Метро. Час пик. Я еду в сторону квартала Дефанс. Зажат между пассажирами. Рубашка пропотела. Закрываю глаза и пытаюсь создать ментальное пространство. Я оказался в поезде не потому, что мне куда-то нужно, а потому, что это наименее приятное и наиболее публичное место, которое смог найти. Эта поездка ранним декабрьским утром в толпе оправдывает ожидания.

Я жил один в Париже. Долгое время я почти ничего не предпринимал. Когда же все-таки решился сделать первый шаг на пути к преодолению своего горя, наброски моего путешествия начали обретать реальность, когда я наткнулся на одну особенно простую и эксцентричную форму терапии. Место, где я мог бы начать выплескивать эмоции на поверхность, – отказ от контроля, комическая встреча с горем.

В 2008 году датский смехотерапевт Лотта Миккельсен завела новый порядок: каждое утро, с понедельника по пятницу, в семь часов утра она заставляет себя смеяться – иногда стоя перед зеркалом в ванной, иногда заваривая чашку кофе. Миккельсен начинает говорить «ха-ха-ха» и продолжает до тех пор, пока не начнет складываться пополам от смеха. Я обнаружил, что для того, чтобы проделывать это на публике, требуется особая восприимчивость и принятие отказа от контроля – и это одна из основных идей смехотерапии. Другие люди решат, что вы сошли с ума, – но что с того?

Мои глаза закрыты, я пытаюсь придумать что-нибудь смешное, а также отгородиться от воображаемых реакций умеренно любопытных пассажиров. Смех не приближается. Вокруг меня легкий запах мочи и шуршание сумок и пальто, в вагон заходят все новые люди. Когда мы подъезжаем к станции «Тюильри», я готовлюсь громко крикнуть: «Ха-ха-ха». Глаза плотно закрыты. Ладони потеют. Вся ситуация выглядит нелепо. Самое смешное, что я могу придумать, – и единственное, что могу сделать, чтобы заставить себя рассмеяться, – это признать, насколько я глуп, как беспокоюсь по этому поводу и тот факт, что я вообще собираюсь это сделать. Факт в равной степени комичный и пугающий.

Мой рот остается закрытым.

«Ха-ха-ха, – думаю я. – Ха-ха-ха».

В 1999 году старшей сестре Миккельсен поставили диагноз «рассеянный склероз», и через год она скончалась; такой же диагноз был у брата ее тогдашнего парня, и тот умер через три месяца после сестры Миккельсен. Казалось, мир Миккельсен замкнулся вокруг нее. Столкнувшись с такой утратой, она поняла, что должна что-то предпринять.

Она жила в Копенгагене, когда познакомилась с одним специалистом по связям с общественностью, который только что вернулся из Индии с тренинга по «йоге смеха» и собрался открыть «клуб смеха» в своем таунхаусе, расположенном на фешенебельной улице с маленькими садиками. Вдохновившись идеей, Миккельсен создала собственную группу под названием «Телефонный клуб смеха», куда каждое утро звонили десятки людей, чтобы вместе искусственно смеяться. Члены клуба делали это по разным причинам. Одни – чтобы снять стресс, другие – чтобы справиться с депрессией, с горем, с непреодолимым чувством тревоги. Одни делали это перед зеркалом, включив громкую связь, другие – надев наушники во время прогулки с собакой. Некоторые рассказывали Миккельсен, что супруги и соседи решили, что они сошли с ума: хохочут после душа, хохочут, переходя улицу. Этот утренний ритуал настраивал Миккельсен и ее товарищей по клубу смеха не только на новый день, но и на беседы о прошлых и будущих утратах, открывая возможность чувствовать, плакать, а для некоторых – смотреть в лицо своему горю. Миккельсен говорит, что смех даже помог при рассеянном склерозе, с которым живет и она сама. «Люди подходят и говорят: „Я знаю человека с РС“ или „У меня РС“, и спрашивают: „Какое лекарство вы принимаете?“ – рассказывает она. – А я им отвечаю: „Ну, я принимаю смех!“»

