Способность к ничегонеделанию – особый талант. Сам я им, увы, обделен, но знавал нескольких человек, обладавших этим даром в высочайшей степени, как, например, один из моих здешних писцов. Подобные люди, стоит им только захотеть, способны сидеть или даже стоять час за часом, не занимаясь ничем вообще и ни о чем не думая. Глаза их при этом открыты, круговорот перед собою видят прекрасно, но… точно так же видят круговорот глазки картофелин.

Нет, я серьезно: глаза их все воспринимают, однако для обладателя глаз это ровным счетом ничего не значит. Шелк однажды сказал, что мы словно человек, видящий одни только тени и полагающий тень вола самим волом, а тень человека – самим человеком. Эти люди устроены в точности наоборот. Видят человека, но полагают его тенью, отброшенной листьями ветки, качающейся на ветру… по крайней мере, до тех пор, пока человек этот не наорет на них или не отвесит им подзатыльник.

Впрочем, упомянутого писца (зовут его, кстати, Удодом) я не ударил ни разу, сколь ни велико порой искушение. Раз или два накричал на него либо спрашивал, что он писал до того, как на его пере высохли чернила, но никогда не интересовался, каким образом ему удается ничего не делать и как бы этому выучиться мне на случай, если я опять окажусь один в лодке посреди моря в безветренную погоду. Не забыть бы спросить…

На лодке наподобие шлюпа всегда отыщется с полдюжины мелких дел. Например, подтянуть кое-где стоячий такелаж, хоть это и проще простого. Или, скажем, самую чуточку увеличить либо уменьшить наклон мачты. А вода на дне? Вроде ее и немного, но вычерпал – и доволен: труд невелик, а на судне порядок. И гарпун с бухтой гарпунного линя, кое-как уложенный Шкурой два дня тому назад, можно уложить аккуратнее, чтоб то и другое занимало чуточку меньше места. Работы эти я одну за другой отыскал и все переделал, а после, со всем усердием поразмыслив, чем бы заняться еще, распаковал немногочисленные пожитки, прихваченные с собой, заново уложил их и снова упаковал – все, кроме нашей книги…

И уселся за чтение. Отыскав главу о поездке Шелка с Синелью к озеру Лимна, я еще раз прочел о плакате, попавшемся им на глаза, и о том, как они порешили разделиться, после чего Синель, едва Шелк ушел, нарисовала цветным мелом на заборе его портрет… и все это – аккуратным, без малого писарским почерком жены.

Как долго, как старательно трудилась она, переписывая экземпляр за экземпляром, пока их не набралось целых шесть и с полдюжины человек не потребовали еще, а несколькие не принялись снимать копии с готовых (причем с величайшей беспечностью выпускали и краткие изложения, и аннотированные издания, в которых отнюдь не всегда выделяли собственные примечания явно, а порой не выделяли их вовсе)! Затем она – то есть ты, ты, дорогая моя, – хотя и трудилась уже больше полугода, дабы удовлетворить обычную, как ей наверняка думалось (и, говоря откровенно, порой думается мне самому), прихоть, вновь села за работу и, наконец, завершила седьмую точную копию, которую с гордостью преподнесла мне в подарок.

Как велико было искушение оставить ее дома… Нет, вовсе не потому, что мне она не понравилась – напротив, я полюбил ее всем сердцем и даже чересчур: ведь никто не может быть настолько уверен в здравии собственного ума, чтобы бездумно расточать на неживые вещи страстную привязанность, которую всякий хороший, честный человек порой испытывает к другой особе. Конечно, решив взять книгу с собой, в Круговорот Длинного Солнца, и подарить Шелку, я сознавал, что повезу предмет своей любви навстречу смертельной опасности. Так оно и вышло: я едва не лишился ее уже в самом начале пути, и после она осталась при мне совсем ненадолго. Могу лишь сказать, что я с самого начала понимал, чем рискую, с открытыми глазами пошел на риск и очень этому рад.

Да, так оно и вышло, но где же та Крапива, что возьмется переписывать копию за копией начатую мной хронику моих собственных странствий, опасных приключений и счастливых избавлений от гибели, «Книгу Бивня»? Впрочем, ты наверняка уже думаешь, что я, увлекшись, оставил того, прежнего себя, и наш неподвижный шлюп далеко позади…

Но ошибаешься, поскольку как раз в тот момент, за чтением на борту шлюпа при свете клонящегося к западу солнца, меня осенила мысль насчет книгопечатания. Читал я, если не ошибаюсь, о том, как Шелк набрел на камень с резным образом Сциллы, а от резного образа на камне, шаг за шагом одолевая неосязаемые мыслительные ступени, дошел до вырезанных в мелкозернистом камне картинок для книг (так порой делали художники на родине), а от картинок до вырезания таким же образом, подобно картинкам, целых страниц, после чего их можно будет копировать снова и снова, а от резных страниц к воспоминаниям о походе в печатню с отцом, поставившим ее владельцам под заказ бумагу и чернила, часть каковых оказалась негодной.

Тут необходимо заметить, что книгопечатание мы с Крапивой обсуждали задолго до того, как я описал происшедшее с Шелком, остановившимся помолиться у камня с изображением Сциллы. Да, обсуждать – обсуждали, но оба вскоре пришли к заключению, что переписать два-три экземпляра (на большее мы тогда не рассчитывали) от руки куда проще, чем сооружать печатные станки и учиться работать с ними по ходу дела. Так мы, вполне разумно рассудив, что книгопечатание нам не по зубам, забросили все мысли о нем.

