Долгое время пробыв вдалеке от этой неопрятной кипы исписанной бумаги, нынче ночью я хотел бы наверстать все мною упущенное, а уж затем уложить рукопись в сумку, к прочим вещам. Еще неделя, и дождям настанет конец, а может, дожди кончатся даже раньше: я расспросил крестьян, являвшихся на мой суд, и все они в один голос утверждают, что помнят годы, когда сезон дождей заканчивался примерно на неделю раньше обычного. Вполне возможно, он кончится еще до утра, хотя сейчас ливень бьет, хлещет в ставни с такой силой, что крохотные брызги проникают внутрь, образуя промозглый туман, оседают на подоконник, а с подоконника ручейками текут на ковер. Чтоб уберечься от сырости, пришлось даже сдвинуть с места письменный стол.

Дальше придется писать как можно короче. Времени на работу осталось крайне, исчезающе мало.

Как только дожди кончатся, Хари Мау всеми силами обрушится на врага: дождется флангового удара наемников и двинет наших бойцов в общее наступление. Победит – значит, мы выиграем эту войну, завершим ее одним ударом. Хари Мау станет героем, и я, повидав круговорот в достаточной мере, заранее знаю: гаонцы, все до единого, потребуют его в правители. Дабы отдать ему должное – нет, я не думаю, что он убьет меня. Знаю я его прекрасно, и ни коварства, ни неблагодарности и уж точно никакой кровожадности в его характере прежде не замечал. Убьют меня его друзья, а другом ему после победы станет каждый.

(Да-да, как обернулись дела в Вироне после нашей победы, я отнюдь не забыл.)

Разумеется, друзья будут рассчитывать на его помилование и, надо полагать, вовсе не разочаруются. Если мы победим, мне конец.

Если проиграем, тоже, и умру я, весьма вероятно, под пытками. В Хане таким образом умирают нередко, так с чего бы Набольшему обойтись со мной милосерднее, чем с собственными гражданами? Одним словом, победит Хари Мау или же проиграет, я обречен. Причем это еще не все.

Наши ингуми выполняют мои поручения постольку, поскольку я, как обещано, освобождаю их сородичей одного за другим (на данный момент освобожденных уже восемнадцать). С завершением войны я стану для них бесполезен, а если так, к чему им оставлять меня в живых? Напротив: умри я, и их драгоценная тайна останется тайной. (Знал бы Крайт, любивший меня и всеми силами добивавшийся моей любви, на что меня обрекает!) Да, я снова и снова обещал им показать места оставшихся захоронений, ныне укрытых под лавками, лотками торговцев и тому подобным, однако, выполнив обещание, считай, сам подпишу себе приговор.

Вечерню я послал купить мне лодку, объяснив, что лодка нужна для нашего разведчика, а для кого именно, сказать не могу. Как только она вернется, а во дворце все уснут, отправлюсь в путь. Боюсь, для дальних поездок верхом я еще чересчур нездоров, но управиться с небольшой лодкой, пожалуй, смогу. Надеюсь, смогу.

Должен управиться, иначе никак. Странное дело: снова на лодке, один… как будто не было в моей жизни ни Зеленого, ни целого Круговорота. Вновь на борт – и вниз, вдоль Нади, к морю!..

Вдумчиво перечитывать написанное прежде времени нет, но, кажется, я обещал себе самому (и тебе, дорогая моя Крапива, буде Иносущий когда-нибудь откликнется на мои молитвы) не заканчивать этой повести, пока не взойду на борт посадочной шлюпки вместе с Жилой и Крайтом. Вернее сказать, не заканчивать труд, пока мы не улетим из Пахароку… но, если описывать далее наш путь вверх по рекам, на его завершение, возможно, не хватит времени.

Да, точно, не хватит. Вечерня, исполнив порученное, может вернуться в любую минуту, расскажет мне, у какой пристани искать приобретенную лодку, затем я дам ей уснуть, выждав около часа… да, никак не более часа, а после покину Гаон навсегда.

Итак, прежде всего шлюпка, а уж затем от нее двинемся вспять, насколько получится.

* * *

Мест на борту хватило и мне, и Крайту, и Жиле. Для Взморник свободное место тоже нашлось, но мы с Жилой позаботились, чтоб на борт она не попала. К тому времени мы уже разобрались, что да как, и припрятали на себе оружие: Жила прихватил с собой охотничий нож, а я – пару длинных широких секачей, выменянных там же, в Пахароку, на две серебряные булавки.

Тут, наверное, нужно отметить, что покупал я их отнюдь не в ожидании схватки на борту шлюпки. (В то время я вовсе полагал, что на борт мы не попадем.) Думаю, я приобрел их – один для себя, другой для Жилы, – поскольку решил обзавестись подобным ножом, наткнувшись в море на плавучее дерево и будучи вынужден рубить его охотничьим ножом сына. Взглянуть на шлюпку я на момент обмена еще не успел и едва-едва оправился от потрясения, испытанного при виде Пахароку, каковой, в прискорбном невежестве, полагал поселением наподобие Нового Вирона либо Трехречья. Гард у них не имелось – только простая, довольно грубой работы рукоять из какого-то темно-бурого дерева, да широкий, но тонкий, довольно гибкий клинок. Эти ножи я связал веревкой, перекинул ее через плечо, так что один нож оказался на груди, а второй на спине, меж лопаток, и верхняя рубашка, которую Он-Загонять-Овцы выкроил для меня из куска грубой кожи, прекрасно укрыла оба.

