Ну что ж, Инклито, о Грандечитте мне ровным счетом ничего не известно. Какие еще города вы с матерью посетили, прежде чем оставили Круговорот, мне неведомо тоже, однако повидать город, подобный Граду Ингуми на Зеленом, вам, полагаю, скорее всего, не пришлось. Что в нем особенного? Сейчас объясню, но для начала позвольте отметить, что в тех краях необычайно жарко и очень часты дожди. Слушая дальше, не упускайте это из виду.

Здания этого города выстроены не самими ингуми, так как ингуми не любят инструментов и неспособны ими умело пользоваться. Построили город Прежние – те же мастера-зодчие, что заложили основы вашего замечательного особняка. Уверен, в их времена город был просто великолепен: широкие улицы, уютные дворики, величавые башни… Однажды, еще в Круговороте, некая дама сказала, что мой родной город кажется ей убожеством, поскольку большая часть его зданий не выше одного-двух этажей, хотя среди них имелись дома и в пять, и даже в шесть этажей высотой, не говоря уж о нашей гордости, о башнях Хузгадо. Увы, ее родного города мне повидать так и не довелось, но, говорят, он украшен множеством великолепных строений – изящных воздушных башен и шпилей, вздымающихся над местными пальмами, словно столбы белоснежного дыма, обращенного кем-то из богов в камень.

Не сомневаюсь, во времена юности Града Ингуми та дама полюбила бы его всем сердцем, но к тому времени, о котором сейчас пойдет речь, великий город утратил, растерял всю свою красоту. Представьте себе прекрасную, гордую, мудрую женщину. Вообразите ясность ее взора и грациозную поступь, услышьте нежный звонкий напев ее голоса…

Ну как? Все ли видят ее и слышат? Теперь представьте, что она уже полгода мертва, а нам надлежит вскрыть ее гроб! Нечто подобное произошло и с Градом Ингуми: широкие улицы завалены битым камнем да искореженным металлом, поросшие лишайником здания серы повсюду, где не позеленели от мхов, а исполинские лианы, ползучие стебли толще руки сильного человека, тянутся от башни к башне, порой на такой высоте, что снизу кажутся всего-навсего паутинками.

Башни Града Ингуми не в двенадцать, не в пятнадцать и не в восемнадцать этажей, как в моем родном городе: этажей тех башен просто не сосчитать. Такое чувство, будто верхушки их упираются в небеса, пусть даже ты от них столь далеко, что едва можешь их разглядеть. Все они – и отвесные стены, и каждый выступ – поросли деревьями, словно утесы гор, и корни этих деревьев, ищущие пропитания, выламывают из каменной кладки громадные куски, щербящие, повреждающие нижние этажи зданий, с грохотом падая на мостовые. Что же до насекомых, плодящихся тучами в тухлой стоячей воде бесчисленных водоемов, болот и даже обычных луж, – все они без единого исключения назойливо, мерзко жужжат и жалятся на удивление больно.

Полученный тем человеком в дар от одного из Прежних меч был отнюдь не длинен, не тяжел, однако необычайно остр: клинок его, выкованный из черной стали (если, конечно, это вообще сталь), превосходил качеством любые известные нам с вами. Подобный меч следовало бы носить с гордостью, ибо с ним не шли ни в какое сравнение лучшие из лучших мечей, какие тому человеку доводилось видеть, включая сюда даже наградную саблю той самой дамы, охаявшей его родной город. Увы, носить его с гордостью изрядно мешал страх в сердце, да и от насекомых меч при всем своем благородстве не защищал ничуть. Вложив его в ножны, человек кое-как подогнал под себя поясную портупею, совсем не рассчитанную на человеческое телосложение, и так, с черным мечом у бедра, долгое время шел через Град Ингуми в сопровождении одного из Прежних, подарившего ему и портупею, и ножны, и меч.

В сопровождении… да, так мною и было сказано. Однако ж человеку с черным мечом у бедра нередко казалось, что он совершенно один, а порой – что рядом вместо одного шагает с полдюжины Прежних. Есть в жизни вещи, которых не сосчитать из-за их многочисленности – к примеру, морские волны или, допустим, листья в джунглях Зеленого. Но есть и другие, которых не сосчитать просто потому, что не сосчитать, наподобие ряби в пруду во время дождя. Таковы же временами и Прежние люди: единственный выглядит многими, а многие сливаются в двоих или троих. А бывает, и в одного. В такие моменты человеку с черным мечом казалось, будто Прежние стоят среди принесенных с собою зеркал, или…

Или, скорее, не стоят, а стояли некогда, в прошлом, однако давным-давно ушли прочь, а их удвоенные, учетверенные отражения, оставшись на месте, зажили собственной жизнью.