Однако же, поглядев, как живо разошлись по рукам экземпляры, переписанные Крапивой, я снова задумался о книгопечатании, но в совершенно новом свете, поскольку твердо знал: в течение года нам удалось бы продать и двадцать, и даже тридцать копий, если б они имелись у нас в наличии.

Мало этого, мы также могли бы напечатать куда более краткую хронику нашего отбытия из Старого Вирона, завершенную Склеродермой незадолго до ухода из жизни. Теперь рукопись хранит (и позволяет желающим переписывать для себя) ее внук. Разумеется, Крапиве он тоже позволит снять копию, а с этой копии мы сумеем отпечатать и продать по меньшей мере дюжину экземпляров. Еще говорят, будто схожую книгу написал один из жителей Урбансекунда, но я ее ни разу не видел. У нас есть и бумага, и скромные навыки, и инструмент, необходимый для сшивки сложенных вдвое листов в книгу, а после мы запросто сделаем для нее переплет из тоненьких плашек бегун-дерева. Чтобы по-новому, с выгодой пустить в ход бумагу, которую мы уже успешно производим и продаем, нужен только печатный станок…

Впрочем, нет, не только. Для печати десятков тысяч слов наверняка потребуются сотни, а то и тысяча с лишним пригодных для повторного использования букв, литер. В печатне, которую я посещал с отцом, литеры делали, разливая по металлическим формам расплавленный металл. (Вспомнив описанный Синелью способ изготовления голов для талосов, я отыскал его описание и перечел заново.) С виду льющийся в формы металл – одна из работниц плавила его в железном ковше над горящим древесным углем – показался мне чистым серебром, но отец объяснил, что на литеры идет в основном свинец.

Все это, в свою очередь, напомнило мне о недельной давности разговоре с Жилой, обожающим обсуждать любого рода оружие и разглагольствующим о нем с видом знатока при всяком удобном случае. Я настаивал на том, что иглострелы подходят для здешней жизни куда лучше пулевых ружей, так как заряжаются и стреляют простыми тонкими цилиндриками, мало чем отличающимися от коротких обрезков проволоки. Пулевое ружье у нас имелось тоже, то самое, из которого Крапива палила по пиратам, и хотя само ружье устроено гораздо проще иглострела, для каждого выстрела из него нужна отдельная гильза и множество прочих вещей, причем сплошь одноразовых: капелька специального химиката в крохотной медной чашечке, вещество, взрывом выталкивающее из ствола пулю, собственно пуля, да еще кружок плотной, обильно навощенной бумаги, чтоб запечатать гильзу, и вот этот последний (подчеркнул я) – единственное из всего перечня, что нам под силу изготовить самим.

– Один человек в городке, – заспорил Жила, – дал Воркушке пару игл для образца и велел наделать железных. Воркушка и наделал. Разрубил на кусочки тонкий пруток из имевшихся запасов, прокатал между докрасна раскаленных железных плит и отполировал. А потом показал мне свои иглы и настоящие. На вид – как две капли. Я отличить не смог. А вот зарядишь в иглострел – не стреляет. Воркушка так и сказал: все равно что соломы в магазин насыпать.

Я начал было возражать, однако Жила меня перебил:

– А с пулевыми ружьями совсем по-другому. Ружья мы уже делаем сами, и стреляют они как надо. В той книге, написанной вами с матерью, один солдат у тебя говорит кому-то, что пули к ним сделаны из какой-то штуки… как ее… я о таком даже не слышал.

– Да, – подтвердил я, – из обедненного урана. Так он, по словам Шелка, и говорил.

– Ну, что это такое, я не знаю, но знаю, что в поселении пули льют из свинца. Ты насчет серебряной копи в горах слышал?

– Слышать – слышал: судачат о ней все вокруг. Сам туда не ходил, не видел, но, говорят, дело многообещающее.

– Вот-вот… – На миг Жила умолк, и в его взгляде искоркой промелькнула мечта отыскать место под такую же копь самому. – Нам много всякого требуется, а значит, хорошо бы иметь для обмена товар, который не займет в лодке много места и не испортится. Серебро подойдет прекрасно. Рудокопы уже меняют его на все, что им нужно, вроде инструментов да пороха, а ювелиры делают из него кольца и прочие безделушки, чтобы дороже продать. А можно просто обменять небольшой серебряный слиток на железо по весу, один к двадцати. Куда лучше бумаги: все купцы охотно берут.

– Хочешь сказать, серебро можно заряжать в гильзы для пулевых ружей вместо обедненного урана? Или не серебро, а железо? Естественно, железо обойдется дешевле.

Жила отрицательно покачал головой.

– В серебряной руде есть свинец. Свинец тяжелей серебра, и отделить одно от другого – дело несложное. То есть у нас теперь есть не только серебро, но и свинец, и с ним получается просто здорово. На обмен он пока не годится, потому как тяжел и никому особо не нужен, однако ружья заряжать вполне подойдет, а запасы чьи? Наши!

А еще из свинца можно отливать типографские литеры, или даже не отливать, а резать вручную, если с литьем не заладится. Свинец дешев, достать его проще простого, и начинать с тысяч отдельных буковок для книгопечатания совсем ни к чему. Большинство тех, кому нужна наша бумага, покупает ее, чтоб писать письма. А мы можем предложить им – и непременно предложим – бумагу не простую, узорчатую! К примеру, отчего бы тому же Мозгу, если захочет, не украсить бумагу узорами из стручков мозгового горошка, отпечатанных зелеными или желтыми чернилами? А обладателям птичьих имен вроде Чистика, Кречета и Воркушки должно подойти изображение собственной птицы. Рисует Крапива весьма умело, и Шкуру с Копытом уже научила рисовать почти так же хорошо, как сама. Множество женщин наречены в честь цветов, а цветы рисовать вообще легче легкого (Крапива порой рисует их для забавы), и печатать будет несложно…

Взволнованный открывающимися возможностями, я принялся бы расхаживать взад вперед, если бы на борту шлюпа хватило места. Однако подобных вольностей шлюп мой не допускал, а посему я просто, вскарабкавшись на бушприт, замахал шапкой гребням безлюдных волн и далекой суше. На поглощенную ловлей рыбы птицу моя выходка, кажется, впечатления не произвела.