Впоследствии их у меня отняли, а взамен я получил древний меч с черным лезвием, которым расчищал клоаку от трупов… но все это останется вне пределов, охватываемых сей повестью, если только я не получу позволения продолжить ее на собственной бумаге, с собственной бумажной мельницы на Ящерице.

Дай Иносущий, чтоб так оно и вышло!

Впрочем, нынче ночью подобная просьба кажется непомерной, пусть даже обращена к божеству.

Как же грохочут под струями ливня кровля и стены! Кто б мог подумать, кто бы поверил, что в круговороте столько воды?

Охотничий нож Жила спрятал, привязав его к бедру под брючиной. Положа руку на сердце, я полагал, что мой старый иглострел тоже до сих пор при нем. И с тем же успехом могу в сем признаться, так как это чистая правда. Я думал, что он соврал мне, как множество раз врал насчет множества прочих вещей, но нет: иглострел прихватил с собой тот путешественник, забравший нашу старую лодку и бросивший Жилу далеко в верховьях реки. На глаза он ни мне, ни Жиле с тех пор больше не попадался, но вскоре нас объединило желание, чтоб этот тип вместе с нами взошел на борт шлюпки, сохранив при себе оружие – то есть мой иглострел, как мы со всей возможной настоятельностью советовали всякому, отправлявшемуся в полет. Да, человеком он, вне всяких сомнений, был скверным, своекорыстным авантюристом, всегда готовым извлечь выгоду из тех, кого называл друзьями, и бросить их на произвол судьбы, как только это покажется более выгодным для него самого, однако большинство пассажиров, поднявшихся на борт, оказались людьми не менее, даже более скверными, причем многие – гораздо, гораздо хуже.

Да, здесь нужна полная ясность. Стоит ли считать ингуми, управлявших посадочной шлюпкой, чудовищами? Безусловно, однако мы были ничем не лучше.

Дождь перестал. После стольких дождливых дней это кажется чем-то сверхъестественным, хотя в сезон дождей ливни вовсе не льют с неба безостановочно. Если сезон еще не кончился, дождь через час-другой польет снова, а если кончился, дождя мы больше не увидим многие месяцы. Как бы там ни было, радуясь передышке, я распахнул окна настежь, и…

Орев вернулся! Только что поднялся я из-за стола, чтоб еще раз взглянуть на небо, а он спорхнул откуда-то сверху мне на плечо, перепугав меня до одури.

– Птичка… дома! – говорит, как будто отлучался всего на часок. – Птичка дома! Шелк… Хор-роший! Дома… Хор-рошо!

О, да, и еще как хорошо! Как же я рад вновь видеть его и знать, что, уходя отсюда, уйду не один…

Написав эти последние строки, я вынул из платяного шкафа свои старые черные ризы – те самые, украденные для меня Оливин; те самые, надетые мною к жертвоприношению в Великом Мантейоне по настоянию Его Высокомудрия патеры Наковальни. Не в них ли явлюсь я обратно в Новый Вирон, дабы сообщить о собственной неудаче? Похоже, да. А под них поддену расшитый драгоценностями жилет, и кольца с перстнями тоже оставлю себе: уж это-то я, по-моему, заслужил.

Удачи тебе, Хари Мау!

Удачи вам всем, добрые жители Гаона! Трудолюбивые, неунывающие, отважные, вы куда лучше многих народов из тех, что мне довелось повидать. Да улыбнется вам Квадрифонс, бог Перекрестков, и все прочие, новые и старые божества! Не сомневаюсь, вы им по сердцу.

Написав это, не могу не добавить, что то же самое в равной мере может быть сказано и о жителях Ханя. Да, ханьцы довольно сварливы, хлебом их не корми – дай, рассерчав, накричать на всех, кто подвернется под горячую руку (проявления этой черты я порой отмечал и у Вечерни), но это вовсе не значит, будто они злопамятны… скорее уж наоборот: переведут дух, рассмеются, все простят и вновь станут друзьями. Что ни говори, ханьцы заслуживают куда лучшей власти, чем власть Набольшего.

Заживут ли они лучше при Хари Мау? Вне всяких сомнений. Но, будучи вправду мудрым, Хари Мау назначит новым Набольшим кого-нибудь из их числа – человека, пользующегося всеобщим уважением, доброго, уравновешенного, пусть даже женщину, повидавшую жизнь, выучившуюся сдержанности и сочуствию… Надо бы написать об этом в оставляемом для него письме. Да, напишу обязательно.

Прислушивайся к Раджье Мантри, Хари Мау! Прислушивайся, но решения принимай сам, а он пусть думает, что ты ему доверяешь.

Вечерни до сих пор нет. Беседую с Оревом, облетевшим, если верить ему на слово, весь этот круговорот. Когда же мы умолкаем, я слышу Взморник – далекий, едва уловимый ухом напев, вторящий рокоту волн.

Пахароку, как и рассказывал Вейзер, – поселение кочевое. Впрочем, точнее будет сказать: целый кочевой, подвижный город, тень настоящего Града Пахароку, наверняка существующего где-нибудь в Круговороте по сию пору. Есть тут и горстка хижин, и горстка шатров, но все это – не Пахароку, и мало этого, местные жители косятся на них с неодобрением. Минутку, Крапива, позволь объяснить, о чем речь.

Прибыв сюда, мы с тобой, Мозг, Склеродерма с мужем и все остальные разорили, разграбили посадочную шлюпку, доставившую нас на Синий, а новое поселение, которое надеялись выстроить, нарекли в честь древнего города, где родились, но с течением времени основательно позабыли его. (Сам я прекрасно помню, как мы с тобой мучились, вспоминая названия некоторых улиц, пока писали нашу книгу, и ты, несомненно, тоже.) Мы зовем его Священным Нашим Градом Вироном – по крайней мере, так выражаются авгуры, благословляя нас, однако никакой святостью он, помимо того, что считается средоточием Виронской Веры, не блещет.

