Вот и опять – в который уж раз – моя повесть отстает от событий! Я снова в Бланко, снова гощу у друзей, у торговца писчебумажными принадлежностями Аттено с супругой, великодушно позволивших мне пополнить запас чернил в сей крохотной склянице, да еще подаривших целую кипу бумаги – уверен, столько мне не исписать до конца жизни. Сейчас мне нужно собрать достаточно денег, чтоб расплатиться с наемниками, и сбор, надо заметить, идет со страшным скрипом, но прежде чем углубляться в сии материи, следует рассказать, каким образом мы залучили их на свою сторону, хотя тут мне, пожалуй, никто из возможных читателей не поверит.

Шатра для нас с Фавой, разумеется, не нашлось: единственный на весь лагерь шатер привез с собой Сфидо. Снегопад я поначалу переносил без труда, однако после захода солнца он превратился в пытку: под снегом все до единого промокли, промерзли до мозга костей. Сжавшись в комок, я вместе с Фавой пристроился под терновым кустом и, видимо, хоть немного, да согревал ее, но сам не согревался нисколько. Час за часом лежал я с ней рядом, дрожа от холода, под присмотром четверки штурмовиков с пулевыми ружьями, и в конце концов уснул.

А может, проснулся.

Проснулся, лежа не на камнях, а на камне – на ровном каменном полу, по счастью, прохладном, хотя душной, влажной жарой вокруг веяло, точно из парной бани. Рядом, склонившись надо мною, сидел на корточках человек в чалме на гаонский манер.

– Раджан… раджан! – негромко шепнул он, встряхнув меня за плечо.

Сев, я каким-то образом узнал, почуял в лежащей подле меня девочке человеческое существо, хотя в царящей вокруг темноте едва сумел разглядеть лицо того, кто меня разбудил.

– Да, Чаку, я не сплю. Что тебе нужно?

– Раджан, где мы?

Куда нас занесло, я себе даже не представлял, однако, опасаясь, как бы он не разбудил Фаву, приложил палец к губам.

Тут к нам подошел и встал рядом с Чаку один из карауливших нас штурмовиков, боец по имени Шрайнер.

– Это ты… ты с нами… так сделал, да? – с дрожью в голосе, заикаясь от страха, спросил он.

– Что сделал? О чем ты?

Не зная ответа, я, как правило, почитаю за лучшее отвечать на вопрос вопросом.

Чаку повернулся к Шрайнеру.

– Это все сон?

Однако Шрайнер не ответил и ему, и тогда я спросил:

– Скажи, Чаку, во сне ты всегда спрашиваешь у случившихся рядом, не сон ли все это?

– Нет! Вовсе нет!

– Тогда и все это навряд ли происходит с тобою во сне, – рассудил я.

Тут один из рабов-людей, рослый, крепко сложенный, распахнул двери, впуская внутрь невысокого, но миловидного человека в роскошных одеждах, сопровождаемого еще тремя обнаженными мускулистыми рабами-людьми. На запястьях каждого поблескивали железом браслеты, соединенные тяжелыми цепями – ими рабы покачивали, словно оружием. Стоило хозяину в роскошных одеждах указать на Чаку, я, сердцем почуяв, что сейчас произойдет, встал перед ним и широко развел в стороны руки.

Рабы приостановились, замешкались, а после самый рослый, плечистый, изрядно поседевший человек с оттопыренными ушами и удлиненным жестким лицом указал на Шрайнера.

Его хозяин согласно кивнул.

Шрайнер вскинул ружье, однако выстрелить не успел. Первый удар седеющего здоровяка выбил оружие из его рук, а от второго – молниеносного хлесткого удара цепью – Шрайнер рухнул на каменный пол как подкошенный.

Хозяин в роскошных одеждах немедля прыгнул к нему и будто бы впился в шею упавшего долгим поцелуем.

– Патера, лохмать твою, делай-ка ноги, да поживей, – шепнул мне его раб.

Стоило ему умолкнуть, Чаку нажал на спуск. Казалось, голова роскошно одетого хозяина рабов взорвалась; щеки мои обожгло разлетевшимися во все стороны брызгами крови и мозга, точно каменной крошкой. В других углах огромного зала загремели новые выстрелы, ружейные пули завизжали, рикошетя от стен, пола и потолка. Рабы с воплями вскинули кверху руки, подхватили тело хозяина, со всех ног устремились наружу и с грохотом захлопнули за собой железные двери.

Фава, вскочив, завизжала, а я к тому времени понял, где нахожусь.

– Я сплю… сплю и вижу сон… и все они мне снятся, – в граничащем с благоговением изумлении пробормотал я.

