Писал вчера до поздней ночи (и, признаться, засиделся за работой сверх всякой меры), однако всего, что хотел, так и не написал. И посему снова сижу, скриплю пером, пока остальные спят, и, хотя до той самой проверки кое-чего на опыте дело еще не дошло, описать предстоит столько разного, что не хватит никакого терпения.

Да и бумаги, кстати заметить, тоже.

С утра вернулся Орев, и я, памятуя, как хвастался перед дюко остротой его зрения, велел ему отыскать для меня каменный стол.

Вскоре он воротился обратно, в немалом восторге от собственного успеха.

– Большой стол! Каменный стол. Белый стол. Птичка – найти! На холме. Смотр-реть птичка!

И так далее, и так далее.

Я пообещал не сводить с него глаз, и Орев полетел к северу.

Сообщив дюко Сфидо, что собираюсь вернуться обратно примерно на час пути, я наказал ему по-прежнему, не дожидаясь меня, следовать в Бланко.

– Конь у меня хорош, – рассудил я, – а значит, я без труда сумею догнать вас к вечеру.

Разумеется, беспокоиться ему было не о чем, однако встревожился он – если не вправду, то с виду – изрядно.

– Если уж без этого никак не обойтись, я бы послал с тобой пару штурмовиков.

– Видеть бог! Смотр-реть птичка! Видеть бог! – прокричал сверху, кружа над нашими головами, вернувшийся за мной Орев.

– Необходимость сего вне всяких сомнений, Твое Великолепие, и от задуманного я не откажусь ни за что, – ответил я, – однако лишать тебя двух штурмовиков, вверенных нам Инклито для охраны пленных, ради личного дела, вопроса личных верований, не стану. Не возьму даже одного.

С этим я развернул коня и, прежде чем Сфидо успел задержать меня, поскакал обратно.

Про час пути я сказал лишь оттого, что велел Ореву искать каменные столы неподалеку – прочие меня, дескать, не интересуют. Дабы отдать ему должное, разысканный им алтарь находился от нас даже менее чем в часе езды… но это – если ехать по ровной земле. В действительности же моему коню пришлось одолеть немало узких, заваленных камнями расщелин, не говоря уж о подъемах на склоны голых, продуваемых всеми ветрами холмов, отчего путь вместо одного часа занял без малого три. Помня, как трудно будет в случае чего выхватить из-под мехового плаща, риз и рубашки азот Гиацинт, я постоянно опасался столкновения с дикими зверями либо бойцами, отставшими от орды Сольдо, пусть даже не замечал по пути никаких, ни малейших следов тех или других.

Ближайшими врагами оказались мороз и ветер. Плотнее запахивая трофейный меховой плащ, я прикрывал лицо воротом, как по дороге в Бланко со Сфидо, однако холод казался сильней, чем когда-либо прежде, – возможно, лишь потому, что ветер дул навстречу, а может, попросту оттого, что зима тем утром сделала еще шаг вперед. Людям вроде меня, живущим по большей части в домах либо в теплых краях, неведомо, что такое мороз. Сегодня, во время долгой одинокой прогулки верхом, мы с морозом наконец пожали друг другу руки (пусть даже обе они оказались моими, причем неудержимо дрожавшими) и обменялись колкостями – эта-то перебранка и оставила мне на память кашель, до сих пор не дающий уснуть. Пока я ехал верхом, замерзали ноги. Спешившись и ведя коня в поводу, удавалось немного согреться, однако это изрядно замедляло движение.

Как мне и думалось, найденный Оревом алтарь стоял на вершине холма. Подъем к его плоской верхушке оказался нелегок: вверх, вверх, по самому пологому, однако почти отвесному склону, пока я, несмотря на мороз, взмокший от пота, не сумел подтянуться, вскарабкаться на карниз, встать во весь рост и в удивлении оглядеть гладкую – куда ровнее пола твоей кухни – каменную площадку.

Я ожидал, что алтарь окажется попросту плоским камнем вроде того, которым я накрыл могилу покойной Фавы, шероховатой закопченной плитой сланца, водруженной на три либо четыре валуна. Вместо этого на вершине холма обнаружился правильный, изрядной величины прямоугольник из некоего белого мелкозернистого, почти как стекло, минерала, уложенный поверх двенадцати изящных опор из металла, который я далее, пока нам не выдастся случай поговорить с глазу на глаз, буду именовать бронзой. Некогда вокруг него танцевали Соседи – это я понял сразу, едва увидев его посреди столь заботливо вырубленной в сплошной скале, а затем гладко отшлифованной округлой площадки. Да, здесь они танцевали, а боги их, стоя на звездах, любовались их танцами, улыбались, склонялись в знак искренней дружбы за угощениями со стола, вполне достойного богов.