Из каждой трещины в плитах мостовой под их ногами тянулись кверху острые, точно сабли, листья болотного тростника вперемешку с причудливо искривленными деревцами. Мало-помалу заросли становились все гуще и гуще, все выше и выше, и вскоре у человека создалось впечатление, будто никакого Града Ингуми вокруг нет и никогда не было, или этот огромный город – всего лишь иллюзия, так как далекие башни по-прежнему расчерчивали небосвод зеленым и серым, однако вблизи взгляд, куда ни посмотри, всякий раз натыкался лишь на острые жесткие листья болотного тростника да кривые ветви.

Проделав изрядно долгий путь, они подошли к крутой лестнице, и человек с черным мечом, до сих пор полагавший, будто идет по ровной, сплошной земле, замер от изумления: взгляду его открылся еще один, нижний город под Градом Ингуми, царство слизней и темных сырых пещер, украшенных гроздьями оранжевых и пурпурных грибов, рассеченное надвое широкой извилистой рекой – черной, гладкой, как масло, однако тихо, неспешно струящейся вдаль.

– Настало время осторожности, – предупредил человека Прежний.

– Я уверял, что ингуми тебе не страшны и ты прошел через город невредимым, – сказал другой, – но здесь живут твари куда опасней ингуми.

– Тебе ничто не грозило, но теперь ты в опасности, – прибавил еще один.

Тут человек наш увидел, что Прежний, одаривший его мечом, пусть даже стоя с ним рядом, спускается вниз впереди, и двинулся следом. Вдоль берега черной реки тянулась дорожка наподобие набережной, местами узенькая, местами еще того уже, а кое-где вовсе искрошившаяся в щебень, осыпавшийся из-под ног человека с черным мечом, угрожая увлечь его в воду.

– Как же мы заблуждались, как обманывали самих себя! – вздохнул один из Прежних, указывавший ему путь. – Думали, что строимся здесь не на одну эпоху, однако… еще тысяча лет, и всего, что ты видишь, не станет.

– Сколько нас здесь? – спросил человек с черным мечом, оглядевшись по сторонам, но никого не увидев.

– Вас двое, – ответил один из Прежних.

Тут человек с черным мечом разглядел в воде труп, перевернутый вниз лицом. Остановившись, он обнажил меч, присел на корточки у края осыпавшейся дорожки, зацепил труп загнутым острием, потянул к себе, но клинок лишь рассек спину трупа, оставив в ней зияющую рану, не исторгшую ни капли крови и, разумеется, не причинившую мертвецу боли.

В конце концов он, с замиранием сердца склонившись к воде ниже прежнего, сумел дотянуться до руки мертвого и потянул тело к себе, однако из оставленной мечом раны выскользнул мясной червь толщиной в его большой палец и, вскинув белесую, лишенную глаз головку, метнулся к нему, точно наносящая удар гадюка. Отпрянув назад и едва не свалившись в воду, человек рассек червя надвое, а после кое-как ухитрился оттолкнуть труп от берега, хотя острие меча вошло в плоть на целых четыре пальца.

– Чего ты хотел от собрата? – осведомился один из Прежнего народа.

На это человек с черным мечом ответил, что надеялся предать тело земле и помолиться о духе умершего.

– Этого я и опасался. В клоаку, которую ты согласился отворить, я с тобой не пойду. Там с тобой рядом останутся лишь такие, как он. Идем.

Оба двинулись дальше. По пути они то и дело видели в тихой, спокойной реке тела умерших, а между тем город смыкался, смыкался над рекой и над их головами. Вскоре полоска дневного света, отраженная в темной воде, сузилась до ширины мужской ладони.

– Должно быть, по ночам здесь ужасно, – заметил человек с черным мечом.

– Теперь здесь ужасно в любое время, – ответил один из Прежнего народа, – а там, куда ты идешь, всегда ночь.

В тот же миг в темных углах и в воде, как будто голос Прежнего неким загадочным образом заставил их показаться, вспыхнуло множество глаз – изжелта-зеленых немигающих глаз, изучающе уставившихся на человека с черным мечом.