Вернувшись к брошенной книге (прежнее место я, разумеется, потерял), я вновь принялся за чтение, то и дело отвлекаясь на мысли о собственной печатне и ее чудесных возможностях, пока случайно не наткнулся на пассаж о том, как Шелк читает Прощение Паса над талосом, убитым им в подземельях, поразивший меня, точно гром с ясного неба. Множество молитв и благословений уже забылись, вышли из обихода, однако Крапива как-то рассказывала об одной знакомой, записавшей их, многие дюжины, на листах нашей бумаги и развесившей дома, на стенах, для сбережения. Точно так же могут поступить (и, несомненно, уже поступают) другие, однако в печатном виде подобные вещи можно не только сохранять, но и распространять!

И даже это еще не все. У Его Высокомудрия патеры Реморы (с ним я надеялся, добравшись до поселения, побеседовать еще раз) хранится экземпляр Хресмологического Писания, привезенный из Вирона, – на этой-то книге я и дал клятву. Таким образом, у нас есть третий текст, куда длинней первых двух, а печатая и продавая избранные места из него, мы не только сохраним и увековечим веру, называемую здесь среди чужеземцев Виронской, но сможем распространять ее далее, и…

Эта мысль заставила меня призадуматься. Если богов, известных нам по Круговороту, здесь, как многие из нас думают, не найти, выходит, Виронская Вера – сплошной обман, не заслуживающий ни моего, ни еще чьего-либо доверия. Как жаль, как жаль, что Шелк не отправился с нами!

* * *

Наконец! Наконец-то я отыскал краску, надежно ложащуюся на линзы очков! Возможно, для тех, кто со мной разговаривает, облегчение и невелико – все они в один голос клянутся, что разницы никакой, – но для меня самого… Мне самому так гораздо, гораздо легче. Ближе к ночи, вернувшись в эту просторную спальню, любовался собственным отражением, будто девчонка.

Остановился я на сожалениях о том, что Шелк не отправился с нами, как собирался. Как же мне сейчас жаль, что я не сумел привезти его с собою сюда, в Гаон!.. Однако к делу – точнее сказать, к описанию той жуткой ночи на борту шлюпа.

Усни я, наверное, Шелк мог бы явиться ко мне во сне и помочь распутать затейливый узел веры; продолжи читать, нечто им изреченное (и помещенное в книгу моей же собственной рукой, а затем позабытое) могло бы решить все разом… однако в сон меня не клонило, а Короткое Солнце опустилось так низко, что читать оставалось недолго. Рассудив так, я наживил удочку, забросил крючок в море, устроился на корме и погрузился в раздумья.

Вполне возможно, божественное могущество Паса с Эхидной, и Сциллы, и ее братьев с сестрами ограничено Круговоротом Длинного Солнца. Такого мнения, в чем я был твердо уверен, держался Шелк, однако это мнение он высказал прежде, чем наша шлюпка покинула Круговорот. Кроме того, мы ведь – отчего бы нет? – могли, как утверждает Ремора, каким-то образом привезти их с собой. Тем более, в некотором смысле, он определенно прав: люди, поклонявшиеся этим богам полжизни (а среди нас таких множество), действительно привезли их на Синий в своих сердцах.

Как там сказал Жила?

Если Пас вправду бог, он сам сюда, или куда захочет, когда угодно может прийти… Резонно. Если Шелк прав, то Пас мог остаться в Круговороте Длинного Солнца только потому, что сам так пожелал… либо (в конце концов, Пас с очевидным успехом был злодейски убит женой и детьми) другие боги ему как-нибудь да помешали. То же самое можно сказать и об Эхидне, и о Сцилле, и об остальных… но если им удалось обуздать Паса, кто обуздал их? Вполне может статься, боги действительно здесь, с нами, только нам не показываются, поскольку у нас нет Священных Окон, из которых они обращались к нам дома!

Впрочем, среди богов имеется по меньшей мере один, которого даже Шелк рассчитывал отыскать здесь. Иносущий оттого так и назван, что находится как вне пределов круговорота, так и внутри. Следует полагать, он-то здесь, хотя подтверждений сему наблюдается ничуть не больше, чем свидетельств присутствия других богов. Я, в подражание Шелку, время от времени молился ему с тех самых пор, как мы высадились на Синем, но с течением лет, видя, что молитвы бесплодны, все реже и реже, а обычай молиться за семейной трапезой поддерживал только в надежде, что он поспособствует нравственному развитию сыновей.

Надежды, надежды…

В этом-то и беда с любыми молитвами, какие ни вспомни. Воодушевленные надеждой, мы отыскиваем успех там, где никакого успеха не сыскать днем с огнем. С какой легкостью я написал бы здесь, что Жила вырос бы куда хуже, если б не этот пустопорожний молитвенный ритуал! Да, может, это и правда, но попробуй найди где-нибудь честного человека, готового добровольно признать, что нравственному развитию Жилы хоть что-то пошло на пользу!

Ладно. По крайней мере, на Зеленом он держался храбро и до поры до времени оставался мне верен.

