Управа Михаила Игнатьевича располагалась в бывшем купеческом доме на углу Торговой улицы. Ещё месяц назад здесь было пусто и пыльно, а теперь за окнами мелькали силуэты писцов, скрипели перья, хлопали двери. Бывший посадник не терял времени даром — он уже собрал штат и запустил машину, которая должна была провернуть самое грандиозное событие в истории Севера.

Мы пришли первыми.

Михаил Игнатьевич встретил нас в большом зале на втором этаже. Длинный дубовый стол, застеленный тёмно-зелёным сукном. Стулья с резными спинками. На стенах — карты города и Посада, исчерченные пометками. В углу — конторка с кипами бумаг, за которой сидел молодой писец и что-то строчил, не поднимая головы.

Иларион опустился в кресло во главе стола с видом человека, который привык сидеть во главе любого стола. Святозар занял место по правую руку от него, положив ладони на подлокотники. Я сел напротив двери, чтобы видеть, как войдут наши гости.

Михаил Игнатьевич остался стоять у окна, опираясь на свою трость. Он нервничал, хотя старался этого не показывать. Я его понимал — сегодня решалось слишком многое.

Ждать пришлось недолго.

Сначала послышались шаги на лестнице. Потом дверь распахнулась, и в зал вошёл Всеволод.

Великий Князь Северных земель был одет в чёрный кафтан с серебряным шитьём. Ни кольчуги, ни меча — это были переговоры, не война. Но даже без оружия от него исходила давящая сила. Он окинул зал взглядом, задержался на Иларионе, на Святозаре, и наконец посмотрел на меня.

В его глазах не было ненависти. Только расчётливое презрение.

За ним вошёл Оболенский. Ревизор был высок, сухощав, с аристократическим лицом и внимательными серыми глазами.

Последним протиснулся Белозёров. Посадник выглядел так, будто не спал трое суток. Под глазами залегли тёмные круги, лоб блестел от испарины, пальцы нервно теребили край кафтана. Он старался держаться за спиной Оболенского, будто надеялся остаться незамеченным.

Не выйдет. Сейчас мы с вами поиграем.

Князь сел напротив Илариона. Оболенский занял место по его правую руку, Белозёров — по левую, на самом краю стола. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым.

Несколько секунд все молчали. Изучали друг друга. Примерялись.

Оболенский смотрел на меня с прищуром. Я видел в его глазах работу мысли — он что-то знал. Может, про Посад. Может, про стройку. Он понимал, что мы затеяли что-то большее, чем кулинарный поединок, и готовился дать бой.

Что ж. Посмотрим, кто кого.

— Начнём, — сказал Всеволод. Голос его был ровным, но под этой ровностью клокотало раздражение. — Мы здесь, чтобы обсудить правила турнира. Говори, повар.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— С удовольствием, Государь. Но сначала давайте определимся с главным — где и как пройдёт наш поединок.

Всеволод откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Турнир пройдёт в закрытом формате, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — На заднем дворе моей резиденции. Присутствовать будут только судьи и высшая знать. Никакого балагана и черни не будет.

Он произнёс это так, будто зачитывал указ. Дескать дело решённое, обсуждению не подлежит.

Оболенский едва заметно кивнул. Белозёров промокнул лоб платком.

Я молчал и смотрел на Князя с лёгкой, и даже несколько сочувственной улыбкой.

— Что? — Всеволод нахмурился. — Ты не согласен?

— Государь, — я развёл руками, — ты, конечно, волен устроить всё как пожелаешь. Это твоё право. Но позволь спросить — зачем тебе закрытое соревнование?

— Затем, что это дело чести, а не ярмарочное представление для смердов.

— Понимаю, — я кивнул. — Дело чести. Но вот какая штука получается, Государь…

Я подался вперёд, положив локти на стол.

— Ты поставил на кон пять районов Вольного города. Ставки такого размера — это политическое событие, о котором будут говорить очень долго.