Там, где полоска дневного света исчезала, сходя на нет, возвышался алтарь из камня и бронзы. Образ позади алтаря оказался столь истертым, растрескавшимся, что человеку с черным мечом не удалось понять, какой облик имела фигура божества изначально – мужчины ли, женщины, зверя, звезды или вовсе чего-то неведомого.

– То была наша богиня чистоты, – пояснил ему один из Прежнего народа.

– Поможет ли моему делу, если ей помолиться?

Один из Прежнего народа отрицательно покачал головой.

– Однако я все равно помолюсь ей, – решил человек с черным мечом.

Преклонив колени, он наговорил множество явных глупостей, рассказал Прежней Богине чистоты и о доверенном ему поручении, и о жене с сыновьями, и о далекой родине за бескрайней бездной.

К тому времени, как он поднялся на ноги, один из Прежнего народа исчез, однако поверх холодного алтаря Прежней Богини замерцал огонек. Человек с черным мечом потянулся к огоньку, коснулся его и… нет, ничего не нащупал, но легкий нажим пальцев сдвинул огонек с места, словно камешек или прутик. Тогда он сжал огонек в кулаке, и вокруг вновь воцарилась тьма, однако, стоило ему разомкнуть кулак, огонек засиял по-прежнему. Едва человек с черным мечом повернулся лицом к реке, изжелта-зеленые глаза, поблескивавшие, взирая на него из-под воды, ушли в глубину, а как только он повернулся лицом к берегу, изжелта-зеленые глаза, алчно таращившиеся на него из темноты, разом угасли.

Сколь далеко ушел он, миновав алтарь и отправившись дальше, сказать не могу. Порядком уставший, человек с черным мечом часто останавливался передохнуть, а путь оказался нелегким, отчего он, сделав лишь сотню шагов, всякий раз полагал, будто одолел весьма, весьма изрядное расстояние.

В конце концов набрел он на обнаженного старика, гложущего человечью ногу. Услышав его шаги, старик поднял голову, и человек с черным мечом увидел, что он слеп, что глаза его пусты, белесы, словно сваренные вкрутую яйца.

– Назад! – заорал старый слепец, подхватив с земли ржавый нож и судорожно замахав им перед собой.

– Мне нужно лишь пройти мимо, – сказал в ответ человек с черным мечом. – Зла я тебе не сделаю.

Услышав его голос, слепой старик прекратил полосовать ножом воздух.

– Так ты… так ты жив, – запинаясь, проговорил он и потянулся к человеку с черным мечом, хотя тот остановился довольно далеко.

– Так и есть, – подтвердил человек с черным мечом. – Если ты боишься ингуми, не бойся, я не из них.

– То же самое стряслось и со мной, – сказал ему слепец. – Остался без капли крови, вот меня и сбросили сюда, посчитав мертвым.

– Давно ли это случилось? – спросил человек с черным мечом.

– По-моему, да, – отвечал слепец.

Собственного имени он уже не помнил, названия города, отправившего его со спутниками на Зеленый, тоже – полагал лишь, что кто-то велел им лететь, а как только посадочная шлюпка приземлилась, все они угодили в лапы ингуми. Наконец человек с черным мечом велел слепцу встать, а когда тот встал, постарался помочь ему выпрямиться, чтобы проверить, насколько он высок ростом, однако выпрямить спину слепец оказался не в силах.

– Понимаешь, я вот все думаю: не Чистик ли ты? – пояснил человек с черным мечом. – Не тот ли ты самый Чистик, которого я знал когда-то, убивший человека по имени Гелада? Гелады я сам, правда, ни разу не видел, однако он очень, очень походил на тебя… вот только слепцом не был.

– Так я не слепой, – возразил слепец.

– Волей богов возможно и не такое. Чистик… не говорит ли тебе о чем-нибудь это имя?

Казалось, слепец ненадолго задумался.

– Нет.

– Ну а Синель? Это имя тебе не знакомо?

– Синель? Синель… Синель, – забормотал слепец, словно мусоля, пробуя новое имя на вкус. – Нет, не знакомо, – наконец отвечал он.

Пожав плечами, человек с черным мечом объяснил, что ему поручили.