* * *

Что до богов, помянутых Жилой в ночь моего отплытия с Ящерицы, изначальных, исконных богов Синего Круговорота… Какой они могли обладать силой, не спасли ли, по возможности, хоть кого-то из верующих? В то время об этом оставалось только гадать, но теперь я конечно же знаю куда как больше.

Добравшись до Нового Вирона, я спросил об этом Ремору, и тот, к моему удивлению, воспринял вопрос крайне серьезно: длинное лицо его вытянулось в длину сильней прежнего, костлявые пальцы раз, другой, третий откинули назад жидкую челку, упорно падавшую с высокого лба, мешая видеть.

– М-м… э-э… а? – промычал он, причем каким-то неведомым образом ухитрился вложить в эту невнятицу немало достоинства верховного священнослужителя. – А-а… а… э-эм-м…

– Кабы боги не желали, чтоб им поклонялись, к чему б им тогда благосклонно принимать наши молитвы и жертвы? – рассудил я. – А если допустить, что на молитвы они порой отвечают – по-моему, Твое Высокомудрие в этом не сомневается, – значит, им требуется от нас поклонение, так? А раз требуется, они должны…

– Хм-м-м… к-ха!

Кашлянул он с явным намерением меня перебить, и я послушно умолк.

– Логика, э? Да… м-м… логика. По-твоему, логика – все равно что бог. В книге у тебя, а? Сказано. Сказано… только якобы Шелком.

Действительно, примерно так Шелк мне однажды и говорил, и, по-моему, эта мысль вполне могла прийти ему в голову, пока он карабкался на возведенную восставшими баррикаду, но докучать Реморе сими подробностями я не стал.

– Однако ж твой бог… м-м… логика… тебя подводит.

Я ответил: не понимаю-де в чем.

– Э-э… мультиформ… по-разному, а? Ну… э-э… для начала. У нас здесь множество – да, множество тех, кто… э-э… не верует. Эти жертв не приносят и… не посещают жертвоприношений, э? Носа в наш мантейон… м-м… не кажут. Я… м-м… при случае… если случай удобен… м-м… осведомляюсь. Касательно личных молений и… э-э… особых приверженностей. Нет. Ничего. Отрицают. И я им, в большинстве случаев… э-э… верю.

– Я б тоже поверил, Твое Высокомудрие, – кивнув, согласился я.

– Неверие, а? Численность… э-э… колеблется. Прекрасно известны в Капитуле на родине, э? Весьма, весьма набожны. Порой. Во времена… э-э… невзгод. Испытаний, а? К примеру… э-э… тех же потопов. Пожаров. Моровых поветрий. Войн. Или после очередной теофании, э? В иные же… разве что самую малость, – подытожил он, бессильно уронив поднятую было ладонь. – Вверх, вниз, э? Понимаешь?

Я вновь кивнул.

– Ну а, допустим, упадет… э-э… до нуля? Вовсе сойдет на нет? Ни единого духа, а? Никого. Нет, нет, пока я жив, этому не бывать… м-м… ни за что. Но допустим. Ни одного верующего. Не могли ли эти… э-э… чужеземные боги, о которых ты… м-м… завел речь, по сему поводу… э-э… разгневаться? Покарать?..

– Да нет, вряд ли, – возразил я.

– М-м? Позволь не согласиться! Весьма, весьма, не побоюсь этого слова… э-э… вероятно. Продолжим далее. Ты… э-э… мы полагаем их вымершими. Этот Прежний народ, а? Круговорот сей… э-э… обширен? Пространен? Велик. Согласен?

– Пожалуй, да.

– Колоссаль. Уже прогресс. И еще один… м-м… фактор. Небесная твердь, э? Точнее… м-м… отсутствие таковой. Одни только… э-э… так называемые звезды. Родной наш Круговорот закругляется кверху, а? Открываясь… э-э… всем взорам. Этот же… э-э… наоборот. Напротив. Закругляется книзу. Ты ведь… м-м… прибыл сюда по воде?

– Да, – подтвердил я и рассказал ему, что случилось на шлюпе.

– Воистину, воистину! Манифик… э-э… колоссаль! Одна молитва, а? Всего одна и… э-э… малая толика веры, как ты признался. Поведал… э-э… сообщил. Видишь, какова сила единственной ничтожной молитвы?! – воскликнул он и в ликовании закачался взад-вперед, что есть сил стиснув пальцами в синих прожилках подлокотники кресла.

Я откровенно ответил: кабы, мол, Иносущий не откликнулся на мою молитву – помолился бы хоть кожешкуру, лишь бы тот снизошел.

– Неблагодарность. Пышным цветом цветет… э-э… повсеместно, – вздохнул Ремора, сокрушенно покачав головой. – Однако мы… э-э… отвлеклись. Да, отвлеклись. Прибыл ты сюда… м-м… морем. Сие выяснено. Установлено. И, значит, не мог не отметить, что большая часть сего абсолютно нам чуждого круговорота от нас… сокрыта. Не то что дома, э? Полагаешь, прежнее его… м-м… население… вымерло, а? Угасло. Все вокруг так и думают. Даже… э-э… я сам. А спросишь, откуда мне знать, я… э-э… вынужден буду ответить: в точности мне сие неизвестно. Чистые… м-м… умозаключения. Домыслы. У тебя… э-э… так же? Синонимически, а?

Я лишь кивнул, втайне гадая, как бы подвести разговор к тому, о чем мне больше всего хотелось спросить.

Однако пора готовиться. Вскоре мне предстоит взрезать горло камнескоку для Эхидны и обратиться к пастве с назидательным словом.

* * *

Вижу, упомянув о молитве на борту шлюпа, я не сказал о ней ничего содержательного.

