– Чудесно, – заговорила Взморник, как только мы отчалили от лодки Стрика. – Вот бы побольше лодок в пути встречать!

Под действием прозрачного напитка щеки ее разрумянились, на губах заиграла мечтательная, слегка сонная чарующая улыбка. Я объяснил (и не забуду этого никогда), что море необъятно, а поселений, откуда могут выходить лодки, вдоль побережья – всего ничего.

– Если бы мы с тобой таким же погожим днем вышли на шлюпе в озеро Лимна, – сказал я, – в поле зрения разве что изредка не насчитывалось бы, по меньшей мере, дюжины парусов. Да, Лимна – озеро очень большое, однако ж всего-навсего озеро. Крупнейшее близ Вирона, но вовсе не самое большое в окрестностях Палюстрии, хотя бы потому, что находится вовсе не в ее окрестностях. Наше море, наверное, превосходит величиной все прочее в этом круговороте. Кроме того, озеро Лимна, как я уже говорил, рядом с Вироном, а Вирон – город очень большой. Половина местных поселений, о которых у нас с тобой идет речь, поблизости от Вирона считались бы деревнями. Если мы встретим еще кого-то, прежде чем увидим землю, я буду крайне удивлен.

Сия невеликая речь вспомнилась мне не далее как сегодня, вскоре после обеда, когда некто назвал меня меньшим богом, имея в виду, что я понимаю суть всего сущего. Подобные замечания, пусть даже и говорящий и слушающие прекрасно понимают, сколь они далеки от истины, легко могут ввести в заблуждение. На самом же деле говорится такое исключительно из учтивости, и, обнаружив, что эти слова принимают за утверждения, основанные на логике, говорящие были бы потрясены сильнее всех прочих.

Чуть выше я едва не написал: «когда я учился в схоле»… что делать, привык выражаться в подобной манере, куда деваться? Заговори я о Крапиве, о строительстве нашего дома и мельницы или начни рассказывать этим добрым, счастливым почтенным людям, как мы, неудавшиеся крестьяне, преуспели в качестве бумагоделателей, они, чего доброго, поднимут бунт.

Поднимут бунт, и, если меня не убьют во второй раз, погибнет множество других людей, а на моей совести и без того уже так много жизней, что этого я, пожалуй, не перенесу.

Вдобавок, даже узнав, кто я на самом деле таков, народ не отпустит меня восвояси. Народ – то есть бедняки. Помимо Хари Мау и еще нескольких человек, действительно нуждаются во мне отнюдь не высокопоставленные особы, постоянно трущиеся во дворце, но мелкие землевладельцы, крестьяне и их семейства, особенно их жены и дети. По крайней мере, таким мне кажется общее мнение…

Но, может статься, это вовсе не так. Мужчины, как им и полагается, не слишком щедры на шумные похвалы, куда менее пылки в изъявлениях чувств, однако (имею все основания полагать) привязаны ко мне ничуть не меньше. Женщины и дети видят во мне верховного советника, лицо начальствующее куда богаче, могущественнее всех их высокопоставленных угнетателей, готовое прийти на помощь во времена невзгод. Мужчины же видят во мне справедливого судью. Или если уж не справедливого, то старающегося судить справедливо. Шелк (то есть Шелк настоящий, подлинный) весьма высоко ценил любовь и, несомненно, был прав. Любовь – это чудо, волшебное зелье, акт теургии, а может, даже непрекращающаяся теофания… какое из этих или любых других слов ни возьми, чересчур громким не окажется ни одно.

Однако для группы людей любовь – потребность вовсе не первостепенная. Группе любовь нужна в последнюю очередь. Стань она первой, пожалуй, организованным группам придет конец. Группе прежде всего требуется справедливость, известковый раствор, скрепляющий воедино деревню, поселение, городок и даже большой город. Или команду судна. Кто согласится связать жизнь хоть с какой-либо из подобных групп, не веря, что с ним будут обходиться по-честному?

Да, эти люди обманывают и обжуливают друг дружку при всякой возможности – по крайней мере, так уж порой все выглядит. Под Длинным Солнцем они подчинялись силе и страху силы. Здесь, на Синем, нет ни силы, ни страха, способных приводить людей в подчинение. Нет, правду сказать, ничего, кроме меня да моей книги. В Круговороте Длинного Солнца они полагали, что раджан покарает смертью малейшее неповиновение, и нисколько в сем не ошибались. Здесь, в новом своем поселении, они должны верить, что каждое мое слово, каждое дело продиктовано исключительно заботой о них и о справедливости… и ошибаться в этом также не должны нисколько.

Что станется с ними после моего ухода? Долгое время я не мог об этом даже помыслить. Теперь же, стоило пораскинуть умом, ответ представляется очевидным. Будут, совсем как в Новом Вироне, красть, жульничать да тиранствовать друг над другом, пока над остальными не возвысится один вождь. Этот до обмана и вымогательства не опустится – просто подгребет под себя все, что захочет, а воспротивившихся прикончит без разговоров. Он-то и станет здесь новым раджаном, и тогда их родной город, перемещенный из Круговорота в сей новый прекрасный круговорот, именуемый нами Синим, окончательно, полностью обретет первозданный вид.

Ну а пока что раджан здесь я, и люди не могут не видеть: все, что я делаю, под силу любому из них. На мой взгляд, личные интересы необходимы любой затее и каждому человеку, хотя майтера Мрамор, вне всяких сомнений, принялась бы страстно сие оспаривать. Поэтому людям нужно втолковать вот что: любой поступок, делающий поселение хуже, чем было, обернется против их собственных интересов.