Жила, отыскав алтарь Прежнего народа в лесу, старался исподволь, не рискуя нарваться на унизительный отказ, склонить меня к его посещению. Какие чудеса я упустил, не слишком учтиво отвергнув неявное приглашение? Теперь о сем остается только гадать. Был ли алтарь тот таким же, как нынешний, к которому указал мне путь Орев? Если нет, чем отличался от этого и почему? Поклонялся ли Жила богам у алтаря в лесной чаще? Если да, пережил ли то же самое, что испытал я сегодня, или нечто подобное? Ходила ли к алтарю ты, Крапива? Как мне хотелось бы поговорить обо всем этом с тобой!

Сам Жила (если, конечно, в отличие от отца, до сих пор жив) все еще на Зеленом. На Зеленом, а значит, до него не добраться, что, несомненно, подтвердит хоть тот же Гальярдо, друг Сфидо. Однако если мой опыт удастся, я с остальными наведаюсь в джунгли Зеленого завтра же ночью. И если сумею отыскать Жилу, непременно расспрошу его о найденном алтаре, дабы мы со Шкурой, в случае успешного возвращения на Ящерицу, смогли отыскать его сами: буде он окажется не менее замечательным, чем алтарь, указанный мне Оревом, его вполне стоит навестить не единожды.

С самого детства мне думалось, что молитвы у алтарей без жертвоприношения, если у тебя есть возможность свершить таковое, оскорбляют бессмертных богов. Окажись при мне тот длинный прямой кинжал с одним лезвием, который я обычно носил, будучи раджаном Гаона, пожалуй, я всерьез поразмыслил бы о принесении в жертву Орева… Конечно, мне вряд ли хватило бы духу зарезать его, но я невольно гадаю, что бы из этого вышло. Ну а конь, вне всяких сомнений, стал бы жертвой, достойной Великого Мантейона, однако пожертвовать им я не мог, не говоря уж о том, что ножа у меня (как я уже говорил) не имелось, как и возможности поднять коня на вершину холма.

Ничего, завтра я подыщу ему, бедолаге, конюшню или амбар. Амбар и сенца, а может, даже овса или кукурузы, хотя на подобную роскошь надежды невелики.

Отвергнув обе возможные жертвы, я решил хотя бы помолиться, будто перед святилищем. Преклонил колени на ровном, гладко отесанном камне у алтаря, укутал голову шейным платком и пробормотал пару-тройку молитв, которых еще не забыл.

В прошлом, если с молитвой не ладилось, мне становилось неловко: казалось, я уподобляюсь тому мальчишке из сказки, молившемуся, чтоб Иеракс унес в небо другого мальчишку, постарше, живущего по соседству, и сбросил его с высоты на голову какому-нибудь злодею. Сегодня дело обернулось иначе: молитвы мои оказались недостойными даже беззлобной насмешки Комуса. Учась в схоле, я однажды спросил, отчего духи, низвергнутые со Златой Стези, не могут спастись, прибегнув к молитве, и мне ответили, что молиться они неспособны – что, хотя мы, живущие, можем молиться о них, самим им по силам лишь изрекать слова молитв, и слова те, исходя из их уст, не влекут за собой ни малейших внутренних перемен. То же самое вышло и со мной. Стоя на коленях подле хладного алтаря, чувствуя его голод, я уподобился бесплодной женщине, жаждущей, но неспособной зачать, возляг она хоть с шестью дюжинами мужчин.

В конце концов я поднялся, задрал голову, устремил взгляд в хмурое зимнее небо.

– Со мной нет ножа для жертвоприношения, – заговорил я вслух, будто человек с человеком, – а если б и был, если б мой старый нож и остался при мне, как мог бы я отдать тебе Орева, приведшего меня сюда? Ты и без этого вскоре заберешь нас обоих. Вдобавок ты ведь не осудил – смею надеяться, не осудил – той жертвы, принесенной мной по просьбе Оливин!