Если уж начистоту, со временем меня начал одолевать страх: Короткое Солнце садится, на ветер ни намека, на удочку, заброшенную в море, ничего не попадается вот уж который час… Конечно, запасы воды и провизии позволят, не терпя особых неудобств, просидеть в неподвижной лодке еще денек, но после этого дела мои станут плохи. Тут-то я, как уже рассказывал, и задумался о богах – решил рискнуть, помолиться. В конце концов, если боги, к которым я обращусь, меня не услышат, чья в том вина, моя или их? Оставалось сообразить, к кому из них обращаться, и вскоре я обнаружил, что убедительные доводы имеются в пользу трех.

Во-первых, Пас. Величайший среди всех богов, и, кажется, Шелк, не только мой наставник, но и верный друг, может на него повлиять.

Еще убедительнее выглядели доводы в пользу Сциллы. На Синий я прибыл из посвященного ей города, где был рожден, и плыл в Новый Вирон, также принадлежащий ей (пускай условно, но все-таки). Кроме того, Сцилла – богиня вод, а я как раз среди моря и вскоре могу оказаться без воды, годящейся для питья.

И, наконец, Иносущий, немногим хуже подходящий к моему случаю. Казалось, именно он верней остальных услышит мои молитвы. Возможно, поводов вспомнить меня добрым словом у богов маловато, но у него их больше, чем у любого другого, кого ни возьми. Вдобавок Шелк ставил его выше всех прочих, и, когда не утверждал, будто не верит ни одному из богов (в чем, правду сказать, признавался довольно часто), говорил, что верит одному только Иносущему.

На всякий случай я решил обратиться ко всей троице разом. Встал на колени… и тут у меня будто язык присох к нёбу: а как? Каким образом обращаться к ним всем совместно? Пас вполне может оказаться (или не оказаться) Шелком, по крайней мере, отчасти – насчет этого Жила совершенно прав. Дочь Паса, Сцилла, судя по рассказанному нам с Крапивой Чистиком и Синелью, своенравна, буйна и мстительна. Если какая из богинь и склонна возмутиться тем, что ее поставили на второе место, так это она.

Ну а Иносущий в то время казался мне не менее безликим и таинственным, чем бог или божества древних обитателей круговорота, нареченного нами Синим. Вдобавок к этому, он – бог изгоев и беглецов, сломленных и отверженных. Разумеется, ни изгоем, ни беглецом я себя не считал, а уж отверженным тем более – наоборот, мне предстояло взять на себя задачу, жизненно важную для всего поселения… а в таком случае что я мог ему сказать? Что не имею никаких прав на его благосклонность, но надеюсь получить от него помощь и без нее?

В конце концов я принялся молиться любому богу, какой меня ни услышит, особо подчеркивая беспомощность и безнадежность, охватившую нас, поселенцев, во исполнение воли Паса оставивших мантейоны и Священные Окна, и многое другое из того, чем дорожили.

«Сейчас мне как никогда пригодился бы ветер с запада, с севера или с востока, – твердил я этому предполагаемому богу. – Мне нужно попасть в Новый Вирон, а после добраться до Пахароку, поселения, совершенно мне неизвестного, пока их шлюпка не отправилась в полет. Самый слабенький бриз, лишь бы он сдвинул с места лодку, я приму с радостью и благодарностью!»

Закончив молитву на этом, я уберегся бы от бесконечного множества страхов и треволнений, однако сдержаться не смог. Далее я от всего сердца заговорил о собственном одиночестве, о том, как горько чувствовать себя отрезанным от людей, и прочих чувствах, овладевших мной, дожидающимся перемены погоды вот уже полдня с лишним. После этого я посулил разузнать все, что сумею, об Иносущем и о божествах сего круговорота, воздать высочайшие почести Пасу и Сцилле, буде когда-нибудь вернусь в родной круговорот, и сделать все, что в моих силах, дабы привести обоих сюда, если они до сих пор не здесь. Еще я торжественно поклялся (на этот раз себе самому), добравшись в Новый Вирон, купить пару весел и напоследок прочел все молитвы, какие смог вспомнить.

Насколько все это могло затянуться, ты, думаю, представляешь себе вполне. Подняв наконец-то голову, я обнаружил, что уже затень: от Короткого Солнца остался только тончайший серпик, едва брезживший над западным горизонтом. День уходил, но мне казалось, будто до него от меня ушло еще что-то. С полдюжины минут, не меньше, понаблюдав за Коротким Солнцем, я огляделся в надежде понять что же. На борту совершенно ничего не изменилось, только воды на дне, под сланями, с тех пор как я ее вычерпал, чуток поприбавилось. Небосвод потемнел, редкие белые облака зарумянились, однако этого и следовало ожидать. Туманный, далекий (по крайней мере, мне он казался страшно далеким) берег Большой земли потемнел почти дочерна, но в остальном тоже нисколько не изменился.

В чем дело, я сообразил лишь долгое время спустя: рыбачившая птица исчезла из виду. Я-то жаловался (и, скорее всего, вовсе не кому-либо из богов) на одиночество, молил ниспослать мне компанию, а у меня отобрали, отняли единственное живое существо в обозримых пределах! Вот оно, доказательство жестокосердия либо полного отсутствия богов в круговороте, выбранном для нас их царем и отцом…

Подумав так, я рассмеялся, но смех мой оборвал громкий всплеск, а поплавок удочки резко, рывком ушел под серебристую морскую гладь. Стоило мне поднять руку, леска оборвалась и исчезла из виду, прежде чем я успел до нее дотянуться, оставив мне на память только разом обвисший обрывок около двух кубитов в длину, привязанный к кофель-нагелю. Изрядно оторопевший, я замер, таращась в воду, и тут шлюп встряхнуло с такой силой, что меня едва не вышвырнуло за борт.

