Прошло три месяца. Николай вернулся из Сан-Франциско, где провел в прибрежном доме мужа матери чуть больше трех недель. Ему нужно было прийти в себя после больницы и последствий перенесенной травмы, которая оказалась серьезной. Он вроде бы полностью оправился, хотя травма то и дело давала о себе знать – каждый день, ближе к вечеру, начинались неприятные покалывания в затылочной части. Когда он поднимал руку и начинал растирать кожу чуть выше верхнего позвонка, перед глазами непроизвольно вставали сцены того, последнего вечера, проведенного в квартире Вениамина Волкова. Там он пытался найти письмо Андрея Огнева, самое последнее письмо, послужившее причиной сердечного приступа знаменитого писателя, но, так ничего и не отыскав, потерял сознание. Нашли его ночью на том самом месте, где двадцать лет назад обнаружили мертвым Вениамина Волкова.

Даниил поднял тревогу. Исаев, не дозвонившись до Николая, отправился к Василисе. Вместе они вызвали «Скорую» и полицию. Если бы Николай пролежал в квартире до утра, возможно, его бы уже не было в живых.

В сентябре состоялся показ фильма о Волкове. Никаких упоминаний о деле Андрея Огнева в нем не было. Рассказывали о семье писателя, о его творчестве, о деле маньяка Радкевича, даже маньяк Радкевич давал интервью в этом фильме (Даниил, которому после выхода фильма предложили остаться в команде Краснова ассистентом, ездил в колонию по заданию телевидения вместе с Артемом Абрамовым).

В фильме много раз появлялся Константин Волков. Он вспоминал брата, маму, отца, вспоминал послевоенные годы. Рассказывал о том, как арестовали и расстреляли отца в начале 1950-х. О Вениамине он говорил комплиментарно, обдуманно подбирая каждое слово. Василиса вспоминала о детстве, о том, как ездила с отцом на прогулки в Павловск и Пушкин, как он приобщал ее к чтению литературы. Все, что могло нарушить тот порядок, который уже сложился вокруг фигуры Волкова, было опущено. Безупречная конструкция под названием «Вениамин Волков» была сохранена и защищена от вандалистских поползновений Краснова.

В титрах Краснов значился режиссером фильма, хотя от его труда не оставили практически ни одного кирпичика. Когда состоялась премьера, он лежал на больничной койке и безэмоционально воспринимал происходящее вокруг. Вскоре после юбилея брата Константин Волков получил правительственную награду за вклад в развитие науки и образования, а самому Вениамину Волкову был заложен памятник, который должен был появиться перед его домом на Ждановской набережной примерно через год с небольшим.

* * *

Николай вернулся в Петербург, когда осень уже плавно перетекала в зиму, но дни еще стояли солнечные. На следующее же утро после приезда он отправился к Василисе. Когда они вдвоем шли по коридору ее квартиры в гостиную, он увидел Александру Генриховну. Она сидела в своей комнате все в той же застывшей позе, молчала и смотрела в окно. Там, под порывами ветра в Михайловском саду, сгибались деревья, на небе быстро плыли облака, солнце то заходило, то выглядывало, обрызгивая своими золотыми красками купола Спаса на Крови.

Глядя на эту пожилую женщину, Николай, сам не понимая почему, вспомнил о своих часто возникающих в последнее время мыслях – сделать фильм о ленинградских рок-музыкантах конца 1980-х. Ему часто снилась сцена из фильма «Игла». Та самая, когда к Цою подходит некто темный, незаметный, в шляпе, просит прикурить и бьет его ножом в живот. Неизвестный закуривает, протягивая к своему лицу слабеющую руку Цоя. Уходит. Цой сначала опускается на заснеженную землю, но все же находит в себе силы, поднимается и медленно бредет по освещенной фонарями аллее. Куда-то вперед, в неизвестность.

Он не думал снимать фильм именно о Цое. Он просто хотел снять фильм о том времени. Словно хотел докопаться до сути – что же он там упустил? Что же он оставил там, что не давало до сих пор покоя? Не было ли это с его стороны тоже восхищением, удивительной мечтой, которая впоследствии привела к войнам, гибели людей, воровству, обнищанию, народному возмущению, бесконечным революциям, которые охватывали теперь не только Россию, но уже практически весь мир?