– Так я тебе покажу! – с готовностью предложил слепец и, не дожидаясь ответа, заковылял вперед. – Эти-то скверные. Хуже некуда…

Тут он захихикал, засмеялся себе под нос, отчего человеку с черным мечом живо вспомнился безумный хохот неких зверей, знакомый по очень, очень похожим местам.

– Скверные, да, – повторил слепец. – До хороших-то, свеженьких не добраться…

Внезапно он остановился как вкопанный.

– А ты до хороших добраться хочешь, до свеженьких, а? Верно я говорю?

Человек с черным мечом поднял полученный в дар огонек так, чтоб оценить выражение его лица, однако, изъеденное язвами, искаженное злобой, лицо слепца оказалось столь жутким, что он немедля сомкнул кулак.

Тела – мужские, женские, детские – заполняли водовод доверху, хотя до потолка туннеля при всем желании не дотянулся бы даже самый рослый человек. Одни, лишь недавно начавшие гнить, страшно раздулись, другие истлели едва ли не до костяков.

– Они их спускают сюда, а я подбираю, – забормотал слепец, – да только жизни в них нет ни капли.

Человек с черным мечом взмахнул оружием, и черный клинок начисто, с одного маха, рассек ногу мертвой женщины под коленом. Пинок, и голень со ступней, упавшая к его ногам, полетела в воду.

– Значит, тебя бросили в клоаку, посчитав мертвым, – сказал он слепцу. – Что ж, это мне вполне понятно, но вот вопрос: отчего ты остался здесь?

Слепец, не ответив, обогнул его и принялся копаться в груде мертвых тел. Заржавленный нож в его руке казался чем-то вроде щупика некой незрячей, бескостной водяной твари.

– Бери что хочешь и ступай, не мешай, – велел ему человек с черным мечом. – Мне дело закончить нужно.

– Я до конца здесь побыть хочу, – сообщил слепец. – Поглядеть, как оно выйдет.

Отодвинул человек с черным мечом его за спину и давай рубить, кромсать, крошить трупы – благо черный клинок рассекал таз взрослого человека легко, словно топор лучинку. Недолгое время спустя зловонные соки тления забрызгали его руку по самое плечо. И вот наконец, когда ему начало казаться, будто он разрубил на части не меньше сотни мертвых тел, вода, до этого лишь сочившаяся сквозь завал по капельке, брызнула струйками, потекла ручейками. От чистоты она, разумеется, была далека, однако человеку с черным мечом показалась чистейшей, и он, отложив в сторону дарованный ему меч с огоньком, поспешил вымыть руки, а заодно ополоснуть лицо.

– Это все прошлое, видишь, нет? – проворчал слепец. – Прошлое. Упорствует… держится…

– Но теперь-то воды течет больше, – вновь берясь за оружие, откликнулся человек с черным мечом. – Пусть ненамного, но больше.

– Вода… она тут вечно течет.

– Но эта вода – новая. Новая и, сдается мне, куда лучше прежней.

Казалось, поднятый человеком с черным мечом огонек совсем ничего не весит.

Освобожденный острием меча, безликий изувеченный труп рухнул на дорожку, им под ноги, и человек с черным мечом пинком ноги столкнул его в реку.

– Сдается мне, я понимаю, о чем ты. Возможно, понимаю даже лучше тебя самого. В прошлом этот круговорот, называемый среди нас Зеленым, принадлежал ингуми. Все эти люди, прибыв сюда, снабжали их человеческой кровью. Этот порядок нужно изменить.

С этим он вновь принялся рубить завал, вскрывая грудные клетки умерших собратьев, людей, раскалывая надвое черепа, отсекая руки и ноги.

– Изменить… освободив путь… будущему.

Едва умолкнув, он почувствовал спиной прикосновение пальцев слепца, и сразу же понял, что оно предвещает. Вмиг развернувшись, взмахнул он черным мечом в попытке отразить заржавелый клинок, и тут могучий поток ударил ему в спину: завал наконец подался.

Унесенный буйным течением далеко-далеко, не захлебнулся он разве что чудом. Когда же ему удалось выбраться на речной берег, взгляду его открылась стена деревьев – деревьев неописуемой величины, высотою превосходящих любые строения, деревьев с титаническими ветвями и множеством, бессчетным множеством густой шелестящей листвы, заслонявшей собою башни Града Ингуми, а верхними листиками касавшейся самих звезд.