По счастью, Чаку меня не расслышал.

Зал, где нас держали взаперти, освещался так скудно, что я едва мог разглядеть его стены, однако, насколько уж мог судить, изменилась одна лишь Фава. Мало этого, даже она изменилась разве что самую малость и по-прежнему выглядела розовощекой девчушкой в двух шагах от зрелости, с длинными светло-русыми волосами и обаятельной улыбкой.

Задумавшись об этом, и о только что происшедшем, и кое о чем еще, я вновь опустился на прохладные каменные плиты. Указательный палец правой руки сам собой принялся вычерчивать круги на щеке.

Пока я раздумывал, позабыв обо всем вокруг, наш караульный, Шрайнер, пришел в себя. Голову ему перевязали лоскутом, оторванным от подола его же рубашки, а после, поскольку ему, похоже, не нравилось мое общество, помогли встать на ноги и увели. Разумеется, я все это видел, однако происходящее нисколько меня не трогало – тем более что сон наверняка вскоре должен был кончиться, как и тот, предыдущий сон о Зеленом, прерванный приходом стряпухи. Тогда на меня вновь навалятся всевозможные трудности, над способами одоления каковых я раздумывал, лежа рядышком с Фавой под заваленным снегом терновым кустом, и без особой надежды боролся с ними даже сейчас, утирая рукавом риз взмокший от пота лоб и в то же время гадая, не замерзаю ли насмерть.

Дабы удержать наемников от смертоубийственной схватки друг с другом, их следовало привлечь на сторону Бланко всех до единого, попутно гася и сглаживая мелкие ссоры, которым стану свидетелем, – иных способов добиться желаемого я не видел.

Прекрасно. Допустим, их необходимо привлечь на сторону Бланко… однако об этом не может быть и речи, пока лживость посулов дюко не станет всем очевидна, а к тому времени войну мы, вероятнее всего, проиграем. Думая об этом, я честил себя на все корки за то, что сделал вид, будто согласен с планами Инклито насчет перехвата обещанного дюко каравана мулов, навьюченных серебром. Неосторожно кивнув в ответ, я словно бы согласился с тем, что у дюко Ригольо действительно имеется в распоряжении нужная сумма и он в самом деле готов ее выплатить! Конечно, кивок должен был означать, что мы с Инклито согласны между собою по всем вопросам, и все-таки обернулся серьезной ошибкой, о коей я не уставал сожалеть.

(Сейчас, когда я пишу обо всем этом, мне вдруг пришло в голову, что Инклито, как сие ни маловероятно, мог оказаться прав, а я ошибался. До десятого числа остается всего три дня. Неплохо бы послать отряд конных, чтоб перехватить серебро, буде оно существует, однако лошадей здесь, под рукой, у меня не имеется, да и Инклито наверняка распорядится на этот счет сам, если только не увяз по уши в жарких боях.)

Каким бы образом убедить дюко Ригольо отказаться от затеи с войной? Надеясь на это, я отослал в Сольдо Фаву, а также написал те самые письма к властям Ольмо и Новелла-Читты в надежде, что сольдовцы перехватят гонцов… и все ради того, чтоб Ригольо, усомнившись в надежности союзников, отменил наступление. Очевидно, ни та ни другая уловка не удалась, и мне, сидевшему на каменном полу изнурительно жаркого, душного зала, в котором я никак не мог оказаться вновь, не приходило на ум ни единого свежего плана, обещавшего завершиться успехом.

В довершение всех прочих бед, одного из гонцов, чьими жизнями я рисковал в надежде добиться мира, никого не спросясь, заменила Мора. Что, если сейчас она, схваченная, подвергнутая насилию, горько плачет в каком-нибудь подвале, в темнице куда скверней этой темницы из моего сновидения?

За всеми этими вопросами таился еще один, главный и куда более трудный: как отыскать вожделенный путь обратно, в Новый Вирон и к тебе, Крапива, не бросив на произвол судьбы моих здешних друзей? Вопросы эти терзают, мучают меня до сих пор, и наипаче других – сей, последний.

Подошедшая Фава уселась рядом со мной, и я, с улыбкой оглянувшись на нее, вдруг с удивлением обнаружил, что нам двоим предоставлена в полное распоряжение добрая половина зала.

– Я тут подумала: может, тебе одиноко, – заговорила Фава, улыбнувшись мне в ответ. – Может, поговорить с кем-нибудь хочется… пусть даже со мной.

Я покачал головой.

– Ты полагаешь меня врагом, однако врагом я тебе, Фава, не был ни минуты. Разумеется, другом твоим там – сама понимаешь где – стать не мог, но и врагом вовсе не был.