Пережитый в тот миг ужас не оставит меня окончательно до самой смерти. Оглянувшись, я увидел огромные шероховатые когти толщиной в топорище каждый, цепляющиеся за левый планширь, бороздя дерево не хуже плотницких стамесок. Спустя еще мгновение ко мне метнулась поднявшаяся над водой голова. Сомкнувшись, три жутких челюсти лязгнули, точно с маху захлопнутые створки двери, и я, инстинктивно отпрянув назад, рухнул в море.

Не утонул я лишь чудом. Нет, вовсе не из-за неспокойной воды – на море царило безветрие – и не из-за тяжести рубашки, брюк и сапог, а исключительно поддавшись панике. Сомнений быть не могло: сейчас кожешкур отпустит борт шлюпа, поднырнет под днище и сожрет меня в две секунды, и я, парализованный ужасом, оказался не в силах ни отыскать путь к спасению, ни подобающим образом приготовиться к гибели. Определенно, то были самые долгие мгновения моей жизни.

Тем временем море и воздух по-прежнему оставались спокойны, и наконец меня осенило: разносящийся над водой шум – не что иное, как скрежет когтей кожешкура, не оставляющего стараний вскарабкаться на борт. Вместо того чтоб, согласно моим опасениям, бесшумно стремительно поднырнуть под шлюп, он в идиотской ярости рвался прямиком туда, где в последний раз меня видел.

Умелый пловец, я принялся оценивать шансы добраться до суши вплавь. Разумеется, я понимал, что проплыть придется целую лигу, а то и больше, поскольку, стоя на шкафуте шлюпа, едва мог разглядеть берег, однако море спокойно, вода тепла, и, если не тратить сил зря…

Еще мгновение, и я понял, что на успех нет ни единого шанса. Кожешкур попросту последует за мной, перевалив планширь правого борта, а, оказавшись в воде, наверняка сразу услышит плеск и пустится в погоню. Пусть невеликий, но шанс на спасение обещало разве что возвращение на борт, как только кожешкур вернется в море.

К тому времени, как я это понял, мне удалось стряхнуть с ног сапоги. Постаравшись нырнуть без лишнего шума, я проплыл к носу шлюпки, вынырнул и рискнул ухватиться за бушприт, установленный на пару с Жилой, когда обоим нам сделалось очевидно, что новому шлюпу не помешает еще один стаксель.

Шлюп все еще раскачивался, будто на штормовых волнах: очевидно, стараний взобраться на борт кожешкур не оставил. Я замер, изо всех сил стараясь дышать как можно тише, прислушался и не только услышал – почувствовал, как жесткое тело огромного зверя рухнуло на дно шлюпа, осевшего под его тяжестью в воду почти по самый планширь.

Я, подтянувшись кверху, рискнул выглянуть из-за борта.

Открывшегося зрелища мне не забыть никогда. Один из самых крупных на моей памяти, кожешкур оперся тремя парами толстых лап о планширь правого борта, накренив шлюп так, что через борт обильно хлынула серебристая морская вода, вытянул длинную жилистую шею к последним отсветам Короткого Солнца и, разинув пасть во всю ширину, нацелил вперед острия тысячи клыков. Прежде чем я успел хотя бы перевести дух, кожешкур, рухнув за борт, снова ушел в спокойную маслянистую воду.

Бушприт взмыл вверх, словно поднятый рукой великана, и выдернул из воды меня, хотя я едва не разжал пальцы. Как только он, качнувшись книзу, хлестнул по воде (полузатопленный шлюп снова встряхнуло, будто невесть откуда налетевшим шквалом), я наконец сумел выбраться на фордек.

К тому времени как я поднялся на ноги, услышавший мою возню кожешкур повернул назад, держа голову над водой. Массивная туша зверя мчалась к шлюпу с такой быстротой, что море над нею бурлило, пенилось. По колено в воде, я дотянулся до гарпуна, убранного днем на место, и едва громадные когти кожешкура вцепились в планширь с правого борта, а жуткие челюсти сомкнулись на зазубренном наконечнике, вогнал оружие в глотку зверя так глубоко, что разодрал о клыки кожу на правой ладони. Из пасти кожешкура хлынула кровавая пена, и зверь, вновь рухнув в море, скрылся из виду, а линь гарпуна стремительно, свистя на лету, потянулся за ним.

Охваченный опасениями, как бы он не утащил в глубину лодку, я принялся лихорадочно вычерпывать воду, снова и снова твердя себе, что нужно обрезать линь, привязанный к ввинченному в киль рым-болту. Наконец я, замирая от ужаса (вдруг разматывающийся линь захлестнет петлей запястье или лодыжку?), потянулся к нему, но, хотя еще час назад мог бы поклясться, что нащупаю этот рым-болт даже в кромешной тьме, не нашел ничего.

Кожешкур, вынырнув кубитах в тридцати по носу, звучно отфыркнулся водой пополам с кровью. Минуты не прошло, как шлюп сорвался с места и, устрашающе накренившись, куда быстрей, чем под парусом, помчался за ним. Обнаружив, что искал рым-болт чересчур близко к корме, я бросился было вперед, чтоб перерезать линь, но кожешкур избавил меня от хлопот: рывок – и линь ослаб.

К этому времени в небе замерцали первые звезды. Пожалуй, мне следовало отчерпать воду, смотать линь и, несомненно, переделать множество прочих дел – к примеру, вынуть из рундука небольшой жестяной фонарь и зажечь его, но…

Но ничего этого я делать не стал. Просто по давней привычке уселся на корму, опустив дрожащие руки на румпель, и шумно вздохнул, переводя дух. Сердце в груди стучало как бешеное, во рту было солоно от морской воды. Обессилевший, потрясенный настолько, что не смог даже подняться и вскрыть бутылку с пресной водой, я сплюнул – раз, другой, третий.