– Подобные истории не для застолья, Инканто, – упрекнула меня мать Инклито. – Я ни кусочка проглотить не смогла!

С излишней энергией отрезав кусочек от ломтя говядины, она рассекла его на два меньших.

Я совершенно искренне попросил у нее извинения.

– Это вправду просто сказка? – осведомилась Мора. – Только что выдуманная из головы?

Проголодался я здорово, но до сих пор не имел возможности хотя бы попробовать угощение, грудой наваленное Инклито мне на тарелку, а посему лишь пожал плечами и принялся за еду.

– Но ведь никто не требовал, чтоб все истории, рассказанные нынче вечером, непременно были правдивыми, – напомнила мать Инклито внучке. – Допустим, твоя подруга Фава начала с сущей правды, и что из этого?

Фава очаровательно улыбнулась.

– Все истории лживы, причем лживее тех, что должны быть правдивыми, не найти. Выдумки просто прибавляют к первому слою лжи второй.

– И твоя тоже? – усомнилась Мора, повернувшись к ней.

– И моя тоже, хотя я старалась рассказать ее как можно правдивее. Однако тут следовало бы спросить, отчего Инканто выбрал для нас именно эту историю.

С этими словами Фава поднесла ко рту ломтик вареной картошки, но, не дождавшись отклика, опустила вилку.

– Ладно, если никто об этом не спросит, спрошу сама. Но лучше бы это сделал твой отец.

Инклито, крякнув, проглотил разжеванный кусок мяса.

– Ну а как в этом смысле насчет твоей собственной истории? Ответь-ка, Фава, отчего ты решила рассказать нам о том злосчастном мальчишке, найденном в горном ручье?

– Оттого, что мне не пришло в голову ничего лучшего, – объяснила Фава. – Я ведь рассказывала первой, и думать мне пришлось поскорее. А у твоего стрего было полно времени на раздумья, и притом он слишком умен, чтобы рассказывать историю только ради победы в игре.

– Называть Инканто «стрего» крайне невежливо, Фава, если сам он это отрицает, – строго заметила мать Инклито. – Он же наш гость!

– Ладно, если папка не хочет спрашивать, спрошу я, – подала голос Мора. – Инканто, для чего ты рассказал обо всем этом?

Я пригубил вина, выигрывая время на размышления.

– Во всех историях, рассказанных нынче вечером, говорилось о долге. По крайней мере, мне думается именно так. Тебя скверно приняли в палестре, а посему Фава решила, что ее долг – помочь тебе, как она и поступила. В ее собственной истории она решила, что долг велит ей спасти малыша от матери, а когда он исчез, отправиться на поиски.

Инклито согласно кивнул.

– И Мано тоже исполнил долг, а ведь родного брата убить задумал! Однако я вот что хотел бы насчет истории Фавы спросить. Мальчишка тот, Фава… как ты его назвала? Брикко? В конце ты сказала, что к родным он так и не вернулся, верно?

Фава кивнула.

– Но та соседская мелюзга, мальчишки, с которыми он обычно играл, то и дело видели его, так? И сказали: он, дескать, украден Прежним народом?

Фава кивнула снова.

– Ну а раз они видели этого Брикко, стало быть, Прежние приводили его обратно?

Фава расхохоталась – весело, от всего сердца, и смех ее оставил у меня ощущение, будто она куда взрослее, чем кажется с виду.

– Жаль, не додумалась их об этом спросить! Не знаю. Не знаю, что и сказать. Возможно, он время от времени убегал от них, пытался вернуться к родным, к прежней жизни.

– Но не сумел, – отметил я.

К этому времени я уже был уверен, что не ошибся на ее счет.

– Человека из истории Инканто провожал Прежний, – не желая отступаться от выбранного предмета, продолжил Инклито. – И этот Брикко тоже смахивает на одного из них… прямо-таки будто сам к ним присоединился.

Фава кивнула.

– Уверена, поэтому другие детишки его с ними и связывали.

– Но их же нет уже ни единого, верно, папка? – возразила Мора. – Ты сам постоянно так говоришь.

– Истории-то разные есть, – проворчал Инклито, отрезая себе еще ломоть говядины. – Вот и нынче нам одну из таких историй довелось выслушать.

– И дома старые, – добавила Мора. – Не как наш, а совсем старые, их дома, никому не нужные… – Неторопливость речи придавала ее словам куда больше веса, чем Мора вкладывала в них сама. – Люди смотрят на них, а по ночам видят, как путники там ночуют, и воображают, будто Прежних у нас в поселении полным-полно, только нам их не найти.