С этими словами я развязал кожаный кошель, подаренный Волантой, когда мы выступали из Бланко, отыскал на дне кусок сольдовской лепешки, прихваченный с собою в дорогу, и, осененный мыслью поделиться с высшими силами простой пищей, которой мы делились с пленными в полдень, сполз вниз за бутылкой с остатками вина, лежавшей в седельной сумке. Следовало полагать, что второй подъем окажется куда тяжелее первого, но нет, опасения не оправдались. Конечно, я порядком устал, лодыжка болезненно ныла, а пальцы, замерзшие еще в пути, совсем онемели от холода, зато… зато пустота, переполнявшая сердце во время молитв, исчезла бесследно, как не бывало. Сердце мое исполнилось радости, и, мало этого, если бы кто-то из прежних наставников, появившись рядом, потребовал ответа, чему я рад, я лишь расхохотался бы над ним, нуждающимся в причинах да объяснениях для столь простых, очевидных материй. Я жив и даже не обделен попечением Иносущего, пусть даже ему прекрасно известно, что я за существо!

– Вот все, что у меня есть, – сказал я ему, подняв хлеб и бутылку над головой, показывая то и другое низким серым тучам. – Кланяюсь тебе сими скромными яствами и всем сердцем надеюсь, что ты не побрезгуешь разделить их со мной и моей живностью.

Разломив хлеб надвое, я положил половину лепешки на алтарь, полил вином и велел Ореву не трогать ее. Затем, слегка смочив вином еще кусочек, угостил им Орева, еще один кусочек сжевал сам, как следует приложился к бутылке, закупорил горлышко пробкой и убрал остатки хлеба в кошель.

Тут-то он и сошел ко мне, встал за моею спиной на вершине холма.

Вот незадача: готовился к описанию этой встречи с тех самых пор, как начал писать, а сейчас, когда время пришло, бессловеснее собственного коня!

Я знал: он здесь, стоит лишь обернуться, и я его увижу.

Знал я и о том, что оборачиваться нельзя, не позволено, что сей акт ослушания, хоть и будет прощен, не останется без последствий.

Прервал работу, чтоб поразмыслить, прогуливаясь вокруг лагеря. Орев в отлучке – умчался на поиски пропитания.

– Птичка – охотиться, – сообщил он, а я тут же вспомнил о Крайте, всякий раз улетавшем с лодки, после того как мы со Взморник уляжемся спать.

Оба дюко спят. Спит рядовой Куойо, и генерал Морелло, и кучер Инклито, и остальные штурмовики. Один только полковник Терцо, не успевший уснуть, со страхом взглянул на меня и поспешил притвориться спящим.

Однако все это неважно.

По-моему, рассказать тебе следует вот о чем, хотя рассказ и выйдет изрядно неточным. Явление Иносущего открыло мне иной, еще один круговорот. Не отдаленный, подобно Зеленому или Круговороту Длинного Солнца, где мы с тобой родились и выросли, но круговорот, существующий в той же мере, что и этот, здесь и сейчас, незримо окружающий нас в любую минуту. Многие скажут: его, дескать, не существует, но сие почти полностью противоположно истине. Истина в том, что сущее здесь, в этом круговороте, не существует по меркам того.

Представь себе картину. Помнишь чудесные полотна во Дворце Кальда? Помнишь, как мы с тобой шли анфиладами безлюдных комнат, сдергивая со всего вокруг запыленные покрывала, в изумлении таращась на богатую обстановку – особенно на картины? Помнишь, наверняка помнишь!

Так вот, Крапива, мы с тобой и сейчас там, во дворце, подобно Шелку с Гиацинт, по сию пору стоящим на коленях возле пруда в гостинице «У Горностая».

Одна из тех картин изображала чем-то встревоженного человека, что-то пишущего за крохотным столиком, и его жену, вышивающую на пяльцах, – помнишь такую? Подумай: существовал ли в действительности тот человек?

Да, на картине, вне всяких сомнений, существовал. В противном случае мы увидели бы на ней лишь юную, изрядно огорченную чем-то девушку, вышивающую в одиночестве.

Точно так же и с нами. Холм, на вершине которого я отыскал алтарь, действительно существовал – в круговороте, который мы столь часто склонны полагать единственно существующим, однако реален он не более чем столик на том полотне, и я сознавал, чувствовал это все время, пока Иносущий пребывал рядом.

Впрочем, нет, сознаю я сие и сейчас, а в то время… как бы тут лучше выразиться… считай, видел собственными глазами.