Николай в последнее время все отчетливее ощущал эту неустойчивость, эти колебания, эти бесконечные нарушения реальности. Все это происходило попутно тому, что он привык считать буквальной реальностью.

Люди меняли мнения, люди лгали, люди, возможно, порой говорили правду. Предметы меняли облик, продукты портились, деревья то зеленели, то желтели, то становились белыми. Стены домов то трескались от жары, то были залиты потоками воды. Вода в Неве то медленно текла, то застывала.

Раньше он сам попадал то под влияние мамы, то под влияние отца, то друзей по классу, то под влияние Нины. Сегодня же он оказался совсем один. Он впервые ощутил свою субъективность или даже субъектность. Нет, не то самое ложное ощущение солипсизма, что ты никому ничего не должен, а именно осознание самого себя, принятие того, что ты действительно существуешь, что ты живой, что ты не часть чьей-то иллюзии или игры. На него впервые никто не влиял.

Он ощущал, что Волков был для него каким-то особым примером. Он не старался влиять. Он только показывал. Николай сам расшифровывал то, на что ему указывал Волков. Николай понял, что Волкову удалось отделиться от бесконечной цепочки зла. Он вырвался. Он преодолел и деда, и отца, и брата, а возможно, и многих других, кто был до всего. Он стал отдельной личностью – сингулярностью. Той самой, рожденной совсем не здесь. Он осознал, что подобное приземляющее, не дающее подняться над землей влияние существует. В своих книгах он показал человека-объект, человека-жертву. Он предупредил о самом главном – о том, что человек может и, возможно, должен найти самого себя – как в толпе, так и в запутанных комнатах самого себя. Должен – чтобы не стать объектом.

И Андрей Огнев был таким же, как Волков. Он тоже это понял. Хотя они были друзьями, любили друг друга, они смогли оторваться друг от друга, стать самими собой, но одновременно и создали друг друга. Каждый из них ушел, оставив после себя тот самый мостик, о котором говорил Ницше, тот самый мостик, над которым долгие годы размышлял Андрей. Андрей помог оторваться и пойти по мосту Вениамину, а Вениамин помог это сделать самому Андрею. Они спасли друг друга. Они стали больше, чем просто тела, оживляемые физиологией. Они стали – душой.

И теперь он, Николай Краснов, ощущал их буквально. Они были живыми. Они были бессмертными. Книги, созданные Вениамином, а также всеми теми, благодаря кому они были написаны, помогали и Николаю почувствовать прочность. Осцилляция (между только земным либо только неземным, между только прошлым или только будущим) уходила, растворялась. На ее месте возникал твердый дуализм – соединение идеального и материального, трансцендентного и земного. Восприятие мира – как Всего, как единого. Он чувствовал эту новую силу. И только от него самого, от Николая Краснова, зависело, сможет ли он стать таким же, как они. Сможет ли он пройти по тому самому мосту, осознавая, что идет сам, в то время как рядом одновременно идут и другие? Сможет ли он оставить после себя своего Сверхчеловека?

* * *

– Администрация Петербурга выкупила у меня квартиру отца, – сказала Василиса, разливая чай в гостиной.

– И что теперь там будет?

– Музей.

– Интересно… А что-нибудь там нашли, что-нибудь особенное? Не знаете?

– Вы о письме? – спросила Василиса, передавая Николаю чашку.

– Да.

– Нет. Ничего не нашли. Была там пара листов, видимо, с планами отца написать новый роман… Я так поняла, что он хотел написать о себе, о дяде Константине, о дедушке, об Андрее Огневе. Еще о той девочке из Ташкента… Помните?

Николай кивнул в ответ.

– Хотел эту книгу сделать завершающей, – продолжила Василиса. – Провести цепочку через нашу семью. Я нашла там запись о себе. Он называл меня «дочерью Андрея Огнева, которая по чистой случайности родилась от него».

Василиса грустно улыбнулась.

– Вас это расстроило? – спросил Николай.

– Ничуть. Я и так это знала. Да. Я всегда знала, что он так думал. Это всего лишь еще одно подтверждение. Он болел этим. Он умер из-за этого. Тот, кто написал анонимку на Андрея, в итоге убил моего отца. Это медленное убийство, которое совершалось в течение многих десятилетий. Это что-то вроде замедленной химической реакции, которая в определенный момент обязательно закончится тем, чем и должна закончиться.

– Но кто же это был, Василиса?

