотрела на меня.

— Я открою, — сказал я.

На пороге стоял человек лет пятидесяти в простом дорожном плаще поверх тёмного кафтана.

Но стать выдавала хозяина жизни.

Он держался прямо, смотрел спокойно, и в его глазах была та особая уверенность, которую не купишь за деньги. Уверенность человека, который привык принимать решения и отвечать за них.

— Добрый вечер, — сказал он негромко. — Александр Владимирович Веверин, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. А вы?

— Илья Петрович Вершинин. Совет Господ Вольного города.

Я слышал это имя. Вершинин был одним из четырёх людей, которые реально управляли городом из-за кулис.

— Проходите, — я отступил в сторону.

Вершинин вошёл, огляделся. Его взгляд скользнул по детям за столом, по Варе у печи, по Илариону в углу. Старик смотрел на гостя с интересом, но без удивления, будто ждал этого визита.

— Владыка, — Вершинин поклонился Илариону. — Рад видеть вас в добром здравии.

— И тебе не хворать, Илья Петрович, — Иларион кивнул. — Какими судьбами в нашу глушь?

— По делу, Владыка. К хозяину дома.

Он повернулся ко мне.

— Александр Владимирович, нам бы переговорить. Наедине, если возможно.

— Пойдёмте на кухню, — сказал я. — Там сейчас пусто.

Я зажёг свечу и поставил её на стол. Сел на лавку, кивнул Вершинину на место напротив.

Он сел. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Я буду говорить прямо, — сказал Вершинин наконец. — Без шелухи и политесов. Времени мало, а дело серьёзное.

— Слушаю.

— Великий Князь потерял берега, — Вершинин сцепил пальцы на столе. — Он приехал в Вольный город как нанятый защитник, а ведёт себя как хозяин. Забыл, что он здесь гость. Забыл про Договор Ряда, который его род подписал с нашими прадедами. Решил, что может распоряжаться нашим городом, как своим поместьем.

Я молчал. Ждал продолжения.

— Белозёров пытался тебя травить, — продолжал Вершинин. — Ты, наверное, думаешь, что это была политика Совета. Что мы все стояли за ним.

— А разве нет?

— Нет, — Вершинин покачал головой. — Белозёров действовал сам. Он дурак, который испугался твоих методов. Увидел, что ты растёшь, и решил задавить тебя, пока ты маленький. Совет не лезет в торговые дела. Сейчас ситуация из ряда вон.

Он помолчал.

— Мы узнали слишком поздно. Когда уже закрутилось. Потом Князь вмешался и всё стало ещё хуже.

Я смотрел на него и пытался понять, врёт он или говорит правду. Лицо Вершинина было непроницаемым. Ни тени эмоции и намёка на то, что он думает на самом деле.

Опасный человек.

— Допустим, — сказал я. — Но мне от этого не горячо, не холодно. Вы могли это остановить, но не остановили. Наблюдали и ждали куда кривая выведет, да? Вы знаете, что те кто пытается отсидеться, получают по башке от обеих сторон конфликта? Вот и прошло ваше время.

Вершинин усмехнулся. Я попал в цель.

— Именно так. Теперь у нас общий враг, — Вершинин чуть подался вперёд. — Князь хочет сожрать город. Если он выиграет турнир, он покажет всем, что Договор Ряда — пустая бумажка. Ты это понимаешь не хуже меня.

— Понимаю.

— Тогда ты понимаешь, что нам с тобой делить нечего. Мы соседи. Ты торгуешь едой, мы торгуем всем остальным. Ты платишь пошлины, мы их собираем. Всем хорошо, все довольны. Но если придёт Князь и всё переломает, плохо будет всем.

Он замолчал, давая мне переварить сказанное.

— Совет Господ хочет положить конец вражде, — сказал он. — Настоящей вражде, которую устроил Белозёров. Мы хотим работать с тобой.

— Хорошо говорите, Илья Петрович, — я посмотрел ему в глаза. — Да только верится с трудом. Вы же понимаете, что договориться со мной будет сложно?

Вершинин достал что-то из-под плаща. Перстень с печаткой лёг на стол между нами. Серебро тускло блеснуло в свете свечи.

— Это пропуск, — сказал он. — И заодно официальное приглашение. Завтра вечером Совет Господ и старшины гильдий собираются на тайное Вече. Мы ждём тебя там, Веверин. Там и поговорим обо всем.

Он постучал пальцем по перстню.

— Приходи, Веверин. Обсудим все. Пора заканчивать этот бардак. Белозёров может прийти к тебе отдельно, а может и не прийти, но знай, наше мнение и его теперь расходятся.

— Что в обмен хотите?

Вершинин улыбнулся.

— Мы хотим чтобы ты снёс корону с этого идиота. Унизишь его на арене так, чтобы он больше никогда не посмел рот открыть про наш город.

Я смотрел на него. Он не отводил взгляда.

— А Белозёров? — спросил я. — Он же ваш посадник. Он знает, что вы здесь?

Что-то мелькнуло в глазах Вершинина.

— Белозёров знает то, что ему положено знать, — сказал он ровно. — Не больше.

Я понял. Они сливали своего посадника. Решили, что он такой же неуправляемый, как Князь, и вычеркнули его из игры. Пришли ко мне напрямую, через его голову.

Жёстко, но логично.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думай, — Вершинин поднялся. — Но недолго. Турнир через три недели. Времени на раздумья нет.

Он кивнул на перстень.

— Это твоё в любом случае. Примешь приглашение или нет — дело твоё. Но перстень оставь. Пригодится.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— И ещё одно, Веверин.

Я посмотрел на него.

— Иларион не вечен, — сказал Вершинин тихо. — Церковь — хорошая крыша, но она далеко. А мы — близко. Подумай об этом тоже.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Я остался сидеть за столом, глядя на перстень. Серебро холодно поблёскивало в свете свечи. Печатка изображала весы — символ торговли и справедливости.

Или символ того, что всё в этом мире можно взвесить и купить.

Вершинин прав. Иларион не вечен. Старику за семьдесят, и однажды он уйдёт. Церковь останется, но Церковь — это не Иларион. Это другие люди и интересы.

А гильдии никуда не денутся. Они здесь, в городе, рядом.

Я взял перстень и повертел в пальцах.

Они зовут меня к себе.

Вопрос — зачем.

Чтобы помочь? Или чтобы использовать и выбросить, когда стану не нужен?

Если последнее, то они явно не понимают с кем решили поиграть в свои игры.