Теперь вообрази себе человека, разглядывающего картину и полагающего нарисованное настоящим. Вот на стене нарисована отворенная дверь, а за нею – соседняя комната, а в комнате стоит, плачет оборванный мальчуган. Идет он к ребенку, чтобы утешить его, останавливается, протягивает вперед руку, и пальцы его касаются разрисованной штукатурки. То же самое в присутствии Иносущего почувствовал и я. Коснулся пальцами штукатурки, и иллюзия утратила надо мною всякую власть.

Понятнее объяснить, извини, не могу. Старался измыслить что-либо лучшее, придумать, каким образом объяснить, что такое идти о бок с богом, подобно Чистику, или мне на вершине холма с алтарем, зная, что бог этот любит тебя, но… Возможно, позже еще придумаю, и если так, придуманное обязательно запишу.

Прежде чем двинуться дальше, должен еще рассказать, что коня своего нашел там, где привязывал, целым и невредимым, но обнаружил повсюду вокруг на снегу множество следов какого-то крупного зверя. Конечно, охотник из меня неважнецкий, и опознать отпечатки широких мягких семипалых лап я не смог, однако величину их оценил по достоинству. Может, гуртигр? В Гаоне мы их, бывало, травили, но, видимо, в этих краях они сами склонны охотиться на людей. Как бы там ни было, коня зверь обошел кругом с полдюжины раз, и лишь после оставил его в покое – взмыленного, дрожащего, но невредимого.

Вынув из кошеля остаток лепешки, я смочил хлеб вином, скормил коню, влез в седло и двинулся обратно. Ни разу еще не доводилось мне расставаться с другом в столь замечательном, приподнятом настроении!

Наш сын здесь, со мной, о чем я, помнится, уже говорил. Называет он себя Куойо… однако позволь, я начну с начала.

Сфидо и остальных я обнаружил едва ли в лиге от того места, где их оставил. Не сомневаюсь, ты помнишь, что, уезжая, я велел им продолжать путь, и путь они вправду продолжили, однако ушли не слишком-то далеко. Моему возвращению все (а если не все, то Сфидо уж точно) крайне обрадовались. Едва я спешился, Сфидо кликнул Куойо, а тот, подбежав к нам, отсалютовал.

– Инклито дал этому юноше коня и отправил к нам, – пояснил Сфидо. – Он говорит, ты хотел его видеть.

Я подтвердил: да, дескать, так и есть, и предложил Куойо пройтись.

– Прости, что увожу тебя от костра, – заговорил я, вместе с ним удаляясь от оного, – но мне нужно расспросить тебя о самых разных вещах. Разумеется, совершенно безобидных, однако посвящать в подобные материи тех, кого они не касаются, не слишком разумно. Ты ведь – один из юных бойцов, стоявших за живой изгородью, так? Из тех, кто запускал фейерверки?

– Так точно, сударь.

– А после того, как запас фейерверков иссяк, стрелял по атакующей кавалерии?

– Никак нет, сударь, – ответил он, – ружьем я разжился только после сражения.

– Вот как… Сюда ты прибыл из Бланко?

– Так точно, сударь.

– И родился в Бланко?

– Никак нет, сударь.

– Стало быть, в Грандечитте?

– Никак нет, сударь.

– Значит, в Ольмо или в Новелла-Читте? Или же, волею случая, в Сольдо – отчего нет? Взять хоть того же дюко Сфидо: родился он в Грандечитте, но большую часть жизни прожил в Сольдо, хотя сейчас бьется против своих.

– Я и не знал, что он дюко Сфидо, сударь. Обращался к нему «полковник Сфидо», как генерал Инклито.

– Уверен, он вовсе не возражал, иначе бы непременно тебя поправил. Где же ты родился, рядовой Куойо?

– Далеко отсюда, сударь, – негромко, еле слышно отвечал он.

Я, обернувшись, бросил взгляд в сторону костра. Сфидо и остальные сгрудились вокруг него так тесно, что почти заслонили огонь. Наши многострадальные лошади терпеливо подремывали, повернув морды к ветру.

– Уюта нам здесь не видать, – заметил я, – даже скромного, наподобие одеял и огня. Зима – не время для ведения войн.

– Мальчик… говор-рить, – посоветовал Куойо восседавший на моем посохе Орев, склонившись вперед и шумно захлопав крыльями. – Говор-рить… сейчас же.