Не иметь ни единой карточки в поселении, где никто не ворует, куда как лучше, чем иметь сундук карточек в поселении, кишащем ворьем. Вот это надо запомнить и высказать людям при первой же подходящей оказии. Честный человек среди честных людей может нажить сундук карточек множеством честных способов, а после спокойно жить в свое удовольствие. В окружении воров карточки придется охранять день и ночь, причем, когда нажитое иссякнет (а оно рано или поздно иссякнет), ворье никуда не денется.

* * *

Заново перечитывая написанное вчера вечером, я вижу, что опять, как нередко со мною случается, отклонился от темы. По-моему, я собирался сказать, что человек, назвавший меня меньшим богом, имел в виду, что я ко всем справедлив, хотя должен был иметь в виду, что я всегда стремлюсь поступать по справедливости. Чем еще может отличаться один из меньших богов от одного из набольших демонов?

Меньшие боги (так объясняла нам, пока ее не сменила майтера Роза, майтера Мята задолго до того, как стать генералиссимой Мятой) – друзья и подруги Паса, приглашенные Пасом на борт Круговорота заодно с собственным семейством. Демоны пробрались на борт тайком, обманом, наподобие Крайта, забравшегося к нам на шлюп той ночью, лишний раз показав мне (если не Взморник), как часто я сам не знаю, о чем говорю.

Практически полный штиль, пришедший на смену шторму, продолжался до самого конца дня. Разбудил меня, по-моему, внезапно стихший цокот когтей Малыша о доски, сменившийся внезапной тишиной.

Я сел. На море царило такое спокойствие, что шлюп казался неподвижным, словно постель на берегу. Взморник, по обыкновению, спала на боку, слегка приоткрыв рот. Оставленный мной на двух рифах грот обвис, замер в неподвижности, не улавливая ни малейшего дуновения ветра, фалы грота не постукивали о мачту, не шевелились вообще. За гранью тени крохотного фордека шлюп заливало зловещее сияние Зеленого, превращавшее наше суденышко в своего рода иллюзию, в призрачный парусник, что с наступлением дня рассеется в воздухе без остатка.

Возле кормы в этом свете темнело нечто слишком большое и чересчур уплощенное для Малыша, словно кто-то накрыл его сверху одеялом либо плащом. Выбравшись из-под фордека, я поднялся на ноги и вынул из ножен охотничий нож Жилы.

– Он тебе ни к чему, – спокойно, холодно заверили меня с кормы.

Голос нежданного гостя явно принадлежал мальчишке, а может, юноше.

Я, двинувшись было к корме, остановился у мачты. Сказать правду, сообразив, что нежданных гостей может оказаться двое, а то и больше, я испугался, как никогда в жизни.

– Разве ты меня не слышишь? Я пришел не за твоей кровью.

Должно быть, с этими словами ингум поднял взгляд: казалось, глаза его замерцали в жутком зеленоватом свете.

– Кто там? – окликнула меня Взморник. – Ай!

– Еще шаг, и я прикончу твоего зверя, – предупредил ингум. – Поневоле придется: драться с вами, сразу с тремя, я не намерен.

– Плевать мне на него, – расчетливо, намеренно солгав, отвечал я. – Если ты явился не за кровью, ступай прочь. Ни я, ни она мешать не станем.

К сожалению, пулевое ружье, уложенное в один из рундуков, с тем же успехом могло лежать дома, на острове Ящерицы.

– Куда идете?

Я отрицательно качнул головой:

– Не твое дело.

– Сам ведь узнать могу.

– В таком случае, зачем меня спрашиваешь?

– Отвечай немедля, – потребовал ингум, – или твоему гусу конец.

– Валяй, кончай с ним, – хмыкнул я, сделав еще шаг вперед. – Не хочешь, стало быть, драться с нами тремя? Так я и один, если придется, с тобой схватиться готов, и ведь убью тебя.

Ингум в долю секунды расправил крылья и взмыл в воздух, словно воздушный змей, оставив съежившегося в комок, дрожащего Малыша на сланях возле сиденья рулевого.

– Пришлось забрать малость крови, чтоб не шумел, – пояснил устроившийся на верхушке мачты ингум, осклабившись, точно настоящий демон. – А девушка у тебя на редкость красива собой, – прибавил он, не дождавшись ответа.

Подняв взгляд, я вдруг понял, что передо мной действительно демон во плоти, что все легенды о демонах берут начало не в ком ином, как в нем – во всей их злокозненной расе.

– Да, тут ты прав, – согласился я, оглянувшись на Взморник, выбравшуюся из-под фордека следом за мной. – Так оно и есть.

– Ценная собственность.

– Но не моя, – отрезал я, – и моей собственностью никогда не станет.

– Верно. Это он принадлежит мне, – добавила Взморник, остановившись рядом со мной, у подножия мачты, и подхватив меня под руку. – Мне его Матушка подарила. А что?

– Нет, ничего, если мы с вами друзья. На друзей я не охочусь и в их личную жизнь нос не сую. Куда вы, еще раз осмелюсь полюбопытствовать, направляетесь?

– Не твое дело, – повторил я.

Рука Взморник заметно напряглась.

– Но тем, с другой лодки, ты ведь сказал?

– А ему не скажу. И даже не стану спрашивать, зачем ему это знать.

Спрятав нож Жилы в ножны, я указал на тот самый, так нужный в эту минуту рундук:

– Вон там у меня пулевое ружье. Сейчас достану. Не уберешься к тому времени с мачты, пристрелю. Хочешь – дерись, хочешь – беги… смотри сам.