С Пахароку и его жителями дела обстоят совершенно иначе. Похоже, в Круговороте Длинного Солнца их город являл собою не столько город вроде Вирона, сколько культовый центр, место собраний в дни храмовых и мирских празднеств. У каждого и каждой из Девятерых там имелся роскошный каменный мантейон, бульвар для процессий наподобие нашей Аламеды, просторный общественный сквер либо площадь для отправления служб под открытым небом и так далее и тому подобное.

Сохранившие в сердцах глубокую привязанность к родному городу, местные жители не пожелали воссоздавать его здесь в хоть сколь-нибудь меньших масштабах, пусть даже выстроить нечто в равной мере масштабное им до сих пор не по силам. Вместо этого они с потрясающей воображение точностью воссоздали его план, не воссоздавая и даже не пробуя воссоздать для оного материальное воплощение.

Отсюда – «улицы», мощенные травой и папоротниками, пролегающие среди «зданий» и «мантейонов», представляющих собой всего-навсего вырубки, прогалины посреди леса, отмеченные знаками, практически незаметными для нас, чужаков. Соглашаясь побеседовать с нами, взрослые пахарокцы, к которым мы подходили с расспросами, рассказывали о воротах, стенах и статуях, в действительности не существовавших – по крайней мере, здесь, на Синем, – и описывали их в таких подробностях, словно сии величественные сооружения высятся прямо перед нами, включая сюда колоссальные изваяния Иеракса, Тартара и прочих богов, наделенных самыми диковинными эпитетами, служащие предметом странного, варварского поклонения.

Однако когда улицы чересчур загажены либо во время разливов реки, этот призрачный Пахароку, снявшись с места, перебирается еще куда-нибудь. По-моему, придумано великолепно. Вот наш родной Вирон изначально был выстроен на южном берегу озера Лимна. Со временем озеро отступало все дальше и дальше, но горожане упорно цеплялись за крылокаменные здания, возведенные Пасом, тогда как цепляться-то следовало за его идею, идею города у берега озера! Возможно, в этом единственном ошибочном решении коренятся многие (хотя, конечно, не все до единой) беды Вирона.

Послушайте меня, Бивень и Шкура! Послушайте вы, все мои призрачные читатели! Строения тленны, а вот идеи вечны. Люди во множестве отношений грубые, примитивные, жители Пахароку понимают это вполне, и в данном смысле намного, намного мудрее нас.

Раз уж я не пожалел времени на описание жителей Гаона и Ханя, позволь охарактеризовать тем же образом и население Пахароку. В моем описании ты уже повидала их, знакомясь с Он-Держать-Овцы и Она-Брать-Ягоды. В большинстве своем они невысоки ростом, частенько кривоноги, смуглы; черты их лиц грубоваты, резки, а волосы длинны, жестки и неизменно черны, если только годы не сделали свое дело либо голова пахарокца не обрита наголо, как у многих местных юношей и мальчишек.

Взморник жаловалась, что пахарокцы болтают без умолку, но по сравнению с нами они скорее довольно-таки молчаливы. Взрослые смеются только в разговорах с детьми, отчего я довольно долгое время считал, будто они начисто лишены чувства юмора, а это вовсе не так. Все они – и мужчины, и женщины – мускулисты, проворны в движениях, многие худы настолько, что каждый мускул виден отчетливо, словно с тела содрана кожа. Еще среди них распространена хворь, от которой вспухает горло. Поначалу я полагал, будто подвержены ей исключительно женщины, поскольку женщинами оказались первые несколько хворых, попавшихся мне на глаза, однако той же хворью страдал и Он-Держать-Огонь, и многие прочие из мужчин.

Несомненно, этого довольно, а может, даже многовато, но все-таки я добавлю сюда еще пару-другую подмеченных мною черт. В Вироне, Крапива, мы, мужчины, носим брюки, а вы, женщины, – платья. В Пахароку женщины нередко ходят в брюках, подобно мужчинам, а зимой, как мне рассказывали, платьев не носят вовсе. Погожими днями – и даже в такую погоду, которая нам с тобой показалась бы довольно холодной, – мужчина может расхаживать, прикрыв наготу лишь полоской ровдуги из шкуры зелюка, свисающей с узкого поясного ремня, а то и вовсе без одежды. Моются и мужчины, и женщины вместе, в реке. Это я видел однажды днем, когда вокруг несколько потеплело, а в небе ярче яркого засияло Короткое Солнце. Мы со Взморник присоединились к ним, и это показалось странным лишь одному совсем маленькому мальчишке, не считая множества заполонивших город чужаков.

Захотевший поесть чего-нибудь, Орев предоставил мне замечательную возможность пройтись по дворцу и убедиться, что все до единого спят. Бодрствующим я застал лишь часового у дверей в мою спальню. По-моему, мои черные ризы его удивили, однако он только слегка округлил глаза. Если б не рана, я, уходя, выбрался бы наружу через окно… хотя представить, как меня останавливает собственный же охранник, честно говоря, трудновато.