– Вот и Мора однажды то же самое говорила.

– И ничуть не ошиблась. Однако если уж нам предстоит стать друзьями, скажи-ка вот что: ты в самом деле настолько молода, как выглядишь?

Фава, выдержав паузу, отрицательно покачала головой.

– Так я и думал. Годами ты значительно старше, весьма хитроумна…

Фава расхохоталась. Смех ее оказался звонким, заливистым, девичьим.

– Да-да, и не раз проявляла сие при мне. Вправду ли ты старалась освободить Инклито?

Фава кивнула.

– Он же со мной по-хорошему… и у себя в доме, со своей дочерью жить разрешил, и принял почти как родную, а я много в чем виновата и перед ним, и перед его матерью, и хочу по возможности загладить вину.

Я вновь улыбнулся, но, чтобы улыбка не вышла горькой, пришлось постараться.

– Немногие из нас отличаются этаким благородством.

– То есть мне не обмануть тебя ни на минуту?

– Напротив, – возразил я, – я всем сердцем надеюсь, что ты говоришь чистую правду.

– Так и есть. Однако еще мне очень хотелось бы поквитаться с дюко Ригольо. То письмо от тебя… ручаюсь, ты думал, что по назначению я его не доставлю.

– Надеялся, что доставишь, и полагал сие вполне вероятным.

– Я и доставила. А он за это велел взять меня под арест и собирался отрубить мне голову.

Я, извинившись, заметил, что о столь бурной реакции со стороны дюко как-то не подумал.

– Ты умной меня считаешь, потому что умен сам. И думаешь, будто все, кто против тебя, тоже наверняка умны. Будь этот дюко вправду умен, так постарался бы удержать меня при себе, в шпионках… на что я и рассчитывала, но его ж все вокруг полоумным зовут, и это еще мягко сказано: когда ему мои новости не по нраву пришлись, он от ярости вовсе ума лишился.

Я заметил, что хотел бы при случае с ним побеседовать.

– Вот это вряд ли, – твердо ответила Фава.

– Значит, он собирался тебя казнить, но ты, надо думать, сбежала?

Фава расхохоталась вновь.

– А ты думал, не сумею? Меня заперли в крохотной комнатушке с решеткой на окне, а я, как только за мной перестали следить, проскользнула меж прутьев. Наши тела – они, знаешь, как меняться способны! Да, знаешь, конечно, знаешь, иначе б не вставил этого в ту мою историю.

Я кивнул:

– Сколь мне известно, вы умеете удлинять ноги, а руки превращать в крылья.

– И другого всякого уйму умеем. Помнишь, как Флоссер мне руки связал? Так я могла бы их тут же из петли выдернуть! Тем более соблазн был уж очень велик – хотя бы, чтоб на физиономию его поглядеть. Мы даже под дверь проскользнуть можем, если щель под ней широка. А хочешь поглядеть, как я шею вытяну и капюшон разверну? Это мы здесь так делаем, чтобы зверям казаться побольше.

Я ответил, что очень хотел бы поглядеть на такое, если никто другой этого не заметит.

– Другие боятся даже глядеть в твою сторону, а если что, волосы заслонят: я ведь немного совсем.

Повернувшись лицом ко мне, она подняла голову, осклабилась, но более ничего не произошло.

– Ну, если это кто-нибудь и увидит, ничего страшного, – заметил я.

– Я… я не могу!..

– И летать больше не можешь, – добавил я. Конечно, это была чистой воды догадка, однако в ее верности я ни секунды не сомневался. – Зато можешь бегать и прыгать, а будь у нас лошади, могла бы даже выучиться ездить верхом, как Мора.

Фава изумленно вытаращила глаза.

– Почему это? Из-за чего?

– Дело лишь в том, что я сплю. Сплю, вижу сон, во сне сижу, разговариваю с тобой, а ты такова, какой видишься мне.

Фава обхватила меня за шею и поцеловала.

Высвободившись из ее объятий, я вспомнил, как Крайт однажды признался, что прошлое вспоминает, словно кошмарный сон – сон о бесконечной жизни в теле кровососущего гада.

– Точно! Вот именно, точнее не скажешь!