С этими словами я, не сводя глаз с ингума, поднял крышку рундука, и стоило мне сунуть внутрь руку, ингум взвился в небо. На секунду-другую он, точно огромный нетопырь, заслонил крыльями звезды, а после исчез из виду в разделявшей их черноте.

– Это же… – Взморник слегка замялась. – Не помню названия, но ты о таких рассказывал, а я еще сомневалась, что такие бывают взаправду.

– Ингуми. Этот, по-моему, мужского пола – стало быть, «ингум». Женщин их называют «ингума», а расу в целом – «ингуми». Слова эти из какого-то другого поселения, потому что у нас в Вироне, не зная об их существовании, называли их попросту демонами. Как бы там ни было, здесь все зовут их «ингуми».

Взморник опустилась на колени возле Малыша.

– Он захворал, да?

– Крови потерял немало. Теперь ему нужен отдых и много-много воды. И вот это жаль: с водой у нас небогато, но если не давать ему пить, он, скорее всего, умрет… хотя, возможно, умрет в любом случае.

– Они пьют кровь. Ты рассказывал. У нас есть… червяки, тоже пьющие кровь, но их с тела можно сорвать, а некоторые рыбы их любят.

– Мы называем их пиявками, – пояснил я, отыскав тазик Малыша и вынув из рундука бутылку воды.

– Но этот на них совсем не похож.

– Это точно, – подтвердил я, – ингуми выглядят совсем иначе. Тебе известны какие-нибудь похожие твари?

Взморник отрицательно покачала головой.

Я, опустившись на колени с ней рядом, налил в тазик воды и подставил его Малышу. Малыш принялся пить – медленно, но жадно, сопя, фыркая в воду, лакая, лакая, как будто не остановится никогда.

– Он очень сильный, – заметила Взморник. – Был сильным раньше. Я же, сам помнишь, играла с ним. Силы ему хватало, и зубы вон какие большие. Должно быть, ингуми тоже очень сильны.

– Да уж, наверное. Чтобы летать, сила нужна немалая, очень немалая. Однако при этом они легки, легки и мягки, что позволяет им менять облик. Говорят, в большинстве случаев сильному человеку несложно швырнуть ингума о землю и прикончить. Скорее всего, этот вцепился Малышу в загривок так, что Малыш не смог его достать, и держался, пока он не ослаб… но самому мне с ингумами драться не доводилось.

– Он к нам вернется?

Я только пожал плечами и пошел на нос, за старым парусом, которым надеялся укрыть и согреть Малыша.

– А еще один следом за этим не явится? – спросила Взморник, пока я поплотнее укутывал Малыша парусиной.

– Вполне возможно, – ответил я. – Я слышал, они почти всегда возвращаются в дома, где однажды кормились, только не знаю, правда это или нет. Если и правда, может быть, зверь на лодке в счет не идет. Животных они вообще обычно не трогают.

– А пулевое ружье? Ты его доставать не собираешься?

Я вынул из рундука ружье и зарядил его. Дома у меня, пока близнецы были маленькими, вошло в привычку прятать иглострел под замок, но теперь-то я, ясное дело, не дома…

– Из страха перед ингуми мы выстроили дом на острове Ящерицы как можно прочней, – признался я Взморник. – Двойные бревенчатые стены, тяжелые, прочные двери и ставни… маленькие оконца, забранные железными решетками. Шлюп нам с тобой таким же образом, конечно, не защитить, но чем лучше мы приготовимся к их визиту, тем верней эти приготовления нам не пригодятся.

Взморник без тени улыбки кивнула.

– Покажи, как стрелять из твоего ружья.

– У тебя не получится. Чтобы справляться с отдачей и передергивать затвор, нужны обе руки. Тебе б иглострел… но я свой подарил Жиле, так что иглострела у нас с тобой нет. Хочешь, могу его нож тебе дать.

Взморник подалась назад.

– Нож твоего сына? Нет, не возьму. Он же тебе так нравится…

– Тогда поспи, – велел я. – Я постою на страже, а через пару часов можешь меня сменить.

Взморник, протянув мимо меня руку, погладила лобастую, массивную голову Малыша.

– Все еще мерзнет… дрожит.

– У меня еще кое-что есть, – вспомнил я, имея в виду одеяло и второй старый парус, которым мы порой укрывались сами. – Сейчас принесу, только не знаю, много ли от них будет толку.

– А давай его между нами уложим!

Будь Малыш хоть самую чуточку тяжелее, нам вдвоем вряд ли удалось бы сдвинуть его с места. До капли вычерпав скопившуюся на дне шлюпа воду, мы перекатили его на полотнище парусины, которым я накрыл его, и наполовину волоком утащили под фордек.

Улегшись вперед ногами – Взморник слева от Малыша, я справа (а между мною и бортом шлюпа еще пулевое ружье), все мы оказались в страшной тесноте.

– Я твои рассказы про ингуми вспоминаю, – заговорила Взморник. – Значит, они живут в небе? Вон в том зеленом огне? По-моему, в таких огнях жить не может никто.

– Многие на это сказали бы, что люди, как всем известно, живут именно в таких небесных огнях или на них, а вот в море не может жить ни одно человеческое существо. Ингуми родом с Зеленого. Так о них говорят. Зеленый – это тот самый большой небесный огонь зеленого цвета, который я тебе показывал, когда мы разговаривали о них. Намного крупнее и ярче любой звезды.

– Да, я знаю который. У нас, глубоко внизу, где всегда темно, есть рыбы, светящиеся точно так же.

– Возможно, с виду они на Зеленый и похожи, – возразил я, – но светятся вовсе не так же. Совсем не так. Зеленый сияет, оттого что на него падает свет Короткого Солнца.