Она пристально посмотрела на него:

– Не знаю. И никогда не узнаю. Это все, кто был рядом, и одновременно никто из них…

Николай взял чашку и уставился на темно-коричневую поверхность колышущегося чая, над которым поднималась едва заметная струйка пара. Перед глазами возник образ того безликого человека с крепкими мускулами, который, ударив Николая по голове, медленно уходил в сторону двери. Удалось ли ему забрать то письмо? Что было в том письме? Удалось ли ему уничтожить следы этого невидимого и бесконечного преступления, совершенного неведомо кем? Все это теперь навсегда осталось зыбкой, противоречивой неизвестностью. А самое главное, преступлению этому еще было суждено продолжаться и продолжаться, даже если сам преступник и его жертва давно покинули этот мир.

– Я все хотел спросить… А кем был тот человек с фотографии? Тот, что пил квас?

– А… – улыбнулась Василиса. – Его фамилия Михайлов. Я это помню точно. Он был музыкантом. Кажется, альтистом. Работал в Мариинском, то есть тогда Кировском. Лично знал того артиста балета, который покончил собой. Собственно, он и рассказал отцу эту историю, посвятил в детали. С него, можно сказать, все и началось. Настоящая литературная судьба отца.

– И где он сейчас?

– Он давно эмигрировал. Еще в конце 1980-х. Куда-то в Германию или Америку. Не помню.

Краснов сосредоточенно посмотрел на Василису.

– А ту запертую комнату открыли? – поинтересовался он.

– Нет. Что-то мешает изнутри. Откроют. Когда-нибудь откроют.

– Да… Странное что-то творится с этой комнатой, – усмехнулся Николай, делая глоток.

Василиса улыбнулась в ответ.

– А что же там было раньше? – спросил Николай. – Может, скажете? Ведь теперь все позади…

– Позади? Вы так думаете? – хитро прищурилась Василиса.

– Конечно… В каком-то смысле – да.

– Там была комната моей бабушки. Она жила в ней с того самого дня, как расстреляли деда. Сами понимаете, меня еще не было на свете. Потом, когда я родилась, она практически не выходила оттуда, погрузилась в свои воспоминания, дверь почти никогда не открывала и не позволяла заходить туда. При этом, если вы помните, дедушка обходился с ней весьма бесцеремонно и вообще был неоднозначной личностью. А она, оказывается, его любила. Да так сильно, что после его расстрела ее жизнь практически остановилась. Когда бабушка умерла, отец не раз запирал меня в этой комнате из-за какой-нибудь провинности. Я сидела там часами и боялась пошевелиться. Мне все мерещились какие-то тени… какие-то мертвецы… скелеты… чудовища… Чего только не приходит в голову в детстве.

Василиса ненадолго прервалась, затем продолжила:

– А деньги, которые выдало государство за квартиру, частично пошли на обучение Игоря. Он уехал в Германию вместе с Артемом.

– И что же Игорь? Доволен?

Василиса улыбнулась:

– Не знаю… То жалуется, то говорит, как все круто. Замечает, что в Европе люди тоже переезжают из страны в страну в поисках лучшей доли. Тоже протестуют. Тоже вечно чем-то недовольны. И ценности все те же, что и у нас, – материальные… Банки, кредиты, торговые центры, скидки, распродажи. Все как здесь… Он изучает математическую лингвистику, искусственный интеллект. Но и философию не оставляет. Ездил в Париж слушать лекции того философа. Он преподает в Сорбонне. Игорь говорит, что не совсем с ним согласен. По поводу того, что Бог еще не родился. По его мнению, Бог либо рождается множество раз, обновляется, либо существует изначально и бесконечно. Если, мол, человек считает, что Бог умер, то он как бы отрицает самого себя, ибо Бог создал мир, в котором живет человек, значит, и самого человека в этом мире. А человек, созданный Богом, создает Бога своими же мыслями. Это взаимодополняемый процесс. Остановить его невозможно. Этот вечный процесс (Всего и Всех) и есть Создатель, вечный, бессмертный Бог. А если человек отрицает бесконечную жизнь Бога (неотъемлемой живой части созданного им же творения), то и мир, в котором живет человек, либо ущербный, утративший жизненную силу (пустышка, симулякр), либо Творец, который его создал, умер вместе с тем миром, в котором живет человек, творящий Бога своими же мыслями. Значит, тогда и человек не существует. Но… Это лишь восприятие тех людей, которые так считают. Которые не создают, а убивают Бога своими мыслями (одновременно, кстати, подтверждая этим мыслительным актом его неизбежное существование). Другие же люди – это другие, как он говорит, вселенные. Они думают иначе. Их мир существует. И Бог жив – в них самих и в мире, который он создал… Их скорее интересует, зачем Бог создал мир и кто стоит за Богом?