– Инканто в них верит, – объявил ее отец.

– А что тебе, Инканто, о них известно?

Мать Инклито, потянувшись через спинку его кресла, коснулась моего плеча.

– Поешь хоть немного! Погляди: ты же до сих пор почти ничего не съел!

Дабы доставить ей удовольствие, я отправил в рот еще кусочек жаркого.

– Видишь ли, мне до сегодняшнего ужина пришлось попоститься, так что съеденного более чем довольно.

– А еще ты так ничего и не сказал о моей истории, – добавила она с тем же упреком в голосе. – Сказал, что сегодня все рассказывали о долге, но я-то вела речь о призраках и ведовстве.

– В таком случае я ошибся, за что нижайше, покорнейше прошу меня извинить.

– А ты, Инканто, в ведовство веришь? – полюбопытствовала Мора. – В стрего и стрег, как бабушка? В призраков?

Мне крайне ярко, отчетливо вспомнился призрак Гиацинт – особенно его воздействие на Свина, но о сих воспоминаниях я предпочел умолчать.

– В призраков верю, – ответил я. – Однажды, давным-давно, лучший из людей – лучше него я не знал и не знаю – рассказывал, что ему самому являлся призрак почтенного старика, с которым он жил рядом, которому помогал. Лгать мне, да и вообще кому-либо, он бы без крайней нужды не стал, а ошибиться, с его-то наблюдательностью, не мог никак.

Вздохнув, я повернулся к матери Инклито.

– Что же до твоего рассказа, по-моему, там свой долг исполнил дух Турко. Думаю, Турко, твой муж, счел долгом оберегать тебя от Каско и от тех двоих, опасаясь, что они таковы же, как Каско, или могут стать такими же со временем. Сама ты сходства с Каско за ними не замечала?

Мать Инклито отрицательно покачала головой.

– Должно быть, умершие видят людей по-иному, – рассудил я.

– Вот и я так же думаю, – закивав, поддержал меня Инклито. – И мужчины с женщинами – то же самое. Допустим, девчонка сходит с ума по какому-то парню. Ее матери он тоже нравится, хотя на словах она в этом не признается ни за что. А отцу сразу ясно: пройдоха он, вор и лодырь. Сколько раз сам такое видел!

– А ты так и не ответил на папкин вопрос насчет Прежнего народа, – напомнила мне Мора, – и про ведунов ничего не сказал. Если ты веришь в призраков, значит, в ведунов должен верить тоже.

– В существование людей, слывущих ведунами и ведьмами, я верю вполне, – ответил я. – Возможно, некоторые из них полагают выгодным способствовать распространению веры в ведовство.

– То есть в ведьм веришь, а в ведовство нет, – подытожила Мора.

Фава хихикнула.

– Если угодно, да, можно сказать и так. По-моему, справедливо. Однако, Мора, позволь задать вопрос о твоей истории. Кажется, ты говорила, или, по крайней мере, подразумевала, что дочь великана отнюдь не блистала знаниями на уроках. Скажи, все ли предметы давались ей из рук вон скверно или же только некоторые?

– История уже кончена, – объявила Мора.

– А я знаю одну девочку, находящую ответ раньше наставника, – вставила Фава.

– Ты об арифметике? Так я и думал. Случается, некоторые сами не знают собственных сильных сторон. По-моему, Мора как раз из таких. А тот человек, предостерегший Каско, – добавил я, видя, что мать Инклито вновь собирается заговорить, – вправду ведун… если хотите, стрего. Как он попал в сад, мне неизвестно, но, судя по рассказу хозяйки дома, сделать это уж точно было отнюдь не сложно. Ну а что до предостережения в адрес собравшегося осквернить могилу… по-моему, всякому ясно, что ни к чему хорошему подобные вещи не приведут, и великой мудрости для этого вовсе не нужно. Не ужаль Каско шипохвостая гадюка, все отвернулись бы от него, едва узнав о его поступке.

Собравшиеся за столом дружно закивали.

