ГЛАВА 11

СЕРА

Я возвращаюсь к себе по частям.

Сначала запах. Антисептик и промышленная чистота. Запах принудительной стерильности, которая на самом деле всего лишь запах чужого контроля.

Потом капельница. Холодная нить в тыльной стороне левой ладони, закреплённая прозрачным пластырем, который тянет тонкие волоски на коже. Моё тело, пересохшее русло ручья, принимающее дождь. Жидкость движется сквозь меня, увлажнение добирается до мест, ставших бумажными и тонкими.

Потом руки. Кто-то держит меня, обхватив за талию, грудь прижата к моей спине и поднимается и опадает в медленном, размеренном ритме мужчины, который не спит, а притворяется неподвижным, чтобы не разбудить меня.

Я знаю это дыхание.

Эдди.

Он прижимает меня к себе всем телом, собственнически, но осторожно.

Я пока не открываю глаза. Остаюсь в темноте за веками и позволяю себе это: тепло, вес, ровное доказательство чужого сердцебиения у позвоночника.

Имя лежит на языке, как монета, которую я не могу проглотить.

Пенелопа.

Я произнесла его там, в ангаре. Теперь я это помню, или обрывки, так, как помнят горячечные сны. Джеймс, живой и снова целый, говорил мне, что замок Печати Растворения узнаёт только один голос.

Так что я произнесла его. Моё имя. Настоящее, то самое, которое похоронила в неглубокой могиле в Канзас-Сити и накрыла новой личностью.

Пенелопа.

Я произнесла его не как капитуляцию. И не как возвращение к девушке, которая оказалась заперта в переулке не с тем мужчиной и заплатила за это так, как никогда не забудет. Я произнесла его как заявление права. Самопризнание. Владение собой.

Печать разлетелась. Эту часть я помню ясно: вырезанные линии в центре раскололись, болезненно-жёлтый свет погас, а звезда схлопнулась внутрь, как карточный домик, по которому ударило дыхание, слишком долго сдерживаемое.

Думаю, там было что-то ещё, но… я не знаю, чего именно мне не хватает.

А потом там был Папочка, везде, холодный, огромный и яростный, и руки Джеймса обнимали меня, и голос Эдди говорил что-то, что я не могла разобрать, потому что тело наконец решило, что ему позволено перестать бороться, и тут же отключилось.

Пенелопа.

Я перекатываю имя во рту. Теперь оно другое на вкус, не как цепь, которую Алый Палач вырезал в бетоне. Оно на вкус как комната, которую я заперла и покинула, а теперь снова стою у двери, а ключ у меня в руке, и я сама решаю, открыть её или уйти.

Она всё ещё там. Пенелопа. Та, что существовала до него. Та, что ходила в бары, не подсчитывая цену, пила, не проводя оценку угроз, верила, что вернётся домой собой, а не окровавленными кусками.

Молодая, невинная девушка, у которой были друзья, работа и смех.

Она похоронена под всем, что я выстроила поверх неё: яростью, тенями, моралью, сшитой на заказ, вкусом к опасным мужчинам, но она не мертва.

Нельзя убить того человека, которым ты была. Можно только похоронить его так глубоко, что забудешь, что он дышит.

Плохо ли это? Что она всё ещё там?

Я не знаю. Правда не знаю. Но сама возможность уже не кажется слабостью, как раньше.

Открываю глаза.

Я в больнице, очевидно, в отдельной палате, а значит, Эдди дёрнул за ниточки, или сверкнул значком, или заставил кого-то стянуть трусики одним лицом. Может, всё сразу.

Окно справа показывает свет позднего дня, но это не помогает понять время. Сколько я уже здесь?

Телевизор, закреплённый в углу, выключен. На прикроватной тумбочке стоит пластиковый кувшин с водой рядом с пенопластовым стаканчиком и гнущейся соломинкой, и от одного его вида горло сжимает такая сильная жажда, что я кашляю.

Эдди шевелится за моей спиной. Рука на моей талии едва заметно сжимается.

— Ты проснулась, — хрипит он.

— Да, — мой голос звучит так, будто по нему проехались гравием, а потом сдали назад, чтобы повторить. — Почему я здесь? Почему не дома?

— Потому что тебе нужно быть здесь. У тебя было сильное обезвоживание, порезы на руках и груди, которые нужно было очистить и закрыть, и давление было плохим, когда тебя только привезли, — его тяжёлый выдох шевелит мои спутанные волосы. — Я не собирался рисковать тобой.