– Он прав, Куойо. Уклоняться от вопросов ты, несомненно, можешь еще долго… однако не всю же ночь, – поперхнувшись кашлем, заметил я. – Не всю же ночь, да и зачем? Я ведь тебе не враг. Да, Жила считал меня таковым…

Куойо, вскинув голову, в изумлении поднял брови.

– Однако в итоге мы стали друзьями, даже когда дрались меж собой. Как тебя звали до появления в Бланко? Каким именем нарекли при рождении?

– Шкура, сударь.

– Шкура… Благодарю. По-моему, имя очень даже неплохое. Зачем ты сменил его?

– Затем, что мне никто ничего не рассказывал, сударь. То есть до того, как я пришел в поселение. Попалась в дороге деревушка, полторы дюжины домов, и там, когда я назвался Шкурой, меня отправили к местному сапожнику. То есть сказали: поговори вон с тем-то, он должен знать. Пошел я искать его, а он сапожником оказался. Посмеялся надо мной, но все равно помог кое-чем. Научил назваться Куойо, показал, как едят на местный манер, и после этого тамошние куда приветливей сделались.

– Хор-рошо! Хор-рошо! – закивал Орев с навершия моего посоха.

– И рассказали, что тебе требовалось узнать?

Куойо, кивнув, склонил голову на сторону, прислушался.

– Слышишь, сударь?

– Нет… разве что ветер свистит. А что слышал ты?

– Кажется, крупного зверя, сударь. Не лошадь.

– По-моему, это гуртигр, хотя обычно они не столь велики. Я видел сегодня его следы… а если не его, то кого-то подобного. Итак, едва ты сменил имя, тебе рассказали, что требовалось. Что же ты хотел выяснить?

Шкура снял с плеча пулевое ружье и щелкнул предохранителем.

– Ну, не совсем так, сударь. Не то чтоб все рассказали – просто старались помочь, да и держались без прежней настороженности.

– Мне они показались людьми весьма дружелюбными.

– А тебя, сударь, разве на самом деле зовут не Инканто? Вроде на местные имена похоже.

Этот вопрос я оставил без ответа.

– О чем же ты их расспрашивал?

– Я отца ищу, сударь. Либо поселение под названием Пахароку – он ведь туда отправился.

– И более не возвращался, насколько я понимаю.

– Так точно, сударь. Не возвращался.

– И что же, Шкура? Узнал ли ты, где находится Пахароку?

– Никак нет, сударь. А ты знаешь?

Я кивнул.

– А мне расскажешь, сударь? Я… я, сударь, буду очень тебе благодарен.

– Быть может, и расскажу. Посмотрим. Благодарю тебя, Шкура, за честность и прямоту. И, прежде чем продолжить расспросы, хочу заверить, что ничем дурным для тебя откровенность не обернется… что я желаю тебе только благ. Довольно ли этого?

– Так точно, сударь. Но вот ты, сударь, про Жилу сказал… что он считал тебя за врага.

Я кивнул вновь.

– Жилой, Шкура, звали одного юношу, вместе со мной побывавшего в Пахароку, однако твоим отцом он оказаться никак не мог. Когда ты родился, ему было, пожалуй, лет девять-десять, не более.

– Это мой брат, сударь. То есть у меня есть брат по имени Жила. Может, он, а может, попросту тезка… Ростом довольно высокий, волосы черные, как у меня, сударь. Ладони большие, широкие.

– Под это описание, рядовой Шкура, подходят многие тысячи человек… – Тут я вновь поперхнулся, одолеваемый приступом кашля. – Опиши своего отца.

– Зовут его Бивень, сударь. Роста примерно моего – может, чуточку выше. Сложен довольно плотно. Здорово облысел.

Я, развязав головной платок, распустил волосы по ветру.

– Похоже?

– Никак нет, сударь. У тебя и волос куда больше, и светлые они совсем. А у него вроде как темно-серые, и тех осталось – всего ничего.

– А ростом он насколько высок? Как я?

– Нет, сударь… как я примерно, я же говорил. Прости, сударь, не кажется ли тебе, что нам надо бы вернуться к костру?

– Как пожелаешь, Шкура, однако у меня к тебе имеется еще немало вопросов. Правду сказать, великое множество…

С этим я двинулся к склону холма по левую руку.

– Не смутит ли тебя разговор там, где нас могут услышать другие? Я собираюсь расспросить тебя о тех краях, откуда ты пришел сюда, о матери и о братьях и так далее и тому подобное. Сможешь ли ты отвечать так же открыто, честно при дюко Сфидо и прочих?