– Не соглашусь, однако я тебе не судья. Осознать тебе… вернее, нам обоим… надлежит вот что: происходящее сию минуту – действительно кошмарный сон, мой лично или же наш общий, а создало его твое сознание, соединившись с моим. Я, хоть и прекрасно знал, кто ты, нередко представлял тебя девочкой, да и сама ты, не сомневаюсь, тоже. Посему сейчас, в нашем общем кошмаре, ты действительно…

Фава, вскочив на ноги, во всю прыть помчалась прочь. Глядя, как ее длинные русые волосы развеваются за спиной, словно флаг на ветру, я вспомнил Мамелхву, точно так же бежавшую через Хранилище Спящих по воле овладевшей ею девчонки, запертой в тесной зловонной спальне – девчонки чересчур истощенной, слабой для беготни, будь она даже свободна.

Секунда – и Фава скрылась из виду во мраке дальних пределов зала. Еще секунда – и вот она уже мчится назад. Да, летать она, как я и сказал, разучилась, однако бежала с такой быстротой, будто летит на крыльях.

– Кое-кто из этих…

Совсем запыхавшаяся, она рухнула на пол, шумно перевела дух и указала пальцем во мрак.

– Сюда идут. Видели, как я тебя целовала. Те сольдовцы…

Я бросил взгляд в глубину зала.

– Капитан Сфидо, капитан Купус и еще один из офицеров.

– Цептер, – выдохнула Фава. – Не любит нас здорово.

Цептером оказался тот самый дюжий офицер с пышными пшеничными усами. Я вполголоса пробормотал, что, учитывая обстоятельства, упрекнуть его в сем не могу, однако Фава, возможно, меня не расслышала.

– Не позволишь ли поговорить с тобою, раджан? – окликнул меня Сфидо.

– Разумеется, в разговоре я вам не откажу, только предпочел бы, чтоб ты не обращался ко мне таким образом.

– Как же к тебе обращаться?

Приближался он неуверенно, робко, и все же заметно опережал обоих спутников.

– В Бланко меня называют Инканто.

Все трое остановились, переглянулись.

– Зовите его Дервишем, – с хитрецой подсказала Фава. – Имя прекрасное, и возражать он, думаю, не станет.

– Мы… наши…

Запнувшись, Купус звучно откашлялся.

– Сядь, – велела ему Фава. – Не нравится ему, чтоб над ним нависали вот этак.

(Явившихся все еще отделяло от нас не меньше полудюжины шагов.)

– И мне тоже не нравится, – добавила Фава. – И папке, конечно. Уверена, он не забыл, сколько раз ты заставлял нас усаживаться на холодную землю, а сам орал на нас сверху.

– Но не в обиду ведь, – ровно, без запинки ответил Сфидо, – напротив: сесть я вам позволил в знак уважения.

– Сесть ты нас заставил, потому что боялся от него снова пинка получить! За ним бы не заржавело!

Я поднялся с пола.

– Уверен, эти отважные штурмовики пришли не затем, чтобы ссориться.

Все трое кивнули, и Сфидо – энергичнее всех.

– Эти отважные штурмовики не пришли бы вообще, кабы я им не показала, что ты не кусаешься! – заявила Фава.

– Мы уговор предложить хотим, – сообщил Купус. – Только придется тебе нам поверить…

Фава фыркнула.

– А почему нет? Вот ты пришел к нам на условиях перемирия, и что? Никто тебя даже пальцем не тронул. А обменял ты себя на законного пленника сам. Сам же обмен предложил.

– Я, между прочим, тоже пришла к вам сама, – напомнила ему Фава, – а Инканто хотел обменять себя на нас с папкой.

Я жестом велел ей помолчать.

– В то время я еще не знал, что ты можешь сбежать, когда пожелаешь, а посему останешься ли ты со мной или уйдешь с Инклито – по сути, разницы никакой. Однако не будем об этом спорить. Итак, капитан Купус, что вы хотите мне предложить?

– Говорят, ты перенес нас сюда волшебством, – вмешался Цептер. – Это правда?

– Нет, – ответил я.

Фава с досадой топнула ногой.

– Инканто!..

– Что делать, мое «волшебство» здесь действительно ни при чем… или тебе угодно, чтоб я солгал?

– Ты…

Щеки Фавы раскраснелись от ярости, а я вновь повернулся к Купусу.

– Надеюсь, с этим вопросом покончено. Что вы предлагаете?

– Вернуть нас обратно ты можешь?

– Обратно? В снега на голом склоне холма? Удивительно… я ожидал, что здесь вам понравится больше.

Фава, несмотря на злость, прыснула со смеху.

– Это ж ингум был, так? Тот тип, чей слуга уложил на пол Шрайнера?

Я кивнул.

– Где мы, ты знаешь?

– По-моему, да, – подтвердил я. – А ты, капитан? Скажи, что это за круговорот?

Купус отрицательно покачал головой.