Горе – это телесное переживание. Произнося надгробную речь на маминых поминках через несколько месяцев после ее смерти, я обнаружил, что мне столь же трудно управлять своей дрожащей рукой, сколь и произносить написанные слова. «Джема Гейл Делистрати… в возрасте пятидесяти пяти лет… родилась в Брукфилде, штат Иллинойс… младшая из трех сестер». Читая, я старался делать вдох и выдох, выдерживая четкий темп и сохраняя спокойствие. Если никто не может физически увидеть, что я скорблю, то, возможно, я и не скорблю. Дерево падает в лесу и так далее[67].

Мое собственное горе проявилось в организме самым непосредственным образом, и поначалу это означало агрессию – крики, плач. Но уже через несколько месяцев после смерти мамы это трансформировалось в физическую слабость. Я спал по одиннадцать часов в сутки, выдыхался на долгих прогулках, болел каждые два месяца. Первой моей реакцией была попытка бороться: я потренировался и пробежал марафон; занялся подниманием тяжестей в спортзале; пил протеиновые коктейли из большого пластикового шейкера с металлическим шариком, который стучал о стенку[68]. После года таких занятий я сдался. Что бы я ни делал, мой организм сопротивлялся.

Карла Браун с пониманием отнеслась к моей телесной усталости. Она – учитель йоги смеха и чемпионка мира по смеху 2023 года[69], добившаяся этого отчасти благодаря заразительности своего смеха, – тоже испытывала трудности с правильным дыханием и контролем над телом после смерти своей матери. За рулем у нее могло сдавить грудь и перехватить дыхание. По ее словам, тело физически отключилось, поддавшись горю, а смех оказался своего рода решением проблемы – он «метаболизировал» и «переваривал» горе.

Эрих Линдеманн стал одним из первых современных исследователей, признавших физическую природу горя. В 1942 году он работал в психиатрическом отделении Массачусетской больницы общего профиля в Бостоне. Когда 28 ноября в клубе Cocoanut Grove («Кокосовая роща») произошел самый смертоносный пожар в истории американских ночных клубов, где погибло почти пятьсот человек, Линдеманн обратил внимание[70] на то, что у людей, которые потеряли близких, наблюдаются телесные проявления горя – сдавленное горло, физическая слабость, тяжелые и постоянные вздохи, боль – даже тогда, когда они практически ничего не делали. Вызвать эти симптомы способно простое упоминание о погибших.

Теоретически смех может изменить ситуацию: раскрыть человека физически, освободить его от боли, скованности и хрупкости, которые могут возникать из-за горя.

Стив Уилсон[71] – американский «джойолог»[72] и клинический психолог. Как и многие психотерапевты, использующие йогу смеха, Уилсон обучает сотрудников соответствующим техникам и проводит индивидуальные сеансы йоги смеха, хотя добавляет нелепые кружения в надежде вызвать настоящий смех. (В «смеховом бизнесе» идет своеобразная полемика, где противопоставляются имитация смеха и поиск способов вызвать подлинный смех.) Например, в упражнении «Отряд „Ой-ой-ой“» Уилсон раздает людям, пришедшим на его семинар, красные клоунские носы. Он вспоминает, как говорил один раз слушателям: «Если что-то идет не так и у вас появляется чувство веселья в животе, а голос в вашем мозгу говорит „ой-ой-ой“, это сигнал, что вы сейчас можете либо рассыпаться, либо собраться. Надевайте свое снаряжение. Я никогда не называю это клоунскими носами, я всегда называю их „снаряжением“».