– Да. Красивая теория… Эти его люди-вселенные напоминают планеты Маленького принца у Сент-Экзюпери. Я же вам говорил. Пусть сам все поймет.

– Я тоже так решила. Это его жизнь. Что бы я ни сделала – запретила бы, не запретила бы, – я в любом случае ответственна за последствия. Это неизбежно. Но в данном случае я лишь согласилась с его собственным желанием.

– Да. Это его жизнь.

– А что с Верой? – с тревогой в глазах спросила Василиса.

– Мы перевели ее в другую школу.

– А та девочка поправилась?

– Уже вышла из больницы. Вроде бы пока все благополучно. Должен состояться суд, чтобы определить размер компенсации. Но я готов заплатить сколько нужно.

– Да… Страшная история… Что творится с нынешними детьми…

– Да ничего нового. Все идет с человеком так, как во все времена. Вот только само время стало другим. А человек – частица времени. Вибрирует, перемещается по его волнам, меняется в зависимости от заданного направления, ловит сигналы…

– Так каким же оно стало?

– Сложно сказать… Во всяком случае, это не то время, в которое так хотелось бы попасть.

Василиса смотрела на Николая во все глаза:

– Да. Вы правы. Это совсем не то время. Мы словно промахнулись… Или все неправильно поняли…

Она встала, прошла к книжным полкам и взяла какую-то книгу в яркой обложке. На ней был изображен человек, чье лицо было перечеркнуто увеличенным в размере перочинным ножом. Вернулась к дивану и протянула книгу Николаю.

Это был Вадим Радкевич. Книга называлась «Моя версия».

– Они все-таки опубликовали это? – воскликнул Николай, взглянув на Василису.

Она кивнула в ответ.

– Вот еще одно подтверждение моих слов, – тихо сказал Николай, проводя рукой по обложке. – Тогда, в 80-е и 90-е, говоря о том, что мы хотим перемен, мы подразумевали совсем другое… Ведь правда?

Василиса смотрела на него тяжелым, неженским взглядом:

– Да… Мы подразумевали совсем другое. И Петя подразумевал совсем другое, перед тем как уехал в Чечню. И многие другие, кого сегодня нет среди нас, подразумевали совсем другое. Но надо жить… Надо жить дальше… Несмотря ни на что. И вопреки всему, даже той реальности, которую кто-то создал не для нас.

Николай пристально смотрел на нее, она тоже смотрела в его глаза. Он отражался в ее радужных оболочках, она – в его. Потом они оторвались друг от друга, повернули головы и стали вглядываться туда, на тот берег канала.

Николай подумал, что в эту минуту из своей комнаты Александра Генриховна так же молча смотрит в том же направлении.

Солнце опять вырвалось из-за туч, окрасило мозаику на порталах Спаса на Крови в ярко-розовое. Вот оно осветило изображение Девы Марии с Младенцем Иисусом на руках. Иисус улыбался и тянул руки ко всем, кто смотрел на него. Дальше луч заскользил по фасадам и вспыхнул прямо над головой Иисуса в белом одеянии. Иисус поднял руку, благословляя всех, кто направлял взгляд на него. Потом луч завибрировал, засверкал, замер и погас недалеко от изображения распятия.

Затем солнце стало пробираться сквозь стены и окна собора. Оно отыскало небольшое окошко, пролилось внутрь и потекло по иконам и мозаикам все дальше и глубже. Там, где луч снова стал твердым и ярко засветился на одной из икон северного киота, стояла в зеленой траве Мария Магдалина. Она была совсем не такой, какой ее изображали итальянские и голландские художники периода Возрождения. Написал ее на рубеже XIX и ХХ веков художник Бодаревский. Она была худенькой, угловатой, в скромном голубом плаще с капюшоном и в коричневом платье. Она вся была погружена в раздумья, стоя перед белым цветком. Цветок тянул к ней свою чашечку и свои листки. Она подалась всем телом к цветку. Это движение вело к соприкосновению, которое – вполне вероятно – могло стать буквальным.