Положим, если Вечерня способна взобраться ко мне, спуститься вниз, за окно, я, пусть даже изрядно ослаб, как-нибудь да сумею. Дверь оставлю запертой на замок: пусть думают, что я нынче с утра разоспался. Постучаться ко мне до полудня, скорее всего, никто не отважится, а к тому времени я буду уже далеко. Увидишь, что моя повесть обрывается на полуслове, так и знай: Вечерня наконец-то вернулась с вестями о лодке, купленной по моему поручению…

Ах, нет, придется же еще подождать, дать ей время улечься в постель и уснуть!

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная, – напоминает Орев. – Твар-рь… летать!

Стало быть, где-то рядом, как в Пахароку, шныряют ингуми. Вечерню они, полагаю, не тронут, так как знают ее, но мысль, мысль-то какова! Если б мы попросту оберегали друг друга, все они остались бы в дураках, и даже хуже того… но нет, пищи ингуми хватает.

Высунувшись в окно, я принялся высматривать их, хотя пришел бы в ужас, заметив хоть одного. Азот у меня в сумке, рядом с принцессой Чурой. (Интересно, как ей нравится такое соседство?) Иглострела я так и не раздобыл, но, думаю, оружия у меня более чем достаточно. Меч, наверное, захвачу с собой тоже: не рубить же хворост на борту лодки азотом – утоплю ее вмиг. А когда меч не нужен, пускай лежит себе в лодке, если, конечно, Вечерне удастся ее подыскать. Эх, мне бы сейчас тот меч, с черным клинком, подарок Соседа!..

Да и лодку, конечно, хотелось бы подобрать самому. Вечерня наверняка – ну почти наверняка – выберет слишком большую: откуда ей знать, что Жила пересек западное море в лодчонке, едва поднимавшей меня с Крапивой и две три кипы бумаги?

Ну а если Вечерня вернется ни с чем, завтра вечером пошлю кого-нибудь другого. Может, Джали? Нет, старый Мехман, несомненно, справится куда лучше: ингуми в таких вещах совершенно ничего не смыслят, пусть даже пользуясь ими.

Впрочем, пользы мои ингуми нам принесли немало. Снести подчистую тот мост в верховьях реки, пустив вниз по течению груженые барки, – вот это мастерство! Набольший полагал, что, возя рекой щебень для новой дороги, ничем не рискует, однако его штурмовики, и без того голодавшие, голодают сильнее прежнего.

Опять-таки, роспуск слухов, рассылка ложных депеш… За это мы откопали сразу двоих, и, по-моему, не прогадали.

Словом, ингуми хитры… однако, как все хитроумцы, чересчур полагаются на собственную хитрость. Так вышло и в Пахароку, когда они позволили мне осмотреть посадочную шлюпку, даже не помышляя, что я, единственный из многих тысяч, способен опознать в ней шлюпку Чистика.

Точно так же порой происходит и здесь. Джали говорит, погибших пока что трое, но обо всех до единой потерях ей знать, разумеется, неоткуда.

Ну а в Пахароку первое предупреждение я получил от Взморник. Проснувшись и обнаружив, что она, вцепившись в меня, неудержимо дрожит, я шепотом спросил, в чем дело.

– Ночь… они охотятся…

Зубы ее стучали так, что я едва-едва разобрал ответ и подумал: «Наверное, сон скверный приснился». Честно признаться, мне самому ингуми столько раз казались попросту дурным сном, что я не слишком удивился бы, если б Крайт вдруг взял да исчез с восходом солнца. Пытаясь успокоить Взморник, я забормотал, что она долгое время, слишком многие годы провела под водой, что подводные твари, которых она привыкла бояться, здесь ее не достанут…

Но вдруг, насторожившись, поднял голову, сел, выполз из-под фордека и огляделся в надежде, что она последует за мной и увидит: бояться нечего. На одной из лодок в некотором отдалении виднелся человек, и мне показалось, что я узнаю в нем одного из тех, кто накануне днем показывал нам со Взморник, Жилой и Крайтом посадочную шлюпку – пожалуй, я даже окликнул бы его, если б не опасался перебудить окружающих, ночевавших, как и мы со Взморник, в лодках. Человек тот наклонился, чем-то негромко, глухо зашуршал, однако шуршание тут же стихло, и я, решив, что он всего-то навсего стаскивал сапоги, шепнул Взморник: бояться-де нечего, ничего страшного поблизости нет.

Следующий день – о нем-то я и упоминал чуть выше – выдался теплым, солнечным и, кроме того, оказался базарным днем. Мы со Взморник отправились на берег, еще раз взглянуть на невидимый город, пополнить запасы провизии и выменять кое-что нужное, по мелочам. Возвращаясь на шлюп, мы увидели два-три десятка местных мужчин, не говоря уж о целой толпе женщин с детишками, купающихся в реке, разложили приобретения по рундукам и присоединились к купальщикам. Однорукая светловолосая Взморник привлекла к себе немало внимания, а ребятишки (все до единого пловцы – хоть куда) были поражены, обнаружив, что ей удается – с одной-то рукой! – плавать гораздо быстрее самых быстрых из них.

Один ясноглазый мальчишка лет восьми-девяти полюбопытствовал, не отец ли я ей. В ответ я заявил: да, дескать, так и есть, и он крайне твердо известил меня, что чужеземным женщинам раздеваться прилюдно нельзя.

– Здесь тетя – да.

За этим последовала целая пантомима: мальчишка вдруг сделался девушкой, семенящим шажком прошелся передо мной, уперев руки в бедра, а после сдернул через голову воображаемое платье.

– Твой тетя – нет, нет!

Тут он скрестил руки на груди и грозно нахмурился.