Поначалу меня смущала эта уверенность в том, что смех может помочь не только в горе, но и в тревоге, печали, даже при рассеянном склерозе – всего не перечислить. Это походило на мошенничество. Но разве не все по-настоящему радикальные идеи сначала отвергаются, а потом становятся мейнстримом? Во всяком случае, я себе говорил именно это. И успех действительно был. Махариши Махеш Йоги[73], с которым недолго сотрудничали Beatles и который стал известен миру как «хихикающий гуру», создал целую империю, стоимость которой, по некоторым оценкам, превышает 3 миллиарда долларов[74]. Востребованные современные смехотерапевты, похоже, тоже неплохо зарабатывают: компании Hewlett-Packard[75], IBM[76] и Volvo[77] нанимают их для поднятия трудовой морали и производительности сотрудников. Актриса Голди Хоун рассказывала[78], как смехотерапия изменила ее жизнь.

Так ли это на самом деле?

Хотя существуют научные данные о физиологических эффектах смеха[79] – например, расслабление мышц, улучшение кровообращения и высвобождение эндорфинов, исторически известнее (а для некоторых практиков и убедительнее) отрывочные единичные свидетельства эффективности смеха.

В Книге Притчей Соломоновых сказано: «Веселое сердце благотворно, как врачевство»[80]. Знахари из племени чероки[81], чтобы прогнать духовную или физическую болезнь, иногда устраивали танцы в масках – сложные представления с комическими элементами. В начале XIV века французский хирург Анри де Мондевиль писал[82], что юмор – в том числе прослушивание шуток и глупых историй – помогает пациентам выздороветь. «Пусть хирург позаботится, чтобы весь распорядок жизни пациента оказался радостным и счастливым, разрешив родственникам и друзьям веселить его и рассказывать шутки», – писал он в своем трактате «La Chirurgie» («Хирургия»). В XVI веке Мартин Лютер говорил[83] тем, кто приходил к нему в подавленном состоянии, что им будет полезно провести время в кругу друзей и близких, которые умеют шутить. А в начале XIX века английский поэт лорд Байрон, как утверждают, назвал смех «дешевым лекарством». Возможно, эта апокрифическая цитата сыграла свою роль в появлении известного клише, что смех – это не только недорогое, но и самое лучшее лекарство.

Но по-настоящему смех как терапия[84] стал применяться только в 1964 году, когда американскому журналисту Норману Казинсу[85] диагностировали анкилозирующий спондилоартрит и коллагеновую болезнь; он испытывал сильные боли в спине, и у него почти парализовало конечности. На тот момент ему было всего сорок девять лет, и он работал редактором еженедельного журнала Saturday Review, ныне не существующего. По словам Казинса, его врач считал, что шансы на полное выздоровление составляют 1 к 500.

Казинс решил, что вопреки всем ожиданиям[86] сможет победить болезнь. Он поселился в гостиничном номере и разработал собственный план лечения, который включал в себя вливание витамина С через капельницу и сеансы смеха, во время которых он читал смешные фрагменты из книг Эдвина Брукса Уайта и смотрел эпизоды из американского шоу «Скрытая камера» и фильмы братьев Маркс. По словам Казинса, это сработало.

«Я сделал радостное открытие, что десять минут искреннего хохота обладают анестезирующим эффектом и дают мне как минимум два часа безболезненного сна, – написал он в специальном отчете[87], опубликованном в 1976 году в журнале New England Journal of Medicine. – Когда обезболивающий эффект смеха ослабевал, мы снова включали кинопроектор, и нередко это приводило к еще одному периоду сна без боли».

После выхода статьи карьера журналиста пошла в гору. Казинс написал книгу-бестселлер[88], по которой сняли фильм[89]. Когда он находился на пике популярности, возникло новое медицинское направление, изучающее взаимодействие иммунной и нервной систем и психологических процессов, названное психонейроиммунологией[90]. В наиболее многообещающих исследованиях в этой области смех связывается с укреплением иммунной системы и повышением устойчивости к физической боли[91] (хотя другие исследования оспаривают некоторые из этих утверждений[92]).

Действительно, не все верили в излечение смехом. Арнольд Релман, который стал редактором New England Journal of Medicine спустя год после публикации статьи Казинса[93], рассказывал Washington Post[94]: «У меня двоякое мнение о мистере Казинсе. Я согласен с основными истинами, которые он излагает, но меня беспокоит, что многое из того, что он рассказывает, похоже на антинаучный, иррациональный подход к медицине, который стремится повернуть время вспять».