– Это такое место, вроде нашей лодки?

– Нет, это целый круговорот. Когда я был мальчишкой, люди говорили «круговорот», как будто круговорот всего один, как будто ничто не может покинуть его или проникнуть снаружи внутрь. Может, когда-то в прошлом так оно и было, но сейчас – нет. На самом деле круговоротов целых три, причем по меркам круговоротов они, можно сказать, находятся совсем рядом. И кроме них, если вдуматься, существует, по крайней мере, еще один – старый Круговорот Короткого Солнца, где родилась моя подруга, майтера Мрамор.

– Ты об ингуми, об ингуми рассказывай, – напомнила Взморник.

Лицо ее от меня заслоняли голова и плечи Малыша.

– Я о них и говорю. По-моему, там, откуда родом майтера Мрамор, их нет, иначе она б о них знала. Выходит, круговоротов, которые нужно учитывать, говоря об ингуми, три: Круговорот… то есть для ясности, Круговорот Длинного Солнца, Синий, то есть тот, где мы сейчас, и Зеленый – круговорот, заваривший кашу с давешним штормом.

– Вот как…

– Круговорот Длинного Солнца я тебе тоже как-нибудь при случае покажу: сама ты его не найдешь. Отсюда он кажется всего-навсего крохотным белым огоньком среди звезд. Насколько он далеко, остается только гадать, но я бы рискнул предположить, что и от Синего и от Зеленого он куда дальше, чем Зеленый от нас… особенно сейчас, когда Зеленый к нам гораздо ближе обычного.

– Там ты и родился?

– Да… – Былое возникло в памяти, словно призрак, и я добавил: – В Старом Вироне, в том городе, куда я поклялся вернуться, если получится, – но отнюдь не уверен, что произнес это вслух.

– А ингумы там были?

– Мы думали, нет, но по меньшей мере один имелся. Все принимали его за одного из нас.

– Как это?!

– Не понимаешь? Еще бы! Ингум, которого ты только что видела, не притворялся человеческим существом. Тот, живший среди нас, притворялся, и этот, если бы захотел, надо думать, мог бы притвориться не хуже. Нынешнего я, проснувшись, застал врасплох, и у него не оказалось времени на притворства. Будь у него время и желание обмануть нас – наверное, все получилось бы как нельзя лучше. Они часто такое проделывают.

Взморник на время умолкла.

– Малыш – и тот больше похож на людей, – нарушив молчание, заметила она.

На это я, видимо, вспомнив щетину на загривке Малыша, малость обиделся.

– Много ли ты людей видела, кроме меня? Разве что матросов с лодки капитана Стрика!

Взморник не ответила ни слова.

– Вот. Стало быть, тебе неоткуда знать, насколько люди могут разниться между собой. Я примерно в том же возрасте, что и…

– А я? Себя я то и дело вижу с тех самых пор, как оказалась здесь, наверху. Лицо, ноги, руку… все вижу. В воде.

– То есть свое отражение.

– И я такая же, как ты, и те, с той лодки. А ингуми – нет. Говорю же тебе: Малыш вправду, вправду куда сильнее на нас похож!

– Тела ингуми не таковы, как у нас, – заговорил я, мысленно подыскивая наиболее содержательное сравнение. – Вот краба мы считаем твердым… краб – все равно что штурмовик в латах. Штурмовик в латах может двигать руками, ногами, вертеть головой, но изменить форму тела не может.

– Я ее тоже менять не могу, – с явным недоумением в голосе заметила Взморник.

– А вот и можешь. Немножко. Можешь встать прямо либо ссутулиться, втянуть живот, выпятить грудь и так далее. У ингуми возможностей намного больше. К примеру, они умеют менять форму лица – полностью, не то что мы, улыбаясь либо втягивая щеки. Однако, по-моему, в этом их лучше всего сравнить с Матерью: ведь она…

– О Матери я говорить не хочу, – оборвала меня Взморник и, добавив на сей счет еще кое-что, уснула либо сделала вид, будто спит.

Вправду она уснула или нет, я засыпать не спешил. Вечером, к тому времени как улечься, я, жутко уставший, провалился в сон почти сразу же, но теперь, поспав в свое удовольствие три-четыре часа, спать не хотел совсем. Усталость все еще чувствовал, а сна – ни в одном глазу. Возможно, боялся возвращения ингума, хотя не признался бы в этом даже самому себе. В чем бы ни заключалась причина внезапной бессонницы, я расслабился, примостил голову на руки (для чего пришлось подсунуть локоть под мощную шею Малыша) и задумался обо всем, что сказал бы Взморник, пожелай она продолжить разговор.

Ингуми, как известно всем и каждому, умеют летать. Летать они способны даже в безвоздушных просторах бездны, странствуя с Зеленого на Синий и возвращаясь на Зеленый, когда оба круговорота достигают конъюнкции либо близки к ней. Как им это удается, до сих пор не пойму, но той ночью, лежа головою туда, где положено быть ногам, я вспомнил о рыбе-нетопыре. Ее широкие плавники очень напоминали крылья, и я нисколько не сомневался, что плавает она с их помощью точно таким же манером, как птицы летают по воздуху. Собственно говоря, некоторые птицы-рыболовы умеют «летать» и в воде, загребая воду крыльями, причем двигают ими почти так же, как в воздухе…

Казалось бы, отсюда следует, что и обычная рыба могла бы плавать по воздуху, подобно той светящейся рыбе, сопровождавшей нас почти до самого Уичотэ, но это не так. Пожалуй, кабы рыбы такое могли, мы сами могли бы летать – умеем же, в конце концов, плавать! Разумеется, не так искусно, как рыбы (тут я поймал себя на том, что вторю патере Кетцалю, на деле оказавшемуся ингумом), а я плаваю вдвое хуже Взморник, рассекающей воду, точно стрела. Тем не менее если обычные рыбы и не могут летать по воздуху, то выпрыгнуть из воды на воздух способны вполне и порой прыгают весьма далеко. Сам я много раз видел, как они прыгают – взять хоть ту рыбу, выпрыгнувшую на плоский камень у подножья скалы, на вершине которой майтере Мрамор пришлось соорудить хижину для Мукор.