– Так точно, сударь. Постараюсь, сударь. Только…

– Что «только»?

– Только тогда все узнают, что я чужеземец, сударь.

К этому времени он успел поотстать, и я махнул ему рукой, приглашая следовать за собой.

– Узнают. Но если я по-прежнему буду звать тебя Куойо, а ты продолжишь есть, как они, и разговаривать на местный манер – о последнем ты не упоминал, однако это самое главное, – отношение к тебе вряд ли заметно изменится к худшему. Кроме того, я намерен усыновить тебя. Ты ведь пришел сюда в поисках отца, но не нашел его. Не затруднит ли тебя обращаться ко мне «отец»?

Шкура замялся, задумался, но, стоило нам пройти еще немного вперед, ответил:

– Нет, сударь. Не затруднит.

– Хор-роший мальчик! – каркнул Орев, с одобрением закивав головой.

– Сударь… он вправду понимает каждое наше слово?

– Называй меня отцом, Куойо.

– Ладно. Отец, лагерь там, сзади. Зачем мы идем туда, наверх?

Я, поскользнувшись на присыпанном снегом камне, уберегся от падения только благодаря посоху.

– Поскольку так короче. По крайней мере, такова одна из причин… Мне, Куойо, хотелось бы расспросить тебя о твоей матери, о родном доме, но это можно сделать и греясь у огня. А вот об отце – о нем я тоже хочу спросить кое-что – лучше поговорить сейчас, раз уж мы собираемся представить тебя остальным как моего сына. Что он за человек?

– Порядочный. Хороший человек, сударь.

Я отрицательно покачал головой.

– То есть отец. Целыми днями работал не покладая рук, так что еды нам хватало… и мать, и нас с братьями защищал. Житье в наших краях скверное. Воровство, грабежи, убийства… только нас, пока он был рядом, никто трогать даже не думал, и сам он себе никого тронуть не позволял.

– Любил ли ты его, Куойо?

– Да, отец.

– Хор-роший мальчик! – воскликнул Орев и перепрыгнул с навершия моего посоха на плечо Шкуры.

– Во исполнение сыновнего долга? Чтобы не огорчать мать?

– Нет, сударь… то есть отец. Он был мне отцом, и я… просто любил его. А сколько раз он на лодке в море со мной выходил, чтоб я порыбачил, – даже когда уставал за день жутко!

– Вот как…

– Нас он держал в строгости, но это из-за Жилы. Потому что Жилу, совсем маленького, ингум укусил, да так, что он едва жив остался. После этого отец с матерью здорово беспокоились, как бы нас с Копытом тоже не покусали. Да и из Нового Вирона разный народ к нам, на Ящерицу, порой заносило… Ящерица – это наш остров. Остров Ящерицы, где мы живем.

– Рядовой Куойо, будь добр, повесь ружье за спину. Только на предохранитель прежде поставь. Если мою птицу опасаешься потревожить, вешай на левое плечо, не на правое.

– Ладно.

Щелчку предохранителя вторил негромкий лязг антабок.

– Теперь постарайся поменьше шуметь. И слушай меня – слушай со всем вниманием.

– Хорошо, отец.

– Я уже не раз подзывал тебя ближе, рукой махал – догоняй, дескать, иди рядом.

– Да, отец. Я просто малость устал после целого дня в седле.

– И я тоже. Хорошо ли ты меня слышишь, когда я говорю так тихо?

– Да, отец.

– Прекрасно. Слух у тебя замечательный. Теперь близко не подходи, понимаешь? Держись сзади, на расстоянии. Орев, тебе, пожалуй, лучше всего где-нибудь полетать, но если желаешь остаться здесь, веди себя тихо. Ни звука, понял?

– Тр-реп – нет.

Шкура негромко хмыкнул.

– Так, Орев, именно, только еще тише.

Тут у меня возникла неплохая идея.

– Сейчас я протяну назад посох, вот так. Держи конец и ступай за мной.

Шкура повиновался.

– Отец…

– В чем дело?

– Выше, где холм вроде как треснул, сплошные кусты. Терновник. По-моему, не пройдем мы там.

– Ну, нет, назад сейчас поворачивать нельзя ни за что. Спину нельзя показывать. Коня моего он днем не тронул. Возможно, к ночи божьи чары еще не рассеялись, и он не причинит нам зла.

– Сударь… отец?..