Так или иначе, но психотерапевт и художница[95] Аннетт Гудхарт разглядела выгоду в том, что продавал Казинс. «Знаменитый человек собирался прославить смех[96], – говорила она в 1988 году в интервью журналу Science of Mind, – а я располагала богатым клиническим опытом и информацией». В конце 1960-х и в 70-е годы Гудхарт (это ее настоящая фамилия[97]) занималась разработкой техник смеха[98]. Один из ее любимых методов – «медитация подмигивания», когда вы постоянно подмигиваете кому-то, пока это не рассмешит вас обоих. Она также придумала упражнение, в котором нужно добавлять «хи-хи» ко всему, что вы произносите, особенно к наиболее серьезным заявлениям: «Скажите мужу: „У меня сегодня утром важное заседание совета директоров… хи-хи“, – советует Гудхарт. – Признайтесь подруге: „Мои дети сводят меня с ума… хи-хи“. Скажите: „Жизнь конечна… хи-хи“». (Своей парусной лодке Гудхарт также дала название «Хи-хи».)

После успеха Казинса Гудхарт увидела[99] потенциал смехотерапии. Она позвонила в Калифорнийский университет и спросила, не разрешат ли ей вести курс. Она вспоминает, что задала вопрос: «Как вы смотрите на семинар по смеху?» – а ей в ответ засмеялись. «И этот смех оказался заразительным?» – спросил ее интервьюер. «Да, – ответила Гудхарт. – Теперь неожиданно этой темой заинтересовались массы людей».

Гудхарт – которая умерла в 2011 году, но и по сей день вдохновляет таких смехотерапевтов, как Миккельсен, – положила в основу своих семинаров в колледже идею[100] о том, что люди в основном подавляют свои эмоции, не умея смеяться или плакать так, как следовало бы, и это способствует возникновению физиологических и психологических проблем. Миккельсен согласна с этим, утверждая, что в ее родной Дании, а также в США и Великобритании, где она сейчас живет, смех и слезы неотступно регламентируются окружающими, особенно в детстве, и в результате мы подавляем их на протяжении всей своей жизни. «Мы слышим такие фразы, как „Ты уже достаточно плакала по этому поводу“. Или „Ты слишком много смеешься, не так уж это смешно“. Или вот эта фраза: „Перестань реветь, или у тебя будет повод пореветь“, – объясняет Миккельсен. – Из-за этого люди меняют свое самовыражение».

Чтобы устранить эти барьеры на пути к восприимчивости, Гудхарт советует, чтобы человек, испытывающий психологическую боль, например горе, потратил время на достижение катарсиса, выделив время на то, чтобы выплакаться. По ее словам, чтобы быть настолько открытым в своих эмоциях, требуется значительное количество смеха – как для того, чтобы открыть свое тело для восприимчивости, так и для того, чтобы вернуть его в нормальное состояние. Гудхарт говорит, что мы должны находить время для того, чтобы больше смеяться – гораздо больше, возможно, по пятьсот раз на дню. «Мы знаем, что четырехлетние дети смеются по пятьсот раз в день, в то время как средний взрослый – всего пятнадцать, – утверждает она. – Если бы мы могли смеяться так же часто, как четырехлетние, у нас были бы такие же частота сердечных сокращений и кровяное давление, как у четырехлетних».

Смех и слезы – это не противоположности[101], а «непрерывный процесс», утверждает Гудхарт. Вы смеетесь до слез или плачете, пока не засмеетесь. Подойдет и то и другое. Курт Воннегут пришел к выводу[102] о том, что смех и слезы – всего лишь разные выражения одной и той же эмоции. «Сам я предпочитаю смеяться, поскольку после этого проще приводить себя в порядок», – заметил он.