Над горизонтом поднялся Зеленый, крупнее, ярче любой звезды, летучий круговорот, обладающий явной шириной, тогда как звезды – всего лишь мерцающие точки в небе. Глядя, как он карабкается наверх, над туманными белыми утесами и легонько покачивающимся ладанным лозняком, я невольно задумался, видел ли его Шелк в том сне, на дне могилы (вот где подобное украшение оказалось бы как нельзя более к месту!), и запамятовал об этом, проснувшись, или же просто забыл рассказать о нем мне. Впрочем, если и видел, осознать всего ужаса увиденного он наверняка не сумел.

Спустя час с лишним я понял: появившись несколькими минутами позже, кожешкур покончил бы со мной однозначно. В последних лучах Короткого Солнца я спасся от него чудом.

А вот в темноте…

Эта мысль придала мне бодрости, хотя отчего – объяснить не смогу. Подняв на мачту зажженный фонарь, я отыскал черпак и принялся выплескивать за борт черную, точно тушь, воду, зачерпнутую со дна лодки. Когда я был мальчишкой, мы поднимали воду из колодцев помпами: ведер в колодцы, чтоб, зачерпнув воды, вытаскивать их полными на веревке, не бросал никто, кроме самых темных крестьян да беднейших среди бедняков, и за работой мне пришло в голову, что при помощи похожего устройства отчерпывать воду из полузатопленной лодки куда проще, чем черпаком. Исполнившись решимости соорудить нечто подобное при первой возможности, я принялся раздумывать над устройством такой штуковины. Трубка из меди либо воскового дерева, поршень, вначале тянущий воду кверху, а после того как движение рукояти затворит впускной клапан и отворит выпускной, выдавливающий ее сквозь другое отверстие обратно в море…

Как не хватало мне в эту минуту бумаги, пера и чернил! Конечно, бумаги в грузовых рундуках имелась уйма, но я, опасаясь, как бы она не намокла, ни за что не отважился бы открыть их, да и чернил или еще чего-либо, пригодного для черчения, у меня с собой не было все равно.

Поначалу, когда вода высока, отчерпывать ее проще простого. Чем ближе к концу, тем дело (как всем, полагаю, известно) сложнее. Со временем черпак начал скрести о доски, и тут я услышал негромкий, едва уловимый для уха звук, словно бы долетевший из давнего прошлого, отголоски шума, неразрывно связанного в памяти с очень похожей работой, с минувшей юностью, с едким запахом желтой пыли. Прекратив черпать, я выпрямился, расправил спину, прислушался и, вдобавок к достопамятному практически неслышному шороху, сумел расслышать легкое поскрипывание мачты.

«Видно, волнение малость усилилось, вот нас и качает», – подумалось мне, однако слани под ногами оставались неподвижными, точно пол. Наверное, едва уловимый шорох, возобновившись, сделался чуточку громче, и на этот раз я узнал его – вернее, понял, откуда он мне знаком: точно так же шуршал страницами счетной книги отец, пока я мел полы в его лавке. День миновал, палестре на сегодня конец, лавка вот-вот закроется. Пора переписывать проданное: столько-то (совсем немного) того, столько-то (еще меньше) сего; прикидывать, что нужно будет заказать в конце месяца, или в конце года… Пора подвести итог долькам в денежном ящике и высчитать, что общая сумма прибыли не покрывает стоимости нынешнего ужина для Бивня (так неохотно помогающего в лавке) и остальной мелюзги с женой…

– Закрываться пора, – объявил я вслух, хотя рядом никого не было, и направился к корме, где одна за другой шелестели, переворачивались на слабеньком ветерке забрызганные водой страницы книги о Шелке, оставленной на рундуке.

Закрываться пора.

В самом деле, пора… и, кажется, именно тогда я задумался об этом впервые в жизни. Мальчишество кончилось, отошло в прошлое давным-давно, молодость осталась позади тоже. Женился я оттого, что это казалось само собой разумеющимся. Стать мужем и женой мы с Крапивой задумали еще в детстве и, пока живы, по собственной воле друг с другом не расстанемся ни за что, какие бы расстояния нас ни разделяли, а если она уйдет из жизни первой, другой жены я не возьму. Жизнь и случай одарили нас тремя сыновьями. Хотелось бы, конечно, и дочку – да, дочку, может быть, даже двух, но для этого теперь уже, наверное, поздновато, а если и нет, к тому времени, как я вернусь из Круговорота Длинного Солнца, станет поздно наверняка.

Стало быть, пора закрываться. Пора подводить итоги.

Это, как осознал я, сидя посреди безмятежного моря, и послужило главной причиной моей готовности взять на себя дело, с которым явились те пятеро. Как же они удивились! Они-то приготовились к продолжительным уговорам, прихватили с собой провизию, шатры, целые сундуки одежды, рассчитывая провести на Ящерице неделю, а то и больше, однако в моих книгах Шелк так и остался неподведенным итогом, да таким, что остальные в сравнении с ним – сущие пустяки. В свои пятнадцать я считал его величайшим среди великих. В тридцать пять, разве что самую чуточку выше ростом, изрядно раздобревший, облысевший почти целиком, считаю великим по-прежнему.

Закрыв книгу, я бережно спрятал ее в потайной шкафчик под фордеком.