— Но… дом…

— Твой дом не больница, Сера. К тому же сейчас там лопнувшие трубы, нет окон и… — пауза. — Не думай об этой части. Я отвезу тебя домой, когда врач разрешит. Не раньше.

Мне вроде хочется поспорить, но тело в этом вопросе на стороне Эдди. Сам факт, что я лежу в кровати, а не на бетонном полу, кажется настолько неприличной роскошью, что мышцы мгновенно отвергают любой план, подразумевающий вставание.

— А… Алый Палач? — спрашиваю я.

— Удержан, — говорит он.

— Удержан где?

— В твоём доме. Джеймс и Азраэль с ним. Он надёжно заперт. Никуда не денется.

То, чего он не говорит, заполняет комнату, как дым. «Удержан» в этом предложении несёт на себе очень большой вес.

Алый Палач жив. Я сказала им: «живым». Но «живой» покрывает огромную территорию между «комфортно» и «молится о смерти», и подозреваю, нынешнее его состояние ближе ко второму.

Хорошо.

Я представляю ангар, темноту, огромное голодное присутствие моего Папочки, заполняющее каждую тень. Ухмылку Джеймса и особенный энтузиазм, с которым он удерживает то, что принадлежит мне, именно там, где я хочу.

Они сохранят его живым. Ради меня. Я уверена.

— А… Винсент? — спрашиваю я.

— Залёг на дно, — голос Эдди на этой теме становится плоским, как всегда, звук мужчины, который держит профессиональную дистанцию с целью, в которую куда охотнее всадил бы пулю. — От него я ничего не слышал, но о нём слышал достаточно. В суде общественного мнения его уже признали виновным.

— Жестокий суд, если довелось в нём оказаться, — говорю я.

Уж я-то знаю. Его поступки поставили меня перед тем же судом, и это было ужасно. Я никогда не слышала столько мерзости от совершенно незнакомых людей, меня никогда столько раз не называли шлюхой. Мне говорили: «Даже если он это сделал, — ты заслужила», и мужчины, и женщины, в интернете и в коридорах здания суда, и где-то между первым оскорблением и последним что-то во мне перестало ломаться и начало заостряться.

— Тебе не о чем волноваться, — большой палец Эдди медленно водит круг по моему бедру через больничную рубашку. — За дверью стоит охрана. Офицер Палмер. Она надёжная. Я ей доверяю.

— Ты кому-то доверяешь?

Он выдыхает смешок.

— Я доверяю примерно четырём людям в этом городе. Одна из них сейчас у меня в руках, вторая, офицер Палмер, третий, здоровенный зверюга, который, наверное, с улыбкой терроризирует серийного убийцу в твоём подвале, а четвёртый, вполне возможно, Дьявол.

— Все звучат очень надёжно.

Он целует меня в мочку уха.

— Ну, может, пока просто держи этот список при себе.

Я почти улыбаюсь. Мышцы помнят форму, но не совсем решаются на неё.

Опускаю взгляд на руки, сжимающие простыню вокруг меня.

Красного больше нет ни на одной руке, каждый ноготь оттёрт дочиста, до самого ложа, ни следа «Crimson Kiss» на мне. Кто-то был тщателен, осторожен, и сделал это, пока я была без сознания, потому что понял, что значит этот цвет на моих руках, без всяких объяснений.

Я смотрю на свои голые ногти в тусклом свете. Десять маленьких, чистых, не накрашенных поверхностей. Десять крошечных заявлений: это отменено. Этому не позволили остаться.

Горло сжимается от простоты этого действия. От бережности, с которой оно было сделано. От глубины того, как много это для меня значит.

— Эдди, — шепчу я. — Ты стёр его.

— Первым делом, — тихо говорит он.

Звук, который я издаю, — не всхлип. Я не всхлипываю. Не всхлипывала годами, с Канзас-Сити, с той версии себя, которая умела плакать, и это не ощущалось как разрушение несущей конструкции. Но что-то трескается за грудиной, маленькая, чистая трещина, такая, что впускает свет туда, где всё было запечатано наглухо.

Дыхание сбивается, глаза жжёт. Я прижимаю голые кончики пальцев к его руке у себя на талии и держусь.

Он просто притягивает меня ближе, прячет мою голову под подбородком и продолжает держать.