– Хочешь сказать, мы и впрямь на Зеленом? Не верю. Волшба там, не волшба… не верю.

– А у них здесь вправду люди за слуг? – помолчав, спросил Цептер. – Вот уж не думал…

– У них и в нашем круговороте есть слуги среди людей, – сообщил я. – Ты, капитан, наемник?

– Лейтенант, – приосанившись, поправил меня Цептер. – Да, наемник, и горд этим.

– И получаешь от дюко Ригольо по серебряной карточке за каждый…

– По три, – вставил Купус. – По две карточки в месяц платят сержантам, а лейтенантам – по три.

– А тебе, стало быть, по четыре, – заметила Фава.

Купус кивнул.

– А за какую сумму ты согласился бы служить ингуми? – спросил я Цептера.

– Ни за какие деньги!

– Хорошо. Все вы утверждаете, будто я – стрего, волшебник и чародей, так позвольте мне превратить серебро в золото. Три карточки золотом в месяц, лейтенант Цептер. Неужто этого мало?

– Хватит, – проворчал Сфидо. – За глаза хватит… не отпирайся, Цептер, у тебя ж на лице все написано.

С этим он повернулся ко мне.

– Скажи, ты действительно веришь, что там… там, откуда нас сюда принесло, в услужении у ингуми могут иметься люди?

Я только пожал плечами.

– Некогда, в поселении под названием Пахароку, мне довелось столкнуться с несколькими, а сейчас вполне очевидно, что людей в услужение они при желании отыщут и здесь… лишь бы хватило золота, а еще лучше – настоящих карточек, да и серебро, по-моему, подойдет.

– Не ищешь ли ты работы, Дервиш? – заинтересовалась Фава. – Сколько возьмешь? Вернемся назад – погляжу, прикину, по карману ли мне твоя служба.

– А ты, – злобно выпалил Цептер, – не ингума, а просто мерзкая мелюзга, и…

– Мора! Меня зовут Морой, и это имя куда лучше твоего!

Подобрав подол платья чуть выше колен, Фава пустилась в пляс. Поначалу комичный, нелепый, в скором времени ее танец обрел подлинное изящество.

– Взгляни на ноги! Чем не ноги ингумы, а? А вот…

Остановившись, она собрала волосы, словно затем, чтоб связать их на затылке, собрала весь пучок в горсть.

– Видишь? Это парик! Дерни как следует, слетит разом!

Поднявшись, я опустил ладонь ей на плечо.

– И зубов нету, видишь?

Осклабившись, Фава обнажила в улыбке два ряда белых, необычайно ровных зубов.

– А почему? Потому, что жевать нам не нужно! Только клыки, чтобы кровь из вас пить! Хочешь взглянуть?

Роль клыков приняли на себя указательные пальцы, приставленные к губам.

– Послушай, – сказал мне Купус, – мы о серьезном деле поговорить пришли.

– О каком же? – кивнув, осведомился я.

– Мы уже… – Замявшись, он шумно перевел дух. – Нам бы уже хотелось вернуться на голый склон, которым ты нас попрекнул.

С этим он оглянулся на Сфидо и Цептера. Те согласно кивнули.

– Если ты можешь это устроить…

Я отрицательно покачал головой, и Фава разразилась победным хохотом.

– Не можешь, значит…

– Не могу, – подтвердил я. – По крайней мере, сейчас не могу.

Сфидо придвинулся ближе.

– А может, после сумеешь? Со временем?

– Вполне допустимо.

– А как? – выдохнул Цептер.

– Не спеши, – возразил я. – Вы ведь пришли со мной торговаться, а значит, не вправе упрекнуть меня, если я выставлю кое-какие условия.

– Давай, – кивнул Купус. – Слушаем со всем вниманием.

– Верните мне посох – личную мою собственность, отнятую у меня безо всякой на то причины, признайте, что мы на Зеленом, в круговороте, для большинства из нас представлявшем собой всего лишь зеленоватый диск высоко в небесах, и тогда я расскажу, каким образом нам, быть может, удастся вернуться на Синий.

Сфидо кивнул.

– Посох… наверное, он у кого-то из наших. Поспрашиваю. Ну а сам лично, если ты утверждаешь, что мы действительно угодили на Зеленый, вполне готов с тобой согласиться. Мы на Зеленом, раджан?

Увидев, как я изменился в лице, он сглотнул и поспешил прочь.

– Жарко здесь, – задумчиво протянул Купус. – Очень уж жарко.

– А мы, ингуми, любим тепло, – объявила Фава.

Купус не удостоил ее даже взгляда.