– За посох крепче держись, – велел я, шагнув в гущу кустов, и тут сумел разглядеть его.

Сам не знаю почему, я ожидал, что он присядет, изготовится к прыжку, однако вместо этого он встал во весь рост, твердо, на все восемь лап – такой громадный, что его зеленые, изрядной величины глаза оказались вровень с моими. Отражая свет звезд, они словно мерцали, сияли во тьме наподобие самоцветов, хищно, зловеще, под стать Зеленому.

– Сударь?..

Тут Шкура дернул посох к себе, да с такой силой, что едва не вырвал его из моей руки.

– Тихо. Спокойно. Зимой зверью нелегко. Он очень голоден.

Шкура выпустил мой посох. Сзади донесся негромкий лязг ружейных антабок.

– Отставить! – со всей резкостью, на какую хватило храбрости, скомандовал я.

Гуртигр не торопясь, шаг за шагом скользя сквозь густые кусты, двинулся к нам. Пожалуй, мне следовало бы оцепенеть от ужаса, однако я чувствовал только усталость да изрядное недомогание. Мало этого, мне сделалось его жаль, и сейчас, вспоминая ту минуту без спешки, я думаю, что он, вполне вероятно, в свою очередь пожалел меня.

– Мукор, ты здесь? – шепнул я. – Мукор, это ты?

Ответом мне был лишь посвист беспощадного зимнего ветра. Орев на моем плече встрепенулся, нахохлился, негромко захлопал крыльями.

– Да, верно, – шепнул я гуртигру, – пугни их. Гони их к нам.

Гуртигр обнюхал мои пальцы, сжимавшие посох, словно громадный пес. На миг его могучее тело прижалось ко мне так, что я почувствовал игру мускулов под мягким густым зимним мехом. Еще секунда, и он, в два прыжка миновав Шкуру, скрылся из виду внизу.

– Поднимайся ко мне, – велел я Шкуре. – Поднимайся, присядь рядом, на этот вот плоский камень. К огню мы с тобой не вернемся еще около часа.

– Не могу, отец, – отчаянно стуча зубами, пожаловался он. – Я, сударь, даже шагу ступить не могу.

– Кусты не пускают?

– Д-да… отец. А этот зверь…

– Что «зверь»? – проворчал я, шагнув к нему и взяв его за рукав.

– Это же… это же…

– Ну да, а кто же еще. Идем со мной, Куойо.

Шкура послушно подошел ближе и сел на указанный мною камень, укрывавший могилу Фавы. Я опустился рядом, и оба мы, отец с сыном, инстинктивно прижались друг к другу, стремясь хоть немного согреться.

– Птичка… говор-рить?

Из носу у меня текло с самого утра, а сейчас, к ночи, потекло куда сильней прежнего. Уткнувшись носом в тряпку, пожертвованную мне накануне одним из штурмовиков, я оставил вопрос без ответа.

– Думаю, да, только негромко, – ответил за меня Шкура.

– Сейчас нам, Орев, предстоит караулить дичь, – объяснил я, как только смог. – Он, если найдет подходящую, погонит добычу на нас, а наше дело – ее пристрелить. Вернее сказать, не наше, а Куойо. Я обещал, что он не даст промаха, и…

Шкура кивнул.

– Стреляешь ты метко? – спросил я, не столько разглядев, сколько почувствовав кивок.

– Довольно метко, отец. У моего отца – то есть, у настоящего, родного – был иглострел, привезенный из Круговорота Длинного Солнца, но его отец, уплывая, забрал с собой.

– В Пахароку.

– Да, сударь… Знаешь, трудновато как-то не путаться с непривычки.

– Ничего, время есть, привыкнешь, – кивнул я. – А что было дальше, Куойо? Расскажешь? Очень хотелось бы послушать.

Шкура негромко откашлялся.

– Ладно, если ты, сударь, тоже расскажешь о паре вещей. Я тебе много чего уже рассказал, а ты до сих пор не объяснил вообще ничего.

– Вообще-то сказанное мной объяснило бы очень и очень многое, если б ты слушал внимательно. Значит, всего о паре вещей?

– Ну, может, и больше, отец. Пожалуйста, а? Вот, например: отчего тебе увидеться со мной захотелось?

– Разве желание повидаться с собственным сыном для отца не естественно?

– Нет, я серьезно.

– А я, по-твоему, так просто, в шутку спросил? Нет, совершенно серьезно.