Вначале все это напомнило мне о майтере Мрамор, точно так же сдернувшей облачение, дабы надеть его на Мукор, а после – как обгоревшая под солнцем во время вселения Сциллы Синель скандализировала патеру Наковальню, расхаживая голышом по подземельям. Я объяснил мальчишке, что нашим женщинам тоже случается ходить раздетыми, и рассказал понемногу об обеих. Тогда ему захотелось узнать, где живут майтера Мрамор с Мукор, и я, как мог, постарался объяснить, что их скала находится далеко, по ту сторону моря, которого он, впрочем, никогда в жизни не видел.

– Большой тетя – тоже?

– Синель? Нет, они с Чистиком отправились на Зеленый. По крайней мере, у нас думают, что их занесло туда, так как в Новом Вироне – это мое поселение здесь, на Синем, – никто ничего о них не слыхал. Что такое Зеленый, тебе понятно? Это тот самый большой огонь, загорающийся в небе ночью, еще один, другой…

Мальчишка, не дослушав, умчался прочь.

Вот тут-то, в эту минуту, меня и осенило. Посадочную шлюпку я, как уже говорил, узнал еще накануне: одна из предназначавшихся для Экипажа, она в некоторых отношениях отличалась от шлюпок, предназначенных под Груз, наподобие той, в которой прибыли мы, будучи несколько меньше, однако лучше приспособленной для перевозки крупной неживой поклажи. Когда нам довелось побывать в Майнфрейме, я дважды посещал ее вместе с Шелком и Чистиком и ошибиться не мог. И, разумеется, узнал ее сразу, однако не понял, что означает ее появление здесь.

Но как только мальчуган пустился бежать, мне сделалось ясно, в чем дело. Сделалось ясно все.

Выкупавшись, мы со Взморник снова отправились на базар (кстати заметить, гораздо меньше и беспорядочнее устроенный, а также существенно дешевле, чем в Уичотэ). Там местный кожевник мастерил ножны для одного из описанных мною ножей. Я предложил ему серебряную булавку за нож с ножнами, когда он закончит шитье, а он предложил мне другой, примерно такой же нож с готовыми ножнами. В итоге я, о чем ты уже прочла, приобрел оба, рассчитывая отдать один нашему сыну.

Тут к нам подошел один из таких же, как мы, приезжих.

– Встречаемся нынче вечером в «Кустах».

Я спросил, что такое и где находятся эти «Кусты», и выяснил, что речь об огромной хижине возле реки, где продается и распивается местное пиво. Житель одного из северных поселений привез с собою жену, чтобы та отогнала домой его лодку, и заставил ее вместе с ним, вместе со всеми нами, ждать, пока шлюпка Чистика не взлетит. Минувшей ночью она спала в лодке мужа, пока тот коротал время в «Кустах», за выпивкой, и ее укусил ингум, а сегодня вечером нам предстояло решить, какое он понесет наказание.

Под вечер я, отправляясь туда, взял с собой Жилу, однако в «Кустах» мы задержались ровно настолько, чтобы взглянуть на пострадавшую – действительно ослабшую, бледную (и к тому ж в синяках), со следами клыков ингума на плече – и расспросить ее, где она пришвартовывалась накануне. По дороге обратно к шлюпу Жила заметил:

– А я думал, здесь таких штук не случается.

Меня это здорово озадачило – ведь я же знал, что, пока мы приближались к Пахароку, Крайт летал туда чуть не каждую ночь, и надо думать, не просто так, а кормиться. Поразмыслив, я спросил Жилу, от кого он такое услышал.

– От одного из местных, пока торчал тут и ждал тебя. Рассказал ему, как меня самого еще маленьким укусили, а он и говорит: здесь никогда этого не бывало. Зовут его Он-Приносить-Кожа.

О том, как Он-Загонять-Овцы с сыном поднесли мне в подарок отрубленную голову крушибыка, я Жиле уже рассказывал и теперь объявил:

– Не может быть. Дочь Он-Загонять-Овцы укусили ночью накануне того самого дня, когда мы со Взморник наткнулись на их стоянку. Как ее звали, не помню, но ослабла она после этого крайне. Куда сильней, чем та женщина.

– Да нет же, – в нетерпении пояснил Жила, – он сказал: только здесь, в Пахароку! Здесь, сказал, сроду никого не кусали.

– А чужеземцев, выходит, кусают.

– Выходит, так: ее ж укусили.

К тому времени мы добрались до шлюпа, и Малыш встретил нас радостным хрюканьем, а Взморник вышла навстречу с ножом в руке. Я велел ей остаться на борту и, если сможет, хоть немного поспать, хотя, по-моему, спать она даже не подумала. В ответ она спросила, видел ли я пострадавшую.

– Да, и видел, и разговаривал с ней, но недолго. Ничего, поправится… на мой взгляд, жить будет.

– Однако ты не рад. И Жила, кажется, тоже.

– Так и есть. Я… обескуражен… или… э-э… как бы это сказать, – сбивчиво, словно старый патера Ремора, пролепетал я, подыскивая более точное выражение. – Посрамлен, вот. Унижен. Шелк говорил как-то, что нам следует паче всего благодарить судьбу за такие вот щелчки по носу, учащие смирению, что смирение совершенно необходимо каждому, иначе сам не заметишь, как тебя погубит гордыня… Я не рассказывал, как самому ему, только-только появившемуся у нас, на Солнечной, опрокинули на голову целую бадейку подтухших мясных обрезков?

Взморник отрицательно покачала головой.

– Ну да, еще бы! Склеродермы работа, – откликнулся Жила. – Вы с матерью столько об этом говорили!