– Но мы же все-таки в помещении. В каком-то здании, – продолжал он. – Понимаешь, Инканто, лет мне уже немало, так что житье в Круговороте Длинного Солнца я помню неплохо. Ты, всякому видно, тоже. Не знаю, как в вашем городе было заведено, но у нас имелись дома, согреваемые большими топками в подполе.

Я кивнул.

– Думаю, наш, виронский Дворец Пролокутора вполне мог обогреваться подобным манером, хотя во Дворце Кальда таких удобств не водилось. Вот во Дворце Пролокутора – да, там полы оставались теплыми даже в холод.

Купус, крякнув, нагнулся и приложил ладонь к полу, где я совсем недавно сидел. Пришлось заверить его, что пол в сравнении с воздухом в зале скорее прохладен.

– Хочешь сказать, снаружи такая же жара?

– Нет.

– Тогда отчего ж утверждаешь, будто мы на Зеленом? – осведомился Цептер.

– Я ничего не утверждаю, – возразил я, – но зал этот помню. По Зеленому помню. И полагаю, что скорее мы очутились там, чем он, этот зал, перенесся на Синий. Ты не согласен?

– Так, может, копия просто? – предположил Купус. – Точно такой же…

Я вновь опустился на пол.

– Снаружи окажется не так жарко, как здесь, потому что там куда жарче, вот о чем он вам толкует, – пояснила Фава. – Это же подвал, вы что, не видите?

– Похоже на то, – нехотя признал Купус.

– Не «похоже», а так и есть. Мы под землей, потому здесь и прохладнее, а снаружи, должно быть, сейчас – о-о! Просто прелесть!

Цептер присел передо мною на корточки.

– За посох прости, Дервиш, неловко вышло. Это капитан Сфидо так распорядился, а он же нанимателя представляет. Мы, остальные, только выполняем приказы.

– Понимаю.

Купус довольно неловко, грузно уселся на пол рядом со мной.

– Он тебе нужен, чтоб назад нас вернуть?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, в этом он нам не поможет… пулевое ружье окажется гораздо полезнее.

– Без приказания Сфидо, – начал Цептер, – мы…

Купус велел ему замолчать, вскинув кверху ладонь.

– Нет, на самом деле ружье мне не требуется, – успокоил я их. – Полагаю, не требуется, особенно на таких условиях. Я еще ничего не решил. А на возвращение посоха надеялся, поскольку скучаю по Ореву. Очень уж Орев любит на нем сидеть…

– Орев? – Цептер в изумлении поднял брови. – То есть птица твоя?

– Да, – смежив веки, подтвердил я. – Вы ведь… кто-то из вас, оказавшихся здесь, прогнал его, а мне подумалось, что с посохом будет проще…

Не открывая глаз, я представил себе во всех подробностях и посох, и Орева, слетевшего вниз, грузно усевшегося на Т-образное навершие… Как часто он проделывал это в последние несколько дней!

– Вот и тот сольдовский офицер возвращается, только без посоха, – сообщила Фава.

– Время от времени, – прошептал я, – на грани пробуждения…

В разговорах Сфидо нет-нет да сбивался на елейную, едва ли не женскую вкрадчивость, чем живо напоминал одного из авгуров в нашей схоле. Именно в этой елейной манере он и сообщил:

– Ужасно сожалею, раджан, но, похоже, твой посох за нами сюда не последовал. Я расспросил рядового Гевара… того, кто отнял у тебя посох. Он объяснил, где оставил его, но сюда посох вместе с нами, видимо, не перенесся.

Однако я старательно вспоминал отблески солнца на черных крыльях Орева в тот миг, когда он, встревоженный, взвился в небо из-под купола, венчавшего окруженное десятком волнистых колонн святилище Сциллы на вершине утеса у берега озера Лимна, и не ответил ни слова.

– И где он его оставил? – спросила кого-то Фава.

– Какая разница где, – сокрушенно вздохнул патера Сверчок.

– Он что, спит? – грубовато, с ноткой жестокосердия в голосе осведомился кто-то третий.

– Нет, – ответила девочка.

– Да, – возразил я.

Однако меня, кажется, не услышали… а Орев летел, летел вдаль над лазурными водами, и черное крыло его слегка отливало их синевой. В этот миг он, угольно-черная с багрянцем птица под узкой золотой чертой Длинного Солнца, казался куда реальнее и жуткой темницы на Зеленом, где я сидел взаперти, и кустов заснеженного терновника, под которыми мы мерзли с Фавой. Возможно, скрип дверных петель я и услышал, однако теперь, когда весь этот ужас остался в прошлом, а мы благополучно вернулись на Синий, с уверенностью о сем судить не могу.