Всеволод молчал, глядя на меня немигающим взглядом.

— Если провести турнир за закрытыми дверями, — продолжал я, — о нём узнает пара сотен человек. Слухи, конечно, разойдутся, но слухи — это не то же самое, что живое свидетельство. А вот если сделать это публично, на глазах у тысяч зрителей…

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— … тогда твоя победа станет легендой. История о том, как Великий Князь лично вызвал дерзкого повара и растоптал его при всём честном народе. Об этом будут петь баллады. Это войдёт в летописи.

Я видел, как дрогнули глаза Всеволода. Он был тщеславен, и я бил именно в это место.

— Красивые слова, — процедил он. — Но меня не интересуют баллады.

— А что тебя интересует, Государь?

— Победа. Чистая и быстрая.

— Тогда тем более, — я пожал плечами. — Чем больше свидетелей, тем слаще победа. Разве нет?

Всеволод барабанил пальцами по подлокотнику. Оболенский рядом с ним чуть подался вперёд, и я поймал его настороженный, изучающий взгляд. Он чувствовал подвох, но не мог понять, где именно.

— Есть ещё кое-что, — сказал я и перевёл взгляд на Белозёрова.

Посадник вздрогнул, как будто его ткнули шилом.

— Еремей Захарович, — я обратился к нему по имени-отчеству, и это прозвучало почти дружелюбно. — Ты ведь понимаешь, что публичный турнир — это не просто зрелище?

Белозёров заморгал.

— Что… что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду деньги, — я откинулся на спинку и улыбнулся ему. — Большие деньги. Очень большие.

Белозёров смотрел на меня. В его глазах начинал разгораться знакомый огонек, который загорается у всех жадных людей при слове «деньги».

— Представь себе картину, — я заговорил мечтательно. — Тысячи гостей съезжаются в Вольный город со всего Севера. Удельные князья, бояре, купцы, ремесленники, простой люд. Все они едут смотреть на турнир века. И всем им нужно где-то жить, что-то есть, куда-то ставить лошадей.

Белозёров сглотнул. Я продолжал.

— Постоялые дворы забиты под завязку. Харчевни работают круглые сутки. Торговые ряды ломятся от покупателей, а городская казна собирает пошлины с каждой сделки, с каждой ночёвки, с каждой кружки эля.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Сколько это будет, Еремей Захарович? Прикинь в уме. Сколько золота упадёт в городскую казну за неделю такого праздника?

Белозёров открыл рот, потом закрыл. Его пальцы перестали теребить кафтан. Я буквально видел, как в его голове щёлкают костяшки, складываются столбики цифр.

— Много, — выдавил он наконец. — Очень много.

— Вот именно, — я кивнул. — А теперь представь, что всего этого не будет. Закрытый турнир на заднем дворе. Сотня гостей, которые приехали и уехали. Никаких толп и торговли. И пошлин тоже. Казна как была пустой, так и останется.

Я развёл руками.

— Твой выбор, Еремей Захарович.

Всеволод смотрел на своего посадника давящим взглядом. Он понимал, что я делаю, и пытался удержать Белозёрова одной только силой взгляда.

Но жадность оказалась сильнее страха.

Белозёров заёрзал на стуле. Промокнул лоб платком. Откашлялся. И наконец выпрямился, словно приняв решение.

— Государь, — голос его дрогнул, но не сломался. — Городу сие выгодно. Казна пуста, расходы велики. Мы должны… — он запнулся под взглядом Князя, но продолжил: — Мы должны делать открытый праздник.

Глаза Всеволода стали как два куска льда.

— Повтори, — сказал он тихо.

Белозёров побледнел, но не отступил.

— Городу нужны деньги, Государь. Открытый турнир их даст. Закрытый — нет. Да и государственная казна заработает. Разве плохо? Такое события раз в сто лет бывает. Да главное, что не война…

Несколько секунд Всеволод молча смотрел на своего посадника. Потом перевёл взгляд на Оболенского. Ревизор едва заметно покачал головой — спорить бессмысленно.