– Но ты же на самом деле мне не отец!

– Повторишь то же самое при остальных, нам с тобой может прийтись нелегко.

– Ладно.

– Где Копыто, Куойо?

– Тоже отправился родного отца искать. Ему по уговору достался север, а мне – юг, вот мы каждый в свою сторону и двинулись. А как ты заставил гуртигра послушаться?

– Вовсе не заставлял. Он пощадил моего коня, а я согласился выполнить его просьбу. Выходит, вы с Копытом оставили мать одну?

– Она сама так велела, – виновато ответил Шкура. – Собирайтесь, сказала, пойдете отца разыскивать.

– А вам не хотелось?

– Хотелось, только совсем одну не хотелось ее оставлять. Копыто решил идти, а меня уговаривал дать слово остаться с матерью, только я ответил: пускай, говорю, сам остается, а я пойду. А она нам обоим идти велела.

– Оставив ее дома одну.

Шкура скорбно кивнул.

– Давно ваш отец в отлучке?

– Уже около трех… о! Слыхал, сударь?

– Ничего особенного не слышу. О чем ты?

– Рычит, где-то вон в той стороне. Рыкнет, умолкнет, снова рычит.

– Птичка – слышать! – согласно закивал Орев.

– Это чтоб дичь вспугнуть. На зелюков, надо думать, набрел. Бегают они быстро, ему не угнаться, в засаде приходится ждать, а зелюки в такую погоду обычно на месте держатся. Корма для них везде мало – ищут разве что где бы от ветра спрятаться.

– И дохнут, бывает. Мой брат – то есть другой брат…

– Жила.

– Да, сударь, Жила. Он как-то рассказывал, что зимой иногда набредает на них, от голода умерших или замерзших насмерть, шкуру снимает и забирает, а мяса на таких почти нет.

– Это уж точно, – согласился я. – В скором времени они растеряют жирок, да и поголовье их изрядно уменьшится.

– Я пулевое ружье ей оставил, – сообщил Шкура. – Не это – этим-то уже здесь разжился. Мать велела с собой взять. Копыто послушался, взял, а я свое все же оставил там, где мать его точно найдет. Эти, из Нового Вирона, после того как отец с Жилой нас оставили, повадились к нам грабить да нами распоряжаться, вот мать и выменяла по ружью нам с Копытом, чтоб отбиваться от всяких таких.

– Р-резать – нет!

– Да я и не собирался ничего резать…

– Он хочет сказать: в меня, дескать, не стреляй, – пояснил я, – но ты же, я знаю, и так не станешь. А ты, Орев, не волнуйся напрасно. Он сейчас выстрелит и пищи гуртигру добудет, а может, и нам с тобой тоже. Рыбьи головы, понимаешь? Продолжай, Куойо.

– Стр-релять – хор-рошо?

– Еще бы! – подтвердил Шкура. – Мать их выменяла, чтобы нам было чем отбиваться, если эти снова заявятся, да не понадобилось. Копыто стрельнул по ним пару раз, пока с лодки сойти не успели, они и убрались. Не вздумали бы вернуться, пока нас нет… хотя мать, если что, тоже стреляет неплохо.

Я кивнул, вспомнив стычки на виронских улицах, не говоря уж о жарком бое с тривигантками в подземных коридорах под городом.

– Для начала решили мы переправиться на тот большой остров, поохотиться, как Жила. И переправились. Вот только патроны выменивать было особо не на что, – с негромким смехом посетовал Шкура. – Постреляли малость впустую и вскоре выучились подбираться поближе да всаживать пулю прямо туда, куда надо… – Судя по вздоху, ему вспомнились былые охотничьи подвиги. – Знаешь, сударь, отчего их зелюками зовут?

– Говори же «отец». Тебе привыкнуть к этому нужно, а мне – привыкнуть называть тебя Куойо.

– Ладно, отец.

Тут рык гуртигра услышал и я.

– Как думаешь, отец, он с нами поделится? Там, у костра, с едой небогато, а я с собой почти ничего не привез.

С этими словами он вскинул к плечу пулевое ружье.

– Думаю, да, если подстрелишь довольно. Чтобы хватило и на него, и на нас.

Орев негромко, без слов, каркнул: в поле зрения показалась первая дичь.

– Подожди, сынок, – шепнул я Шкуре. – Подожди, подпусти ближе.

Шкура едва заметно кивнул, сощурился, выцеливая бегущего зверя.