– Сегодня меня не раз и не два называли мудрым, – продолжил я. – Сам я, конечно, мудрецом себя не считаю, однако мне, к счастью, хватает ума понимать, что сильные чувства любого рода нередко толкают людей, включая сюда и меня, на всевозможные глупости. Добрые чувства – к примеру, любовь – порождают поступки, глупые восхитительно. Злоба, враждебность и жадность толкают на глупости наподобие той, о которой нам рассказала хозяйка этого дома.

Инклито, вновь согласно кивнув, сглотнул.

– Жадность… до чужих карточек, стало быть?

– Именно, а также жадность в еде, – отвечал я. – Вот я решил сегодня съесть разве что самую малость, а погляди-ка! – Действительно, за разговорами я опустошил тарелку едва ли не дочиста. – И многое, многое другое.

Инклито указал на меня столовым ножом.

– Но в Прежних ты веришь.

– Поскольку поместил одного из них в сегодняшнюю историю? Это же просто история, о чем я и сказал еще в самом начале.

– Нет. Потому как Мора сколько раз уже добивалась от тебя ответа «не верю», но не добилась.

Тут уж мне, хочешь не хочешь, пришлось признать его правоту.

– Известно ли тебе, что за морем есть еще один материк? Конечно, отсюда до моря, насколько я понимаю, далековато…

– Наверное, есть. Если не другой материк, то дальняя сторона нашего, – согласился Инклито, начертив круг в лужице подливы на дне стоявшей перед ним тарелки.

– Его жители называют Прежний народ Соседями. То есть сознают, что живут рядом с ними, и отразили сей факт в данном им названии.

Переводя дух, я осознал, что объелся сверх всякой меры, и, вспомнив о скорой, неотвратимой перемене блюд, твердо решил ни к чему больше не прикасаться.

– Что до меня самого, я ходил с ними рядом, рядом с ними сидел у костра, и посему знаю: они существуют. Просто ушли отсюда, подыскав себе новый дом, обращающийся вокруг другого короткого солнца. Однако у них есть от нас позволение навещать этот, наш круговорот, когда бы они ни пожелали.

Брови Фавы не поднялись – взлетели кверху.

– Кто же это им позволил?

В этот миг я явственно, даже слишком явственно разглядел, что ее пышные светлые брови – всего-навсего мазки краски, пересекающие лоб поперек.

– Я.

– Значит, ты вправду был там? – заинтересовалась Мора. – На этом самом заморском материке?

Приглядевшись к ее широкому, грубоватому лицу – предельно серьезному, сосредоточенному – я понял: она вовсе не столь неприглядна, как показалось мне поначалу. Разумеется, в сравнении с Фавой ее черты изрядно проигрывают, и лишнего веса в ней, даже при отнюдь не хрупком сложении, не так уж мало, однако недвусмысленного намека на красоту бабки не в силах затмить ни чрезмерная величина крючковатого носа, ни ширина рта.

– А велика ли разница, отвечу я «да» или «нет»? – откликнулся я. – Ведь если я соврал о беседе с Соседями у костра, что мне мешает наврать с три короба и о собственных странствиях? Вот именно, ничто. У рыбаков в обычае рассказывать небылицы о богатстве улова, а у путешественников – о чужеземных поселениях, посещенных ими… по крайней мере, такова уж у нас, путешественников, репутация.

– А как тебя звали до тех пор, пока ты не пришел сюда и не сделался Инканто? – выпалила Фава.

– Раджаном, – ответил я. – Имелись у меня и другие имена, но, сдается мне, разыскиваешь ты именно это.

Тут Фава подалась ко мне и, изо всех сил стремясь произвести на меня впечатление искренности, забылась, позволила иссиня-зеленым глазам замерцать в неярком свете горящей свечи.

– Я и не думала искать тебя, Инканто. Честное слово.

– Да ты и впрямь стрего! – воскликнула мать Инклито.

– Вовсе нет, сударыня, – возразил я, – однако исцелить тебя по мере сил постараюсь. Если по завершении сей великолепной трапезы кто-либо снабдит меня листом бумаги, я напишу тебе кое-какие указания. Ничего сложного в них нет, и, следуя им в точности как написано, ты, вне всяких сомнений, вскоре отметишь улучшение самочувствия.

Случившееся далее настолько нелепо, что я с трудом решился продолжить рассказ. Стремительно ворвавшийся в распахнутое окно Орев облетел стол и, усевшись ко мне на плечо, каркнул:

– Птичка… тут! – а после прибавил: – Твар-рь… др-рянь! Сквер-рная!