Мне нравится образ горы. Вам следует прокладывать свой путь наверх с помощью смеха – открывая себя, снимая запреты. Затем на вершине вы должны расплакаться, скатиться вниз по склону и вернуться в нормальное состояние. Делайте это снова и снова, пока – в соответствии с извращенным «Правилом десяти тысяч часов» Малкольма Гладуэлла[103] – не добьетесь регулирования. Мало кому даны способности смеяться в течение такого времени, поэтому нам нужно ежедневно упражняться в смехе, симулируя его, пока он не превратится в настоящий.

Мне это кажется верным – особенно в отношении того странного чувства, которое сопровождает симулирование слез и смеха. Дойти до того, чтобы составить расписание – организовать телефонные звонки, приказывать себе смеяться в поезде, – это, конечно, странно, но для меня такой метод оказался продуктивным. Это было «лечение», которое я мог планировать. (Календарь iCal[104]: Повторение: Ежедневно: «Лечить горе смехом».) Это походило на тренировку: тело сводится к какой-то машине, к ее отдельным частям – забота не только о разуме, но и о теле.

Смех, похоже, раскрывает людей и в психологическом плане. В 2020 и 2021 годах Донна Уилсон[105], профессор сестринского дела из Альбертского университета, опросила нескольких канадцев, потерявших близких людей в течение двух предыдущих лет. Она хотела понять, какие разговоры или ситуации провоцируют горе, и выяснить, что может помочь людям встречать его лицом к лицу, а не замыкаться в себе. Уилсон обнаружила, что, как правило, помогает юмор, поскольку он побуждает людей одновременно задуматься о своем горе и быть честным по отношению к нему. Правда, иногда он приводит к печали, напоминая о том, чего человек лишился, – о чувстве юмора умершего человека. По словам Уилсон, смех также служит механизмом сплочения для одиноких скорбящих: это оказалось верно для многих мужчин, с которыми она столкнулась в ходе своих исследований. Совместный смех «определенно стоит рекламировать в качестве метода самопомощи», утверждает Уилсон.

Напрашивается вопрос о том, где проходит граница между смехом как инструментом отрицания и смехом как инструментом участия. Шутка в период скорби – это способ объединиться с другими или это инстинктивная реакция, способ избежать размышлений о серьезности наших переживаний? Предположительно понемногу и того, и другого. Уилсон, канадка ирландского происхождения, вспоминает, как присутствовала на каких-то похоронах в Ирландии, где дети покойного подшучивали над ним. «Это совершенно не выглядело неуместным, – говорит она. – На самом деле было бы неуместно, если бы вы не привнесли немного веселья и не попытались облегчить бремя и помочь людям пережить тяжелое время».

Заинтересовавшись, как может выглядеть профессиональный сеанс смеха, я попросил Карлу Браун провести для меня небольшую сессию. Она находилась за границей, поэтому мы использовали Zoom. Было около девяти утра. Ее лицо на экране появилось, когда я сделал кофе в кофеварке Bialetti и устало сидел, ожидая, пока подействует кофеин.

«Встаем», – сказала Браун. Я последовал ее примеру и начал раздражать своего соседа снизу, подпрыгивая на деревянном полу. «Итак, горе, – объясняла Браун, пока я следом за ней размахивал руками и крутил плечами, – запирает эмоции в теле». Она велела мне приподниматься на носках, опускаясь так, чтобы пятки стучали по полу.

Она остановилась и уставилась вдаль. Велела мне смягчить взгляд и вернуть тело в состояние покоя. «Когда мы переживаем утрату и горе, очень важно подружиться с телом, потому что тело чувствует горе так же, как и разум, – сказала она. – Так, вот вы чувствуете свое тело, вы чувствуете движение энергии, оно нейтральное, да, у нас сейчас просто нейтральный опыт».

Глубокий вдох. Размеренное дыхание. Поднять руки вверх, затем выдохнуть и опустить их вниз.