Вот этим, вкупе с крайне скромными потребностями в дыхании, и можно, на мой взгляд, объяснить, как ингуми удается летать от круговорота к круговороту. Собрав все силы, они «выпрыгивают» из моря воздуха, окружающего круговорот, который нужно покинуть, в направлении круговорота, которого желают достичь. Прицел не требует особенной точности, так как, приближаясь к круговороту назначения, они начинают падать на него. Посадочные шлюпки – это я знал уже тогда – следует строить с таким расчетом, чтоб они не перегревались по прибытии к новому круговороту. Однако шлюпки гораздо больше самых больших лодок и почти целиком сооружены из металлов, а значит, намного тяжелее. Ингуми не превосходят величиной малорослых людей, хотя, расправляя крылья, кажутся очень большими, и при всей своей силе вовсе не тяжелы. Ну а предметы легкие падают гораздо медленнее тяжелых, в чем всякий может убедиться, уронив перо, как я только что уронил на рабочий стол перо Орева. Таким образом, перегрев, угрожающий шлюпкам, серьезной опасности для ингуми представлять, очевидно, не должен.

Необходимость провести некоторое время без воздуха подобно человеку, плывущему под водой, а также необходимость приблизиться к нужному круговороту настолько, чтобы летящего повлекло к нему, – вот объяснение выводам, сделанным всеми, задававшимися сим вопросом, а именно тому, что ингуми прилетают к нам только в период конъюнкции либо перед самым его началом и сразу же после завершения.

Все это – как я и сказал бы Взморник в ту ночь – осмыслить вовсе не сложно, нужно только не принимать ингуми за людей, умеющих превращать руки в крылья. Стоит нам только принять, что они отличаются от нас, по крайней мере, не меньше, чем змеи, все тут же встает по местам. Самое трудное – объяснить появление в Круговороте ингума, которого я считал патерой Кетцалем. Круговорот (по крайней мере, с виду) находится куда дальше от Синего с Зеленым, чем оба они – друг от друга. Насчет этой загадки, как и насчет множества прочих загадок, можно запросто выстроить кучу предположений, но если какое-то из них и окажется верным, узнать, которое, невозможно.

Первое – его я в то время считал наиболее вероятным – состоит в том, что Круговорот сближается с Синим, либо с Зеленым, либо с обоими, но крайне редко. Как известно, конъюнкция с Зеленым наступает через каждые шесть лет. Промежуток сей определен движением обоих круговоротов вокруг Короткого Солнца. Третье же тело, Круговорот, движется по-иному и, следует полагать, приближается к какому-то из двух других, или к обоим, с другой периодичностью. Поскольку таких конъюнкций мы за двадцать с лишним лет пребывания здесь, на Синем, не наблюдали ни разу, период этот, видимо, довольно-таки продолжителен. Я из соображений удобства оцениваю его протяженность как в десять раз большую, то есть принимаю за шестьдесят лет. На Синем мы прожили около трети этого срока, а я точно знаю, что до момента гибели патера Кетцаль пробыл Пролокутором Вирона тридцать три года. В сумме выходит пятьдесят три; таким образом, чтоб достичь Круговорота, стать авгуром и возглавить Капитул, у него (памятуя о нашей оценке продолжительности интервала между конъюнкциями в шестьдесят лет) остается еще семь лет.

Впрочем, по-моему, срок этот маловат: думаю, на подобное возвышение потребовалось бы лет пятнадцать, а то и больше. Если догадка, вспомнившаяся мне нынче вечером, верна – другими словами, если патера Кетцаль действительно сумел, пересекши бездну, добраться до Круговорота таким же образом, как прочие ингуми летают с Зеленого на Синий, следовательно, со времени последней конъюнкции минуло, самое меньшее, шестьдесят восемь лет. В то время на близость конъюнкции ничто не указывало, да и сейчас ничто не указывает, и, на мой взгляд, из этого следует, что интервалы между конъюнкциями значительно больше – скажем, лет около ста.

Однако я уже в то время сознавал, что это отнюдь не единственное из возможных объяснений, причем другие также могут оказаться верны. К примеру, поскольку посадочным шлюпкам следовало возвращаться в Круговорот за новыми партиями поселенцев, патера Кетцаль вполне мог проникнуть на одну из таких втайне от Экипажа и даже от самого Паса, не говоря уж о нас, простых жителях Старого Вирона, оставившую Круговорот много раньше.

Третье возможное объяснение, пришедшее мне на ум, состояло в том, что группа ингуми построила собственную посадочную шлюпку. На ней они прилетели в Круговорот, а по прибытии, разделившись, отправились на охоту.