— Хорошо, — процедил Князь сквозь зубы. — Пусть будет открытый турнир. Место?

— В Посаде проведем. Там и места много, и земля не городская.

— Идёт, — рыкнул Всеволод.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

Первый раунд — за мной.

Оболенский выждал, пока Князь возьмёт себя в руки, и подался вперёд.

— Раз уж мы договорились о формате, — голос его был вкрадчивым, — давайте обсудим правила самого поединка.

Я кивнул. Самое интересное только начинается.

— Пять раундов, — продолжал Оболенский. — Пять поединков. С каждой стороны — по пять мастеров. Это мы установили ещё в трактире. Но есть один момент, который требует уточнения.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество.

— Один повар — один поединок. Выступил на арене — больше к печи не подходишь. Никаких замен и повторных выходов. Пять разных мастеров на пять раундов. Если кто-то нарушит это правило, то сразу проигрывает.

Он смотрел на меня, не мигая. Ждал реакции.

Я понимал, чего они добиваются. Они думали, что у меня нет пятерых мастеров и я рассчитываю выйти на арену несколько раз и вытянуть турнир в одиночку. Теперь они перекрывали мне эту лазейку.

Очень умно.

Жаль, что они ошибались.

Я нахмурился. Переглянулся с Михаилом Игнатьевичем. Тот едва заметно пожал плечами, изображая растерянность. Хороший актёр — недаром столько лет сидел в кресле посадника.

— Это… — я запнулся, будто подбирая слова. — Это серьёзное условие.

— Разумеется, — Оболенский кивнул с видом человека, который загнал дичь в угол. — Мы хотим честного соревнования. Пять мастеров против пяти мастеров. Без хитростей.

Я потёр подбородок. Тяжело вздохнул. Посмотрел в потолок, будто искал там ответ.

Всеволод наблюдал за мной с плохо скрываемым удовольствием. Белозёров тоже приободрился — ему нравилось видеть меня в затруднении.

— Пять разных мастеров, — повторил я медленно. — На каждый раунд — новый человек.

— Именно так, — подтвердил Оболенский.

Я помолчал ещё несколько секунд. Потом опустил плечи, как человек, который признаёт поражение.

— Ваша взяла, — сказал я с горечью в голосе. — Выбили у меня почву из-под ног. Я рассчитывал на другое, но… — я развёл руками. — Согласен. Один повар — один поединок.

Всеволод и Оболенский переглянулись. В их глазах сверкнуло торжество. Они думали, что только что выиграли важнейший раунд переговоров и лишили меня главного козыря.

Святозар сидел с каменным лицом. Иларион невозмутимо разглядывал свои ногти. Михаил Игнатьевич отвернулся к окну.

Князь и его ревизор только что собственными руками закрепили участие шестилетнего мальчишки в турнире. Оспорить это будет уже невозможно — правило установлено, руки пожаты.

Оболенский смотрел на меня своим изучающим взглядом. Бедняга. Он узнает правду только на арене, когда будет слишком поздно.

— Отлично, — Всеволод хлопнул ладонью по столу. — С этим разобрались. Что дальше?

Я позволил себе секундную паузу, чтобы стереть с лица горечь поражения и вернуть деловое выражение.

— Дальше — правила самих поединков, — сказал я. — И вот тут у меня есть предложение.

Оболенский чуть склонил голову, приглашая меня продолжать. Он снова был настороже — предыдущая «победа» его не расслабила.

— Теперь о самом интересном, — я откинулся на спинку стула. — О правилах поединков.

— Что с ними не так? — Всеволод приподнял бровь.

— Всё так, Государь. Просто я хочу сделать турнир по-настоящему зрелищным. Чтобы люди, которые приедут смотреть, увидели честную борьбу мастерства, а не соревнование кошельков.