Затем мы перешли к смеху. Браун предложила взять ручку и засунуть между губами, чтобы «задействовать мышцы улыбки». Я так и сделал, и мы начали заставлять себя смеяться. Мы поднимали руки вверх и имитировали плач, наклоняя голову к полу, а затем имитировали смех, выпрямляясь. Вниз – плач, вверх – смех. Затем упражнение «смех дровосека» – освобождение диафрагмы. Ноги на ширине бедер. Колени слегка согнуты. Руки сцеплены. Вдох. Потянуться вверх. Затем я с силой опускаю сцепленные руки к полу, словно держу топор и колю дрова, и выкрикиваю: «Ха!» Еще раз. И еще раз. Мне показалось, что Браун начала смеяться более искренне. Я тоже. «Ха!» – восклицаю я.

Появилось чувство освобождения, и, когда мы наконец вернулись к покою и снова нормально задышали, положив руки на грудь и на живот, чтобы ощутить дыхание, мне захотелось достигать такого телесного катарсиса каждое утро. Вот только кричать и сотрясать пол… Меня также привлекла простота одного из предложений Миккельсен: смеяться перед зеркалом каждый день – пока либо смех не одолеет, либо слезы. И – если это вам по силам – может быть, чтобы по-настоящему сбросить смущение и напряжение, стоит посмеяться в людном месте – например, в переполненном вагоне метро?

Миккельсен не считала смех одноразовым инструментом для решения проблемы горя, вызванного потерей сестры, но он заставил ее задуматься. «Часто люди не позволяют себе смеяться, потому что знают, что это накладно, – говорит она. – Начав смеяться, вы открываете доступ к другим эмоциям».

Многие из нас все сильнее отстраняются от своего тела, от своих чувств. Тот факт, что подавление горя является нормой, не должен вызывать удивления, хотя это и противоречит нашим интересам. Смеяться – значит начать исправлять ситуацию. «Если начать смеяться, могут всплыть гнев, печаль, горе и все то, с чем мы еще не справились, – поясняет Миккельсен. – Иногда нужно посмеяться, чтобы выпустить все это наружу».

Мы приближаемся к деловому кварталу в конце линии, и в поезд набивается все больше народу.

– Ха-ха-ха, – тихонько говорю я.

У многих пассажиров наушники, и они меня не слышат, однако несколько человек с интересом смотрят в мою сторону.

– Ха-ха-ха, – повторяю я немного громче. – Ха-ха-ха.

«Это довольно забавно», – наконец-то способен подумать я, когда мы притормаживаем перед следующей станцией. То, что я делаю, настолько глупо, настолько выходит за рамки моей зоны комфорта, настолько непохоже на мое обычное поведение, что я начинаю сваливаться в искренний смех, в беззаботность, в отказ от контроля на несколько мгновений.

Я действовал не так упорядоченно и последовательно, как профессионал вроде Миккельсен, но после попытки в метро я пробовал смеяться по-настоящему. Я почувствовал себя рекламным агентом одной из этих дешевеньких книг по самопомощи с лозунгами типа «Маленькие изменения. Большие результаты!» Но это действительно сработало – по крайней мере в том смысле, что дало мне возможность обзавестись системой, позволяющей быть более открытым с собой, принимать физическую реальность горя и легче переносить моменты боли утраты.

Признаться, моя смехотерапия была довольно ограниченной и относительно простой – возможно, именно поэтому я поначалу не принимал ее всерьез. Но она заложила основу для поиска расширенных возможностей, способных оказаться более сложными и мучительными. Я все еще был одинок в своем горе. Я все еще не знал, что делать с собой, и полагал – надо думать, справедливо, – что другие тоже не имеют особого представления, что делать со своими горестями.

Но теперь я смеялся. Сначала понарошку, затем постепенно по-настоящему. Это вселяло надежду. Потому что давало хоть что-то. Это было начало, первый шаг в прорву все более и более причудливых «лекарств» от горя. Большинство людей в поезде не обращали на меня внимания, даже когда я смеялся все громче и громче. У них хватало своих забот, а мне предстояло еще многое узнать после того, как я сошел на конечной станции, не имея абсолютно никаких причин оказаться на ней, кроме самой поездки.