Он обещал, если сможет, встретиться с нами у посадочных шлюпок, но к шлюпкам так и не пришел. Прибывшие позже – например, тот же Кречет – рассказывали, что на момент их отбытия из Вирона он все еще оставался кальдом, но даже их сведения устарели не на один год. По подземельям в то время шастали тривигантские штурмовики, и мне тогда (то есть на борту шлюпа) казалось весьма вероятным, что Шелка схватили по пути к нам. В таком случае генералиссима Сийюф наверняка вскоре восстановила его в должности кальда, подчиненного ей самой. Этим вполне можно объяснить рассказы прибывших позднее, а значит, он может править Вироном и по сию пору, только все решения ему диктует какая-то из надменных, жестокосердных тривигантских генералов…

Однако есть и с полдюжины других вариантов. Приток поселенцев из Старого Вирона иссяк не один год назад, и Шелк вполне мог погибнуть на борту посадочной шлюпки, не добравшейся до того или иного круговорота: о том, что не все шлюпки, покинувшие Круговорот, благополучно приземлились на Синем или Зеленом, известно каждому.

С той же вероятностью он мог быть позже убит по приказу Сийюф, либо смещен, если не ею, так еще кем-то из тривиганток, и в таком случае, возможно, живет в изгнании.

Наконец, он – с Гиацинт или без – мог сесть в шлюпку, завезшую его на Зеленый, и, если так, по-видимому, погиб. Равным образом он мог приземлиться в какой-либо отдаленной от нас части Синего. (Мне это, как я и указывал в начале сего беспорядочного повествования, представляется вполне возможным.) Перед тем как гости отбыли с Ящерицы, я завел разговор об этом с Мозгом и остальными, и они согласились, что такой вариант тоже не стоит целиком сбрасывать со счетов, однако… Да, в той части Синего, где я пишу эти строки, весьма и весьма отдаленной от Нового Вирона, о Шелке слыхом никто не слыхивал, но это еще ничего не значит. В конце концов, его могло занести лиг на сто к востоку от Гаона и от меня, либо куда-то на Затень – вот вам и объяснение, отметающее все возражения разом.

Возможно, я его еще отыщу. Настойчивость и молитва! Пока я не брошу поиски, ничто не потеряно.

* * *

Ужасно занятый последние несколько дней, я наконец был вынужден отказать всем остальным, рвавшимся ко мне на прием либо желавшим поговорить со мной снова, непреклонно объявив, что нуждаюсь в отдыхе и молитве (причем сказал чистую правду), а дела их, выслушав просьбы и взвесив представленные доказательства, решат мои подчиненные. Подчиненным же я, в свою очередь, объявил, что вполне доверяю их суждениям (причем не то чтоб солгал) и не стану оспаривать принятых ими решений, пока они не начнут потворствовать любимчикам либо брать взятки.

Разъяснив все это и подчеркнув, что говорю серьезно, я удалился в сию прекрасную комнату и заперся на замок. Здесь, в благостной тишине, я помолился, перечел заново сумбурный рассказ о начале собственных приключений и помолился вновь. Перемежалось все это расхаживанием из угла в угол, ударами кулаком о ладонь и распоряжением принести корма со свежей водой на случай возвращения моего пернатого друга, покинувшего уютный шесток.

Поразительно: насколько же мой рассказ никудышен! Перечитанный, он не поведал мне обо мне самом (и о Крапиве, и о мальчишках, и даже о патере Шелке) совершенно ничего нового. Где планы возвращения домой – то самое, о чем я сейчас должен думать в первую очередь? Хотя какие в подобных условиях могут быть планы…

Освободиться под каким-то предлогом от этих симпатичных, щедрых, бездумных и беззаботных людей да раздобыть где-нибудь коня побыстрее? Можно, конечно, и какую-либо другую скотину, но, по-моему, лучше всего коня. В дорогу с собой обязательно прихватить достаточно карточек – или этих новых прямоугольничков из золота, порой заменяющих здешним жителям карточки, – чтоб купить небольшое, но ходкое и остойчивое суденышко, когда доберусь до побережья, а далее… Далее все в руках Иносущего и богов стихий Синего – к примеру, той чудовищной богини, которую Взморник звала Матушкой.

Такой вот, стало быть, план. Загадывать дальше в сложившихся обстоятельствах нет никакого смысла. Что самое ужасное, этим людям отчаянно нужен некто вроде меня, и я, можно сказать, в ответе за собственное похищение.

Точно так же, как и за них. Они сделали меня над собою правителем, пусть номинальным, но обладающим немалой властью, а я принял должность. Здесь у меня, имеющего лишь одну жену и тоскующего о ней от всего сердца, появилось еще – ни больше ни меньше – пятнадцать жен, по молодости лет годящихся мне в дочери, пятнадцать изящных, очаровательных девушек, которым я порой, в знак особого благоволения, позволяю играть и петь для меня, пока сижу в кресле, грезя о доме.

Нет, не о Старом Вироне, хотя родным домом всю жизнь считал Старый Вирон. Грежу я о бревенчатом домике, построенном нами в юности у подножья Утеса, о лохматом шатре из выскобленных и пропитанных салом шкур зелюков у берега моря и о жарких объяснениях насчет выделки бумаги, адресованных Крапиве, а порой – просто соленому ветру. Грежу о Ящерице, о бурной воде, о глухом стуке молотов мельницы, о мерном лязге огромного механизма, о частой проволочной сетке, поднимающейся с грузом кверху, о золотистом сиянии Короткого Солнца, погружающегося в море за бухтой Хвоста, от края до края заполненной первосортным деревом мягких пород.

Некогда я собирался не только выделывать бумагу, но и печатать на ней книги… однако об этом уже сказано выше. Стоит ли твердить об одном и том же по нескольку раз?