– Вне всяких сомнений. Ну что ж, могу сообщить, что я у богов на хорошем счету, раз уж они послали мне столь явный знак благоволения… Тут бы, пожалуй, плясать от радости, но что-то я сейчас не слишком этому рад.

Взморник поцеловала меня.

– Спасибо, – едва сумел выдохнуть я, как только наши губы разъединились. – Спасибо. Теперь мне куда как лучше.

(Пишу и чувствую на губах тот ее поцелуй… Да, Взморник целовала меня бессчетное множество раз, однако сейчас, задним числом, все ее поцелуи слились в один, в этот – точно не помню, но, вполне возможно, последний.)

– Не понимаю, отчего тебе так унывать, – пробормотал Жила. – Мы же здесь, так? В Пахароку? Вот и прекрасно. Пока я тут прежде ждал, они все тянули, волынили, а теперь говорят: не сегодня-завтра летим!

– Ну да, как по заказу, – с горечью буркнул я. – Как будто только нас и дожидались, не так ли?

– Думаешь? – скептически, а может, вернее сказать «задумчиво», проворчал сын. – С чего бы вдруг?

– С того, что нас трое.

– Если с Крайтом, то четверо.

– Точно. Четверо, если с Крайтом, и трое, если его в счет не брать. И все трое рискуем жизнью, чтоб привезти сюда Шелка, хотя послали за ним только меня одного. Это само по себе скверно, причем я еще даже не пробовал оценить насколько, но… Сейчас меня куда больше удручает другое – достоинства остальных. Нрав наших будущих попутчиков. Ты сам их видел… наверняка успел насмотреться за ту неделю, что провел здесь без нас. Скажи честно, что ты о них думаешь?

– Недобрые они, – пробормотала Взморник. – Не как ты.

– Ошибаешься, – возразил я. – Я – один из них, и это меня удручает куда сильней всего прочего.

(В эту минуту я едва не признался в том, что сотворил с ней однажды, при Жиле. Читавшие мою повесть, знают, о чем речь.)

– А что же с ними неладно? – вызывающе, в точности так же, как дома, на Ящерице, полюбопытствовал сын.

– Все они – выпивохи, задиры и бедокуры. Взять хоть того типа, с которым ты сюда шел, – он еще спасителем твоим назвался… Как его звали?

– Юксин. Как-то, разозлившись на меня, он сказал, что это значит «один». «Одиночка». Уже тогда задумал слинять и бросить меня, только я об этом еще не знал.

– Хорошее имя. Как раз для него. И для всех остальных подойдет не хуже. Это же все изгои. Изгои, считающие, что спроважены из поселения только потому, что соседи – все поголовно дураки, мерзавцы, завистники… изъян выбирай по вкусу.

– О чем ты таком подумал? – спросила Взморник, заметив мою улыбку.

Заулыбался я, сообразив, что четыре десятка подобных типов живо захватят посадочную шлюпку, едва заподозрив, будто она взяла курс не на Круговорот, но ей об этом не сказал – ни в то время, ни после.

Орев уже не впервые дергает меня за волосы.

– Идти… сейчас же? Идти Шелк?

(А может, это означает «Идти, Шелк!», как знать?)

Да, я его вполне понимаю, но Вечерня, увы, до сих пор не вернулась. Попробую урвать хоть часок сна.

* * *

Часы только что пробили. Два пополуночи… ровно, минута в минуту.

Вот так со мною всю жизнь. Едва приняв решение покинуть некое место (как, например, решил бросить ту безнадежную крохотную ферму, доставшуюся нам по жребию), я лишаюсь покоя: скорей бы, скорей бы, скорей! Несомненно, те же самые чувства одолевали меня и той ночью на борту шлюпа, сидевшего рядом со Взморник и Жилой у костерка в ящике с песком, приводя мысли в порядок.

Взморник спросила Жилу, неужто он тоже выпивоха, задира и бедокур, хотя, по-моему, вряд ли отчетливо представляла себе, что означают эти слова. От первого Жила, довольно осклабившись, отрекся, однако второе и третье подтвердил.

– Вон, хоть отца спроси, – добавил он. – Отец меня знает.

Действительно, знал я его – лучше некуда и именно в этот момент решил не отдавать ему второй нож, пусть даже выменянный специально для него, пока в том не возникнет надобность.

Затем Взморник принялась расспрашивать об укушенной женщине. Отчаянно нуждавшийся в разговоре с Жилой наедине, я предложил вместе с ним привести ее к нам в гости, и пусть Взморник расспрашивает ее лично, а после добавил, что после отлета шлюпки они с Жилой, может статься, сумеют ей в чем-то помочь.

– Нет! Мы же тоже летим с тобой… или ты остаешься? – уточнила Взморник, бросив взгляд в сторону Жилы.

Сын отрицательно покачал головой.

– Не для того я тащился в такую даль, чтоб меня тут оставили. Пока ждал здесь, все думал: если они вдруг решат улетать, а отец не прибудет, полечу сам. Сам постараюсь привезти сюда Шелка. Только они все не улетали да не улетали… в конце концов плюнул я и отправился вас искать.

Я поднялся на ноги.

– Это обсудим после. Сейчас мы с Жилой еще раз сходим в «Кусты» и приведем ее. Вернуться постараемся как можно скорее.

– Думаешь, пойдет? – усомнился Жила. – Ей же за мужем приглядеть надо. Его там вроде бы выпороть собираются.

– Знаю, дело нелегкое, потому мне и требуется твоя помощь, – пояснил я.

Стоило нам отойти от шлюпа на некоторое расстояние, я остановился в тени высоченного дерева.

– Понятное дело, заставить тебя слушаться я не могу.