Что я уж точно услышал, так это изумленный возглас девочки по имени Фава и недоверчивое хриплое восклицание Купуса:

– Божья воля!

А после:

– Птичка… тут!

Открыв глаза, я обнаружил, что Орев изрядно подрос, сравнявшись в величине с ребенком лет четырех, а крылья его сделались очень похожими на оперенные руки, однако воззрился он на меня как всегда, склонив набок голову, блеснув в полумраке гагатово-черным глазом.

– Птичка… Хор-роший?

– Хороший, Орев, хороший. Очень рад тебя видеть.

– Шелк… Хор-роший!

– Шелком он нередко зовет меня, – пояснил я Купусу. – Очевидно, оттого, что так звали его прежнего хозяина, человека, которого я должен был привезти в собственное поселение, в Новый Вирон, но оплошал… Ныне Шелк – одна из ипостасей Паса.

– Как же он изменился, – заметила Фава, не сводя взгляда с Орева.

– Ты тоже, – напомнил я.

– Это что, еще один из ингуми на нашу голову? – проворчал Цептер.

– Уверен, нет. Иди, Орев, иди сюда. Вот только, боюсь, великоват ты теперь, чтобы, как прежде, восседать на моем посохе, так что придется тебе идти пешком, либо лететь. Летать ты не разучился?

– Птичка – летать!

– Сомневаюсь, но ничего, вскоре проверим.

– Р-рыбьи головы?

Я, кивнув, поднялся на ноги.

– Разумеется, если мы собираемся торчать здесь до бесконечности, провизия нам потребуется: весьма сомневаюсь, что ингуми позаботятся о нашем пропитании.

Фава плотоядно потерла руки.

– Вот я бы сейчас поела! Немного салата с той густой белой заправкой, которую Дечина делает из яиц с оливковым маслом, и, может быть, ломтик жареной говядины, и хлеба с маслом коровьим!

В улыбке Фавы отразились все ее сущности – девчонка, и изощренный ум, скрывающийся под ее маской, и оцепеневшая от холода, одетая, словно куклы из крашеного дерева, ингума, мерзшая вместе со мной под голыми ветвями терновника, припорошенными снегом с торчащими из него там и сям черными игольно-острыми шипами.

– Девочка… твар-рь? – очевидно озадаченный, пробормотал Орев.

– Да, мне бы нечто подобное тоже не помешало, – поддержал я Фаву, – но если ты ждешь, что я сейчас сотворю все это из воздуха, тебя ждет жестокое разочарование.

– О нет. Мне просто сделалось интересно, как ты относишься к ломтику жареной говядины. Не слишком толстому и, пожалуй, без крови, с твоего позволения.

Цептер кивнул. Судя по выражению лица, он-то к еде относился крайне серьезно.

– Да, Мора, в последнем я с тобой соглашусь.

– Надеюсь, ты согласишься с нею еще во многих вопросах, – сказал я. – Она держит сторону Бланко, а значит, Инклито…

– Папкину? Ясное дело!

– Вот с этого и начнем. Ты, лейтенант Цептер, – противник и тому и другому, или же был таковым до сих пор. А тебе, Сфидо, руки к иглострелу лучше бы не тянуть… неразумно это, по-моему.

Дюжий лейтенант повернулся к Сфидо с утробным рыком под стать крупному, недоверчивому псу.

– Да, верность дюко Ригольо делает тебе честь, – продолжал я, – но силой ты этих бойцов в повиновении не удержишь. Продолжим. На нашей вчерашней встрече тебя, капитан, сопровождали четверо из твоих офицеров. Лейтенант Цептер и сейчас здесь, с нами, однако еще трое отсутствуют. Где они сейчас? Где-то там?

С этим я указал в дальний угол зала.

Капитан Купус кивнул.

– Тогда позови их… хотя нет, зови сразу всех.

Купус, вскинув кверху левую руку, описал ею круг.

– Ко мне!

– Продолжим переговоры, – пояснил я Сфидо. – Не приходило ли тебе в голову, что мы с этой девочкой, а также все наемники из роты капитана Купуса можем каким-либо образом вернуться на Синий, оставив тебя здесь?

Сфидо молча смерил меня взглядом, выдержал паузу и, наконец, покачал головой.

– Значит, еще придет. Зеленого ты, капитан, пока что не видел вовсе – этот зал не в счет. Вот когда проведешь ночь-другую в местных джунглях, когда увидишь своими глазами Град Ингуми, эта мысль будет сопутствовать тебе неотвязно, на каждом шагу.