Оболенский прищурился.

— Поясни.

— Охотно, — я подался вперёд. — Если дать поварам свободную тему, твои мастера, Государь, засыпят тарелки икрой, зальют трюфельным маслом, обложат золотыми листьями. Красиво? Да. Дорого? Безусловно. Но какое это соревнование? Это битва казны будет. Как можно оценить два разных блюда, без раскрытия их ключевого ингредиента?

Я обвёл взглядом стол.

— Зрители хотят видеть, как повар творит чудо из обычных продуктов. Как он превращает простое в великое. Вот это — настоящее искусство. Вот это заставит людей говорить о турнире.

Всеволод молчал, обдумывая мои слова. Оболенский постукивал пальцами по столу.

— И что ты предлагаешь? — спросил ревизор.

— Правило Основного Ингредиента, — я положил ладони на стол. — Каждый раунд объявляется один базовый продукт. Оба повара получают одинаковые корзины и готовят из этого продукта что хотят. Хоть суп, хоть пирог или десерт. Но основа — одна для всех. Никаких преимуществ и хитростей. Чистое мастерство.

— Какие продукты? — спросил Оболенский.

— Пять раундов — Пять Столпов Жизни, — я начал загибать пальцы. — Дары Воды — рыба и всё, что плавает. Дары Леса — дичь, грибы, ягоды. Дары Поля — мука, тесто, злаки. Начало Жизни — яйцо. Корень Земли — овощи.

Всеволод переглянулся с Оболенским. Ревизор едва заметно пожал плечами — мол, ничего страшного. Для столичных мастеров базовые продукты — не проблема. Они умеют работать с чем угодно.

Так они думали.

— Приемлемо, — кивнул Оболенский. — Мы согласны.

Я кивнул в ответ, не показывая удовлетворения. Теперь им придётся работать в жёстких рамках, где некуда спрятаться. Где базовый продукт должен сиять сам по себе.

— Теперь о сроках, — подал голос Михаил Игнатьевич.

Он отошёл от окна и сел за стол, положив трость поперёк колен.

— Турнир должен пройти через две недели, — заявил Всеволод. — Не вижу смысла тянуть.

— Две недели? — Михаил Игнатьевич покачал головой. — Государь, это невозможно. Мы не успеем подготовить площадку.

— Какую площадку? — Князь скривился. — Поставьте несколько шатров, и дело с концом.

— Несколько шатров для тысяч зрителей? — бывший посадник позволил себе лёгкую усмешку. — Трибуны, кухни, торговые ряды, гостевые дома — всё это нужно построить с нуля. Это не делается за две недели.

— Две недели, — вмешался Оболенский. — Этого достаточно.

— Недостаточно, — отрезал Михаил Игнатьевич. — Аглая Павловна Зотова уже разослала приглашения по всему Северу. Удельные князья, бояре, заморские гости — им нужно время, чтобы доехать. Три недели — это впритык даже для ближних земель. Дальние не успеют.

— И сколько же ты предлагаешь? — процедил Всеволод.

— Два месяца.

— Два месяца⁈ — Князь ударил кулаком по столу. — Ты издеваешься, старик?

Михаил Игнатьевич не дрогнул.

— Я называю реальные сроки, Государь. Если хочешь, чтобы на турнир приехали люди, достойные этого зрелища — изволь дать им время.

Торг начался.

Всеволод требовал две недели. Михаил Игнатьевич упирался на двух месяцах. Оболенский предлагал компромиссы, которые отвергались обеими сторонами. Белозёров молчал, но я видел, как он шевелит губами, подсчитывая что-то в уме — вероятно, прикидывал, сколько денег принесёт каждая лишняя неделя подготовки.

Я не вмешивался. Сидел, сложив руки на груди, и наблюдал.

Наконец Оболенский поднял руку.