Должно быть, вот каково это, когда кто-то сражается за тебя на языке, о существовании которого ты не знала.

Новый кашель рвётся из горла, и я тянусь к воде на прикроватной тумбочке. Эдди опережает меня. Он поднимается, обходит кровать, наливает и держит стакан так, чтобы гнущаяся соломинка достала до моего рта, а мне не пришлось поднимать голову.

Я пью. Вода комнатной температуры и отдаёт пластиком, и это лучшее, что когда-либо попадало мне в рот.

А это, надо сказать, о многом говорит.

Он снова ложится рядом, а я кладу голову ему на грудь. Сердце под моим ухом бьётся ровно, ровно, ровно, и вскоре я закрываю глаза.

Сон приходит быстро, как всегда приходят плохие сны, без прелюдии, без медленного погружения, просто дверь распахивается в темноте.

Винсент стоит в больничном коридоре. На нём форма шерифа, значок ловит флуоресцентный свет. Его лицо сложено в выражение обеспокоенной власти, из-за которого люди ему доверяют, отходят в сторону, говорят: «Конечно, шериф. Сюда, пожалуйста».

Он идёт к моей двери и улыбается офицеру Палмер, которая всего лишь размытое пятно.

Она мгновенно открывает перед ним дверь и отступает.

Свет из коридора ложится на больничный пол длинным жёлтым прямоугольником, а его тень вытягивается перед ним, тянется к моей кровати раньше, чем его тело.

За его спиной, в коридоре, Алый Палач стоит под мигающим флуоресцентным светом. Он следует за Винсентом внутрь.

Они не говорят друг с другом. Двигаются параллельно, как хищники, договорившиеся о добыче. Два голода, направленные в одну точку.

Винсент подходит к моей кровати и смотрит на меня сверху вниз.

— Готова, Пенелопа? — говорит он и расстёгивает пряжку ремня. — На этот раз я не буду трахать тебя, пока ты не начнёшь кровить. Я буду трахать тебя, пока ты не сдохнешь.

Я пытаюсь закричать. Рот открывается, но из него ничего не выходит. Тени под кожей не отвечают. Холодный огонь исчез. Я пуста, выдолблена, женщина, у которой ничего не осталось, под взглядами двух мужчин, считающих, что владеют разными её частями.

Алый Палач подкрадывается ближе, ведёт кончиком пальца по стене и оставляет за собой красный мазок.

В руке Винсента появляется зажжённая сигара, когда он забирается на меня, штаны спущены до щиколоток. Матрас прогибается под его весом.

Я не могу пошевелиться, не могу дышать.

Алый Палач держит крючковатый скальпель, подступая ближе.

— Как думаешь, кто убьёт тебя быстрее, Пенелопа? Он или я?

Винсент тянется сигарой между моих ног, вишнёво-красный кончик освещает комнату и бросает отблеск на мои накрашенные красным ногти.

Его язык высовывается и облизывает линию моего рта.

— Ты будешь вкуснее, когда начнёшь гореть.

Боль вспыхивает между ног.

Я просыпаюсь, хватая воздух.

В комнате темно. По-настоящему темно, не как во сне. За окном небо, лиловое от позднего вечера, будто синяк. Капельница всё ещё в моей руке. Ногти всё ещё чистые.

Кроме Эдди, я одна. Его рука крепче обнимает меня, когда я задыхаюсь, тело мгновенно напрягается, просыпаясь той резкой готовностью человека, которого учили выныривать из сна уже готовым к драке.

— Сера, эй, всё хорошо, — говорит он. — Ты здесь. Ты в безопасности. Я рядом.

Сердце бьётся о рёбра. Кожа скользкая от пота.

Я сворачиваюсь к нему и прижимаюсь лицом к его груди. Он настоящий. Он здесь. Он не сон.

— Я с тобой, — бормочет он, гладя меня по волосам.

Я прижимаюсь ближе. Его сердце бьётся у моей щеки, ровно и уверенно.

— Ты можешь остаться? — выходит тише и слабее, чем я хотела.

— Я никуда не уйду, — его губы касаются моего виска. — Спи, Сера. Я буду наблюдать.

Я закрываю глаза, но сон таится по краям, словно Винсент и Алый Палач ждут, когда я снова провалюсь.

Но сердцебиение Эдди держит.

И в конце концов я позволяю ему унести меня вниз.