Ну а самая суть дела (как объяснил бы я Взморник) заключалась в том, что об ингуми мы знали пугающе мало. По-видимому, они не делали себе оружия, не строили ни домов, ни лодок, ни еще чего-либо подобного… однако видимость нередко бывает обманчива. Вот, например, птероштурмовики генерала Сабы, наотрез отказываясь летать с подсумками, не несли на себе ничего, кроме пулевого ружья да двух десятков патронов к нему. Точно так же летуны несли на себе только ДБ, скорее не обременявшие их, а, наоборот, помогавшие лететь, и приборы. Вполне возможно (думалось мне той ночью), ингуми еще сильнее не хочется обременять себя снаряжением: ведь им предстоит лететь куда быстрее и дальше, чем птероштурмовикам рани…

И даже много дальше, чем летунам.

* * *

Накануне мне не хватило сил высказать все, что хотелось бы, а написать я собирался о многом. С утра, перечитывая написанное вчера на свежую голову, я вижу: большая его часть не стоила трудов. Мои читатели – если, конечно, особы столь своеобразные существуют в действительности – вполне способны строить догадки самостоятельно, причем их предположения могут оказаться куда лучше моих. К чему я подошел вплотную, о чем должен был сказать непременно, поскольку сие, во-первых, важно, а во-вторых, правда – это о том, что мы, жители Синего, не знали о природе и о способностях ингуми почти ничего. Терпя набеги, мы не могли ударить в ответ и, тогда как они явно знали о нас очень многое, оставались на их счет в полном неведении. Ингуми являлись с Зеленого, умели летать, говорить по-нашему и притворяться такими же, как мы. Еще они отличались недюжинной силой, прекрасно плавали, питались нашей кровью и обычно (но не всегда) дрались без оружия, хотя схватке неизменно предпочитали хитрость и неприметность. Что-либо сверх этого на Синем знали считаные единицы, а многие не могли бы похвастать даже столь скудными знаниями.

Однако я, благодаря разговорам с Кетцалем, и с Шелком, и с нынешним Пролокутором, знавшим Кетцаля куда лучше меня, уже к тому времени знал несколько больше. Знал, что ингуми способны успешно изображать внешние проявления любых человеческих чувств и, может статься, даже испытывать их совсем как мы, а обман их построен на доскональном, всеобъемлющем понимании хода наших мыслей и образа действий. Подозреваю, их притворство могло обмануть даже самих богов: к примеру, Эхидна, видевшая, что на ее теофании присутствует Пролокутор, одного из ингуми в нем, кажется, не признала. (Впрочем, она вполне могла остаться к этому равнодушна либо просто не видела между нами и ими существенной разницы.)

С другой стороны, я нисколько не сомневался, что Мукор, описывая патеру Ремору в бытность его коадъютором как человека, «говорящего с тем, кого нет», имела в виду отнюдь не молитвы: скорее, для ее беспокойного, непоседливого духа патера Кетцаль попросту не существовал.

Вскоре нам со Взморник предстояло познакомиться с ингуми гораздо ближе, однако здесь я пишу лишь о том, что знал, о чем догадывался в тот момент, включая все заблуждения и неточности.

* * *

Мои советники – люди сплошь порядочные, благонамеренные – постоянно намекают, что мне пора бы заняться делом, хотя никогда не выражаются столь прямолинейно. Все, что ни требуется предпринять, им хочется предпринять немедля, сию же минуту. Точно так же обстояло дело и с Жилой. Стоило мне решить, что нам нужно построить новую лодку, ему захотелось заложить киль в тот же самый день, а если б мы ухитрились завершить постройку до вечера, не сомневаюсь, был бы просто счастлив. Но в Жиле подобное нетерпение – следствие юности: со временем Жила перерастет его, да, по-моему, уже в основном перерос.

Ну а в случае Раджья Мантри, Хари Мау и прочих оно, полагаю, порождено воинскими традициями. Как мне стало известно многие годы тому назад, из наблюдений за генералиссимой Мятой, немедленное действие – душа войны. Войны, но не мира.

Прошлым вечером Альбухара (округлая, нежная, точно одноименный плод, и почти столь же смуглокожая) сказала вот что:

– Хочешь сделать дело снова, делай не торопясь.

По-моему, фраза эта не из местных присловий, иначе я услышал бы ее куда раньше. Несомненно, так говаривала матушка Альбухары, однако эту поговорку следует взять на вооружение и судьям, и правительствам всех мастей, и мореходам из тех, каким некогда был я сам, и писателям. Как выяснилось, нелегкие решения становятся на диво простыми, стоит только судье досконально разобраться в деле. Когда же на спину народа нужно возложить новое бремя, взамен нужно снять два прежних, а выбирая их как следует, с великим тщанием поразмыслить. Плывущий быстро обычно не уплывет далеко, а то, что пишется в спешке, редко кем-либо прочитывается… да и вообще стоит прочтения.

Однако мне хотелось бы, чтобы написанное мною прочли, и не только один-единственный человек (хотя я очень рад, что эти строки читаешь ты), но многие, столь многие, что труд мой непременно попадется на глаза тем, для кого предназначен в первую очередь. Сыновья мои, как же я вас люблю! Неужто вы вправду сейчас меня слышите? Крапива, отрада моего сердца, помнишь ли ты нашу с тобой первую ночь, во Дворце Кальда? Другой такой у нас не было и уже не будет, не может быть. Надеюсь – и знай, я в жизни не говорил так серьезно, так искренне, – надеюсь, ты не осталась верна мне. Надеюсь, тебе встретился порядочный, честный человек, решивший связать с тобой судьбу и помочь вырастить сыновей. Крапива, Крапива… слышишь ли ты мой голос в этих строках?

Еще я хотел написать, что остаток той ночи, когда мы впервые столкнулись с Крайтом, прошел без происшествий и большую часть его я просидел без сна, почесывая беднягу Малыша меж ушей. Вот, написал.