— Месяц, — сказал он. — Ровно месяц на подготовку. Потом — неделя турнира. Это наше последнее предложение.

Михаил Игнатьевич посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул.

— Согласны, — сказал бывший посадник. — Месяц на подготовку, неделя турнира.

Всеволод скрипнул зубами, но промолчал. Месяц — это было больше, чем он хотел, но меньше, чем требовал Михаил Игнатьевич.

— Записывай, — бросил Оболенский молодому писцу в углу. Тот вздрогнул и схватился за перо.

— Открытый формат на Посаде, — диктовал ревизор. — Пять раундов по правилу Основного Ингредиента. Пять Столпов Жизни. Один повар — один поединок. Месяц на подготовку, неделя турнира.

Перо скрипело по бумаге.

— Что-нибудь ещё? — спросил Оболенский.

До этого глава Владычного полка сидел молча, разглядывая свои ногти, будто происходящее его не касалось, ноо теперь он поднял голову, и его выцветшие глаза остановились на Всеволоде.

— Судьи, — сказал он скрипучим голосом. — Мы ведь ещё не обсудили судей.

Оболенский напрягся. Он явно рассчитывал, что этот вопрос поднимут позже, когда у них будет время подготовиться.

— Судей выберет город, — быстро сказал Белозёров. — Гильдейские старшины, уважаемые купцы…

— Нет, — Иларион оборвал его одним словом.

Посадник осёкся.

— Судьями будут трое, — продолжал старик. — Первый — Патриарх.

Всеволод дёрнулся. Белозёров побледнел. Даже Оболенский потерял на мгновение свою невозмутимость — его брови поползли вверх.

— Патриарх? — переспросил Князь. — Вы… вы уже говорили с ним?

— Нет, но… — Иларион кивнул. — Владыка с радостью согласится почтить турнир своим присутствием.

Всеволод стиснул зубы. Патриарх — это фигура, с которой невозможно спорить. Чьё слово — закон для всей Церкви и доброй половины мирян.

— Второй, — продолжал Иларион, — Глава Гостиной сотни.

Оболенский закрыл глаза. Он понял.

Глава Гостиной сотни — это старший над всеми торговыми людьми столицы. Человек, который держит в долгах половину князей и контролирует потоки серебра по всему Северу. Ссориться с ним — значит остаться без денег и поставок.

— Он тоже согласился? — голос Всеволода был хриплым.

— Данила Петрович Елизаров уже отписал ему, — Иларион позволил себе тонкую улыбку. — Он приедет лично. Его очень заинтересовали… перспективы нового торгового пути.

Князь перевёл взгляд на меня. В его глазах плескалась ярость.

— Третьего судью выберем на месте, — закончил Иларион. — Из тех, кто приедет на турнир. При всём честном народе, чтобы никто не мог сказать, что его подкупили заранее.

Он скупо улыбнулся.

— Возражения есть?

Возражений не было. Да и какие тут возражения? Патриарх и Глава торговцев — это стена, которую не прошибёшь. Всеволод мог давить на местных купцов, мог запугивать гильдейских старшин, но эти двое были ему неподвластны.

Оболенский первым пришёл в себя.

— Хорошо, — сказал он ровным голосом, хотя я видел что он напряжён. — Патриарх, Глава Гостей и третий по выбору. Принимается.

Писец в углу торопливо скрипел пером.

— Теперь, — я решил, что пора вернуть разговор в практическое русло, — есть ещё один вопрос. Транспорт.

Белозёров, который всё ещё приходил в себя после удара Илариона, встрепенулся.

— Какой транспорт?

— Турнир в Посаде, — я начал загибать пальцы. — Гости живут в городе. Тысячи людей каждый день будут ездить туда и обратно. Кареты, повозки, телеги…

Я сделал паузу.

— Город встанет, Еремей Захарович. Улицы забьются так, что люди не смогут ни въехать, ни выехать. Это будет хаос.