Жила, кивнув, недоверчиво огляделся вокруг.

– А чего шепотом?

– Потому что Взморник увязаться за нами вполне могла. Вряд ли, конечно, но мало ли… а подслушать она нас ни в коем случае не должна. И никто другой тоже, особенно ингуми. Есть у меня резон полагать, что они могут шастать поблизости. Помнишь, Он-Держать-Огонь на борту шлюпки сказал, что взять с собой пулевые ружья, иглострелы и даже ножи никому не позволят? Что даже с палкой на борт не пустят?

– Еще бы! Только нож я себе все равно оставлю.

Я надеялся, что он вовсе расхочет лететь, но говорить об этом явно было не время.

– Когда он это сказал, я подумал: разумная предосторожность. Напомнил себе, что лететь нам неделю, а то и больше. Ясное дело, опасения, как бы мы не передрались меж собой, не так уж беспочвенны. Но теперь-то я понимаю: у них на уме кое-что гораздо, гораздо худшее. Послушай меня, Жила. Если ты вообще хоть кого-то в жизни согласен послушать, послушай меня сейчас. Не полетит эта шлюпка в Круговорот. Отправится она на Зеленый.

Тут я умолк, ожидая вопроса, что привело меня к этакой мысли, но не дождался ни слова.

– Заправляют ею ингуми, потому она и отправится на Зеленый, если только я не сумею сменить курс… а для этого понадобится помощь людей, оказавшихся со мной на борту.

Вновь пауза, однако Жила безмолвствовал, и тогда я добавил:

– О том, что ингуми летят к нам с Зеленого, тебе известно. Возможно, тебе также известно, что такие перелеты крайне трудны и многие из пытающихся преодолеть бездну гибнут.

– И хорошо.

– Вне всяких сомнений, но не для нас с тобой. Не сейчас, понимаешь? Им по вкусу людская кровь, и оттого они пускаются на любые хитрости, завлекают людей на Зеленый, чтоб обеспечить запас. Мы с матерью много раз рассказывали тебе, как обманул нас патера Кетцаль. Ингум, он даже при смерти, умирая, старался направить нашу шлюпку к Зеленому!

– Ага. В вашей книге про это есть.

– Вот и этой шлюпкой, повторюсь, заправляют ингуми. Другие ингуми. Должно быть, она доставила их к нам с Зеленого, а перевозить может сотни пассажиров за раз. Затем…

– Ну да. Заманят они нас на борт и увезут назад целой кучей, – задумчиво кивнув, закончил за меня Жила. – Хитро, хитро…

Зная его недоверчивость и упрямство, я думал, что убедить его окажется практически невозможно, и в этот миг вздохнул с облегчением.

– А ингуми поблизости, я так думаю, кишмя кишат. Наверное, раньше надо было сказать… рассказать кое-что. Я же их целую шайку видел, когда в первый раз был тут.

– Вот как?

– Ага. Троих. Не знали, что я рядом, вот и не позаботились принять человеческий вид. Я последил за ними, пока один не улетел, потом сам убрался оттуда, пошел искать кого-нибудь, наткнулся на Он-Приносить-Кожа и говорю ему: там пара ингуми шныряет. Дашь нож, говорю, помогу их прикончить. Тут он мне и сказал: они, говорит, здесь, в Пахароку, никого не кусают.

– Понятно.

– Сказал, у них уговор. Они ингуми не трогают, а те их не кусают. Слушай, отец…

– Что?

– Ты все равно с ними лететь собираешься?

– Да, собираюсь. Поднимусь на борт с Крайтом, как с самого начала задумывал.

Секрета Крайта я, как и обещал, не раскрыл, хотя к тому времени понял, что Крайт предает нас всех. Возможно, воспоминания о яме все еще не утратили свежести, а может, всему виной моя извращенная честность, но…

– Понимаешь, для меня это высший, священный долг, – объяснил я Жиле. – В этом смысле все остается по-прежнему. Новый Вирон крайне нуждается во всем, за чем я послан, а в человеке наподобие Шелка – сильнее всего.

– Пропадешь ведь. Погибнешь.

– Ничего подобного. Нужно только захватить власть на борту, и я полагаю, мне это по силам, – возразил я и ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Если получится, привезу сюда Шелка на этой же шлюпке. Полетим обратно, прикажу ей приземлиться прямо в Новом Вироне. И, что еще важнее, ингуми больше не смогут ни прилетать на ней сюда без особого риска, ни увозить людей на Зеленый.

Но Жила лишь, покачав головой, повторил, что я обрекаю себя на погибель.

– Возможно, однако надеюсь уцелеть. Я уже говорил, что заставить тебя слушаться не могу… и вправду ведь не могу, дело ясное. Остается только одно: просить о помощи, вот я и прошу: помоги мне удержать… оставить здесь Взморник. На шлюпке ей делать нечего. Поможешь?

Жила поклялся непременно помочь в этом, и мы скрепили уговор рукопожатием, а после я обнял его, совсем как во времена его детства.

Вечерня вернулась! Вернулась, я слышал!

Всего минуту назад ее окликнули караульные у главного входа, а она назвалась в ответ. Время поджимает.

На следующий день мы с Жилой обошли будущих попутчиков, высказывая подозрения, что наша посадочная шлюпка в действительности может взять курс к Зеленому, и настоятельно советуя каждому перед посадкой прихватить с собой оружие, которое можно спрятать на теле. Минувшей ночью мы порешили, что Жиле лучше всего, рассказав нам о хороших местах с множеством лесных ягод, отойти вместе со Взморник на некоторое расстояние вниз по реке. Сам я в последний момент извинюсь и останусь, объяснив (причем ничуть не солгав), что мне нужно сходить на базар, наменять для всех нас провизии в дорогу – на борту шлюпки она, дескать, пригодится.