Однако вначале следовало бы сказать: думая, что мне хочется пуститься в расспросы о морской богине, которую Взморник звала Матушкой, моя спутница нисколько не ошибалась. Столкнувшись с ее крайней неохотой распространяться насчет богини, я принялся искать окольные пути к истине… хотя тут следует написать «к какой-то толике истины», и подобрался бы к ней, если б не спешка. (Допустим, нетерпение Жилы порождено юностью, но чем же тогда порождено мое?)

Да, к толике истины, поскольку даже Взморник, оказавшаяся под опекой богини еще до того, как выучилась плавать, никак не могла знать о ней все.

А кто, кстати заметить, мог знать всю правду о Взморник? Уж точно не сама Взморник, это наверняка, пусть даже все остальное – загадка. В чем она, та загадка, действительно состоит, я ко времени, о котором пишу, до встречи с Крайтом, еще не сообразил, но объясню ее суть здесь, дабы ты, мой читатель, смог взвесить все обстоятельства сам… Я же, в конце концов, пишу не просто для твоего развлечения.

Истинная загадка Взморник заключена вот в чем: если Матерь заботилась о ней, дабы с помощью Взморник приманивать к себе других, подобно птицеловам, приманивающим добычу на подсадную птицу, то не отправила ли ее к сородичам – к нам, чтоб она выучилась приманивать как можно больше людей, либо приманивать оных лучше, вернее? Попросту говоря, претерпела ли Матерь перемену чувств или вынашивает некие далеко идущие планы с целью погубить, уничтожить нас без остатка? Вот что нам крайне, крайне необходимо узнать.

* * *

Ближе к полудню ветер усилился и повлек нас вперед так споро, что я начал прикидывать, не прибавить ли парусов. Я, о чем уже говорил, мореход осторожный, к риску не склонен, но осторожность велит мореходу всеми силами избегать подводного камня чрезмерной осторожности, а прибавление парусов, очевидно, значительно ускорило бы движение, не подвергая нас опасности.

Долгое время я, щурясь, изучал западный горизонт, поплевывал в воду, подергивал себя за бороду (чем изрядно забавлял Взморник и сам был этому очень рад, хотя вслух в том не признавался) и, наконец, смастерил из короткой жерди, привязанной к гику, и длинного треугольного полотнища парусины, привязанного верхушкой к гафелю, этакое дополнение к гроту. Вышло так хорошо, что я соорудил еще один косой парус наподобие кливера, который мы, в подражание оснастке лодки Кречета, приспособили на форштаг, и ободрил себя самого, заверив Взморник, что, едва бриз окрепнет, уберу оба.

В результате всего этого искомый остров (во всяком случае, остров, который мы сочли тем самым, где Стрик с командой пополняли запасы воды) показался впереди еще до заката. Конечно, полной уверенности в том, что остров именно тот, я не испытывал и не испытываю до сих пор, но – может быть, может быть. Их описанию он соответствовал в точности, а обнаружили мы его, следуя указаниям Стрика – то есть идя круто к ветру почти на запад. Позднее я убедился, что подобных островов – поднимающихся над морем гор, обильно поросших лесом, – вдоль всего побережья насчитывается множество. Милостью юго-западного ветра мы в скором времени обнаружили на северной стороне острова небольшую, прекрасно укрытую от непогоды бухту, а в глубине ее, среди валунов – устье быстрого ручья.

Там мы бросили якорь, наполнили бутылки водой, и я отправил Малыша на берег побегать вокруг и исследовать густые зеленые заросли, круто уходившие вверх. Говоря откровенно, я чувствовал себя здорово перед ним виноватым – вон сколько раз, идя вдоль побережья, оставлял его стеречь лодку – и готов был оставить его на острове поправляться: ведь житье на воле наверняка и радостнее, и для здоровья куда полезнее тесноты шлюпа. Вдобавок мне вспомнилось, как Шелк не раз пытался выпустить на свободу Орева, а подражать Шелку я усердно стараюсь всю жизнь (и здесь, в Гаоне, разумеется, тоже), причем временами не без успеха.

Возможно, сие удается мне все лучше и лучше. По крайней мере, люди, кажется, думают именно так… однако пойду-ка я лучше посплю.

* * *

Пожалуй, не стоило мне вчера останавливаться, не упомянув, что ту ночь мы провели в бухте, на якоре. Спать мы улеглись (по счастью, без Малыша) бок о бок, под фордеком, и вскоре Взморник спросила, не собираюсь ли я с утра продолжать путь. Судя по тону, идти дальше ей явно не хотелось.

Мне, честно говоря, идти с утра дальше не хотелось тоже, и посему я ответил, что думаю задержаться здесь еще на день, поохотиться, и, если нам повезет, завтра к ужину у нас будет свежее мясо. Сколько мне помнится, из мясного на борту к тому времени осталась только краюха жутко соленой ветчины, полученной от Мозга, и надоела мне эта ветчина – словами не передать, а рыба – еще того хуже.

Начало следующего дня выдалось ясным, тихим и подбросило мне задачку, в то время – ведь я даже не подозревал, что для меня припас этот остров, – казавшуюся довольно серьезной. Взморник очень хотелось пойти со мной, а Малышу, если такое возможно, хотелось прогуляться еще сильнее – настолько, что оставлять его на борту было бы зверством чистой воды. Нет, все бы ничего… вот только если со шлюпом стрясется беда, всем надеждам привезти в Новый Вирон Шелка конец.