Белозёров схватился за голову. Он только что сообразил, какую проблему мы создали.

— Господи… — пробормотал он. — Это же… это же катастрофа…

— Не обязательно, — я улыбнулся.

Посадник посмотрел на меня с надеждой утопающего.

— У тебя есть решение?

— Есть, — я кивнул. — Большие повозки с лавками. Вместительные, на двадцать-тридцать человек. Пускаем их по кругу — от городских ворот до Посада и обратно. Постоянный поток. Плата — мелкая монета с человека.

Белозёров моргнул.

— Повозки с лавками?

— Именно. Людям не нужно гнать свои кареты через весь город. Они садятся в повозку у ворот, доезжают до Посада, смотрят турнир, потом садятся в другую повозку и едут обратно.

Я видел, как в глазах посадника начинают крутиться золотые монеты. Он уже считал.

— Мелкая монета с человека… — пробормотал он. — Тридцать человек в повозке… сотни гостей… за неделю…

— Много, — подсказал я. — Очень много, Еремей Захарович.

Белозёров выпрямился. Страх и растерянность исчезли с его лица, уступив место азарту.

— Это золотое дно, — выдохнул он. — Это же… это же целое состояние!

— И всё — в городскую казну, — я развёл руками. — Ну, или в твой карман. Как договоритесь.

Всеволод смотрел на своего посадника с выражением человека, который наблюдает, как союзник переходит на сторону врага и ничего не может с этим поделать.

— Еремей Захарович, — я подался вперёд. — У меня есть предложение.

— Слушаю, — посадник весь обратился в слух.

— На этот месяц — перемирие. Никакой грязной игры. Ты не травишь мне курьеров и снимаешь мытные заставы, не задерживаешь телеги мытарями, не устраиваешь проверок. Я не мешаю твоим людям торговать на Посаде, хотя могу это сделать. Ты знаешь.

Белозёров прищурился.

— А что взамен?

— Открытый рынок, — я пожал плечами. — Честная конкуренция. Кто быстрее и вкуснее накормит народ — тот и заберёт кассу. Твои харчевни против моих. Без подлостей и ножей в спину.

Посадник думал недолго. Жадность победила осторожность — как я и рассчитывал.

— По рукам, — он протянул мне ладонь.

Я пожал её крепко.

Всеволод сидел молча, глядя на нас с каменным лицом. Оболенский рядом с ним тоже молчал, но я видел в его глазах работу мысли. Он понимал, что произошло. Князь только что потерял контроль над своим же союзником.

— Что ж, — Иларион поднялся из кресла, опираясь на посох. — Кажется, мы обо всём договорились. Писец, зачитай.

Молодой парень в углу откашлялся и начал читать дрожащим голосом:

— Открытый турнир в Посаде. Пять раундов по правилу Основного Ингредиента, Пять Столпов Жизни. Один повар — один поединок. Месяц на подготовку, неделя турнира. Судьи — Патриарх, Глава Гостиной сотни и третий по выбору из присутствующих гостей.

Иларион кивнул.

— Всех устраивает?

Всеволод молчал. Потом медленно поднялся.

— Устраивает, — процедил он сквозь зубы.

Он вышел первым, не прощаясь. Оболенский последовал за ним, бросив на меня изучающий взгляд. Белозёров замешкался на пороге, потом обернулся ко мне и кивнул.

Дверь закрылась.

Несколько секунд мы сидели в тишине. Потом Святозар хмыкнул и покачал головой.

— Ну ты и шельма, Сашка, — сказал он с уважением в голосе.

Михаил Игнатьевич рассмеялся с явным облегчением.

— Месяц, — сказал я, глядя в окно. — У нас есть месяц, чтобы построить арену, обучить команду и подготовиться к самому важному турниру в нашей жизни.

Иларион положил руку мне на плечо.

— Справишься, внучек, — сказал он. — Я в тебя верю.

Я кивнул.