– Сольдо я не предам, – объявил Сфидо.

– А я сего и не предлагаю, – заверил его я.

Орев, отчаянно, неуклюже замахав крыльями, взвился в воздух.

– Люди… идти!

Я помахал приближавшимся.

– Лейтенант Карабин? Увы, твои собратья-офицеры мне незнакомы. Возможно, ты не откажешься представить их поименно?

– Мне самому следовало, – проворчал Купус, – но ладно, давай уж ты, Карабин.

– Слушаюсь, сударь.

Пышностью усов Карабин не уступал Цептеру, однако волосом, в отличие от него, был черен, а ростом высок и довольно строен.

– По всем правилам мы с тобою еще не знакомились, раджан.

С этим он подал мне руку, и мы обменялись рукопожатием.

– Это – лейтенант Уоррен, а это – лейтенант Уайт. Земляки, а двух офицеров из одного поселения среди нас встретишь нечасто.

Я пожал руки обоим.

– А как, позвольте спросить и не сочтите за оскорбление, наемник становится офицером?

– Бойцы нас избрали, раджан, – ответил Уайт. – Как только взвод укомплектован, мы выбираем среди своих сержантов и лейтенанта.

– То есть тебя? – уточнила Фава.

Уайт кивнул.

– А после того как с лейтенантами определились, меня выбрали капитаном, – добавил Купус. – Пришлось первому взводу выбрать лейтенантом одного из сержантов, а сержанта выбирать заново.

К тому времени как он завершил объяснение, вокруг нас успели собраться все до единого, ради чего я и затеял расспросы. Большинство подошедших тут же уставились на Орева, и я помолчал еще минутку-другую, позволяя всем удовлетворить любопытство, а между делом с улыбкой кивал каждому, на ком замечал чалму.

– Остер-регись! – пробормотал Орев.

Я согласно кивнул. Пускаясь на эту затею, я рисковал не меньше, чем свешивая ноги с носа тривигантского воздушного корабля, однако пределы собственных возможностей в пределах общего с Фавой кошмарного (как мне в то время казалось) сна требовалось оценить точно, а мой замысел обещал обрисовать их – точнее некуда.

– Штурмовики! – начал я. – По-моему, вы достойны знать, чего ради я в скором времени собираюсь предпринять кое-что и чего ожидаю от вас. Сейчас я все объясню; много времени это не займет. Начнем с того, что находимся мы все на Зеленом – в том самом зеленом круговороте, который вы все с детства видите в небесах. Зеленый порождает бури и служит нерестилищем ингуми.

Собравшиеся взволнованно загомонили.

– Возможно, кое-кто из вас усомнится, не поверит, что мы действительно здесь. Спорить не стану: недолгое время спустя сами во всем убедитесь. Минут пять назад я собирался объяснить вашим офицерам, каким образом мы, по моему рассуждению, можем вернуться в собственный круговорот… вернее, обещал сделать это, если они отдадут мне обратно посох. Теперь предложу то же самое вам: верните мой посох, и я объясню, что может – подчеркиваю: может! – помочь нам с возвращением домой.

Умолкнув, я сосредоточился, собрался с мыслями: пускай бойцы подумают, поговорят. Не прошло и нескольких минут, как ко мне подошел Горак.

– Раджан, у нас его нет.

– Скажи, сержант, вы все еще считаете себя штурмовиками из орды дюко Сольдо?

– Если спросить меня лично, раджан…

– Я спрашиваю всю роту, – твердо оборвал его я. – Считаете?

– Да, – не менее, а то и более твердо ответил Купус, стоявший от меня сбоку.

Вглядевшись в его грубоватое, слегка обрюзгшее лицо, я выдержал паузу, пожал плечами и объявил во весь голос:

– В таком случае я ничего больше вам не скажу и оставлю вас здесь.

Прикрыв глаза, я поднял перед собою руки ладонями кверху и принялся со всем возможным старанием вспоминать меч из тайника, указанного мне Соседом. Нет, я вовсе не хочу сказать, будто описывал его себе самому во множестве слов: черный, необычайной остроты и так далее. Вместо этого я просто вспомнил его тяжесть в ладони и смертоносное лезвие, что погубило так много ингуми и одним махом снесло голову плюющемуся страшилищу.

Столпившиеся вокруг наемники едва слышно заахали, Фава негромко вскрикнула.

«Ко мне… ко мне!»

С этой мыслью я, в точности так же, как знакомясь с лейтенантами наемников, протянул вперед правую руку и снова почувствовал в ладони до боли знакомую тяжесть, весьма сродни жесткому, холодному ответу на рукопожатие.