Судя по описанию, лодку для меня Вечерня купила как раз подходящую. Рассказывая о приобретении, она с гордостью улыбалась и даже попросила у меня вот это перо с листком бумаги, чтобы изобразить покупку – небольшую (с такой я вполне управлюсь один и даже, в случае надобности, смогу грести), с укрытием вроде шалаша посредине и мачтой, которую нетрудно ставить, поднимая крохотный парус, и убирать в одиночку. По ее словам, лодка даже только что выкрашена, причем в алое с черным, считающиеся у ханьцев наисчастливейшими из цветов.

Еще Вечерня – и это самое лучшее! – сказала, что жутко устала, и спросила, не возражаю ли я, если она отправится спать на женскую половину, а ко мне, если угодно, пришлет Чанди либо Моти. На это я ответил, что сам, дожидаясь ее, едва не уснул, но тут Орев громко прокаркал:

– Шелк идти!

Пришлось объяснять: он, дескать, требует, чтоб я шел спать.

Еще строчка-другая, не больше.

Оружие у нас изъяли, пообещав вернуть все по принадлежности сразу же после прибытия в Круговорот. С пулевым ружьем, подаренным Мозгом, я расстался безропотно, не ведая о том, что ингуми вооружают своих рабов на Зеленом, дабы те приводили в повиновение людей-поселенцев, и мысленно распрощался с ним навсегда. Как ни странно, все, что мы отдали, сложили в один из грузовых отсеков – в полном соответствии с обещаниями.

Мне следовало предвидеть, что некоторые из нас поверят ингуми и встанут на их сторону. Людьми попутчики оказались гордыми, но недалекими – чересчур гордыми и недалекими, отчего и не сумели поверить, что их могут так нагло, жестоко обмануть. Многие, надо думать, полагали, что шлюпка вообще не взлетит, и надеялись после неудачного взлета растащить с нее карточки. Когда же шлюпка, едва не размазав нас по жестким дощатым люлькам, взлетела и понеслась вперед со скоростью, казалось, не склонной снижаться еще долгое время после того, как пассажиров раздавит насмерть, попутчики мои были готовы поверить всему, что ни скажет Он-Держать-Огонь – а почему нет? Вон, смотритель шлюпки тоже объявил, что мы держим курс на Круговорот…

В рубку, как называлось это помещение на тривигантском воздушном корабле, ингуми нас не пускали. Как оно должно называться на посадочной шлюпке, мне неизвестно.

А впрочем, ошибаюсь – известно. Шелк говорил, что Мамелхва называла это помещение носом, и мы с тобой, Крапива, когда писали книгу, выражались в точности так же, а на борту шлюпки говорилось попросту: «впереди» либо «спереди».

Ингуми среди нас, кроме Крайта, оказалось трое. Сами они назвались тремя первыми путешественниками, прибывшими в Пахароку, и сказали, что Он-Держать-Огонь назначил их над нами главными. Один, кажется, был тем самым, которого я видел ночью в той, чужой лодке. Именно его я и призвал к ответу: отчего, дескать, нас не пускают в нос, хотя бы по одному… а следовало бы покончить с ним сразу же, однако я колебался, пока не сделалось поздно. Выглядел он в точности как человек – отсюда и колебания, да вдобавок Крайт сделал вид, будто со мной заодно, заставив меня усомниться в собственных выводах… До сих пор браню себя за нерешительность, и поделом.

Продолжалось все это гораздо дольше, чем можно подумать, читая столь сжатое описание – самое меньшее, день.

Все, кроме Жилы – точнее, не все, но большинство наших спутников, – решили, что я повредился в уме. Предлагали даже связать мне руки, но те, кто поверил нам с Жилой, подобного не допустили…

Однако меня занесло далеко вперед – куда дальше расставания с Синим, на котором я собирался завершить труд. Прежде чем распрощаться и с Гаоном, следует объяснить, что Жила, обрубив фалы, пока Взморник собирала ягоды на берегу, бросил шлюп на якоре, вернулся в Пахароку на своей крохотной долбленке, причем успел к отлету буквально минута в минуту, и поднялся на борт последним из пассажиров. Стоило мне, увидев его, услышать, как за его спиной с лязгом захлопнулся люк шлюзовой камеры, сердце от радости едва не вырвалось из груди. Да, этой радости я стыжусь до сих пор, поскольку не сомневался, что он, подобно всем нам, идет на смерть… но как же рад, как рад я был его видеть!

Уверен, такелаж Взморник, как сумела, привела в порядок, после чего они с Малышом попробовали подняться на шлюпе обратно вверх по реке, но в Пахароку пришли слишком поздно, если пришли вообще. Теперь-то она воротилась в море, за что я даже не подумаю упрекнуть ее хоть словцом…

Все, хватит. Довольно. Тот самый ингуми, ударив меня, располосовал мне когтями щеку. После этого наши спутники разом все поняли, а Жила заколол его собственными руками. Признаться, как выглядела смерть патеры Кетцаля, я позабыл, хотя мог бы поклясться, что помню все до мелочей, но сходство с человеком, с мужчиной, он после предсмертных судорог утратил не сразу.

Иллюзии вообще умирают последними… а мне пора. Пора прибавить этот листок к рукописи, а рукопись без промедления уложить в сумку. Прощай, Крапива! Прощайте все!