Поразмыслил я, не оставить ли Малыша на борту, как прежде, но много ли проку от молодого гуса в качестве сторожа, притом, что помянутый молодой гус, надо заметить, еще не набрался сил? В случае внезапного шторма – никакого. В случае нападения команды с какой-либо другой лодки, подобно нам зашедшей сюда пополнить запасы воды, – ровно столько, чтобы его прикончили без разговоров.

Подумывал я и о том, не попросить Взморник остаться. Однако, если погода переменится к худшему, что она сможет поделать? Разве что убрать паруса (а паруса уже убраны) да оставаться на якоре здесь, в укромной бухточке, с чем шлюп вполне справится и без нее. Что же до защиты шлюпа от команды с другой лодки, многое ли в одиночку сумеет сделать безоружная девушка без правой руки? От честных людей шлюп защищать не потребуется, а бесчестные попросту надругаются над ней, либо убьют… либо то и другое.

Секунду-другую я даже прикидывал, не остаться ли при шлюпе самому, но Взморник не смогла бы управиться с пулевым ружьем и проще простого могла попасть в беду. В итоге на охоту мы отправились все втроем. Вне всяких сомнений, это было предопределено свыше.

Остров оказался местечком тихим, мирным, безлюдным: похоже, на его густо поросших лесом склонах обитала лишь горстка птиц. Могучие деревья цеплялись за голый камень даже там, где, казалось бы, не выжить никакому растению, либо глубоко зарывались корнями в чернозем крохотных потаенных долин. На Зеленом деревьев растет без числа, да каких – чудовищных деревьев-древоедов вдесятеро выше самых высоких деревьев, какие встретились мне на том острове, однако они вечно воюют между собой, причем им ни на минуту не дают роздыху ползучие, вьющиеся смертоносные лианы, мне показавшиеся живым воплощением зла, как только я впервые увидел их.

Впрочем, на Зеленый наш остров не походил ничем, кроме огромных стволов деревьев, отвесных обрывов да скалистых мысов, схожих с далекими громадами утесов Зеленого ровно в той же степени, в какой домашний кот схож с гуртигром. В подножье одной из скал, омываемых чистым холодным ручьем, мы обнаружили глубокую пещеру – абсолютно сухую, с такими высокими сводами, что рослому человеку, въехавшему внутрь верхом на рослом коне, не пришлось бы ни нагибаться, ни даже снимать шляпу. Осмотрев ее, мы со Взморник завели разговор о возвращении сюда вдвоем, после того как я доставлю в Новый Вирон Шелка. Перегородить вход стеной из прочных бревен – и живи себе в тишине да покое всю жизнь, огородничая, рыбача, ловя птиц и мелких зверьков… Вправду ли подобные разговоры с нашей стороны так уж преступны? Я ведь прекрасно знал, что этому не бывать, что по возвращении на Ящерицу меня будут ждать Крапива, сыновья и мельница…

Конечно, сбыться сии мечты не могли бы, даже если б я не вернулся домой, однако Взморник об этом наверняка даже не подозревала, а значит, деля с нею грезы о подобном уюте и поощряя их, я поступил дурно – жестоко и подло по отношению к ней. Тут нужно быть полностью честным: Шелк, несомненно, счел бы это серьезным злом. Да, я действительно совершил преступление, оказался (и посейчас остаюсь) бессердечным чудовищем. Все это чистая правда, но не суди меня слишком строго: случалось мне совершать грехи куда худшие, зато целых полчаса оба мы были счастливы, насколько могут быть счастливы два человека. Может статься, Иносущий осудит меня за это, но сам я об этом получасе не жалею ничуть.

Если уж Шелк с Гиацинт в каком-то смысле действительно остались навеки возле пруда с золотыми рыбками в гостинице «У Горностая», разве не можем мы со Взморник в том же смысле до сих пор жить в той самой сухой пещере среди громадных, обросших мхами деревьев на острове, для меня навсегда оставшемся просто Островом? Да, я сказал, что могу быть жестоким, поскольку знаю это наверное, а еще знаю, что мироздание, круговорот круговоротов, может проявлять жестокость куда страшнее моей. Остается только надеяться, что ему не хватит жестокости лишить пусть даже мельчайшую, самую призрачную частицу моего существа счастья, обретаемого ею там, со Взморник.

* * *

Наконец дело дошло до момента, когда мне захотелось вернуться к шлюпу. Ни дичи, ни следов какой-либо дичи мы не нашли, а устали изрядно – даже Малыш, поначалу энергично рыскавший впереди, всюду с шумным сопеньем и фырканьем суя нос, плелся сзади. Мало этого, я (хотя вслух в том не признавался) позабыл дорогу назад и всерьез опасался, что нам придется выходить к берегу острова наугад, а уж там, по возможности следуя вдоль береговой линии, искать крохотную бухту на севере, где мы бросили якорь. Устали мы к тому времени, как я уже говорил, очень, а путь (может статься, весьма и весьма продолжительный) еще даже не начался… и мы вполне могли не отыскать шлюпа засветло.

Взморник указала на гребень скалы, не слишком далекий, однако едва различимый сквозь заросли.

– Подожди здесь, – предложила она, – а я поднимусь туда, проверю, что с той стороны, пока вы с Малышом отдыхаете. Я быстро.

Естественно, я ответил, что пойду с ней, и взял на себя нелегкий труд идти первым.

– Там так солнечно, – заметила Взморник, пока мы одолевали последний отрезок склона. – Значит, деревьев нет. Таких больших, как эти, – уж точно.

Я возразил: утес, дескать, довольно высок и внизу, по ту его сторону, деревья непременно найдутся, а нам откроется прекрасный вид на остров с окрестными водами. Однако в действительности с гребня нам открылась картина вовсе не столь захватывающая, но много, много более странная.