ГЛАВА 21

СЕРА

Флуоресцентные лампы над кассой на заправке жужжат, как мысли насекомых. Постоянно, раздражающе, но настолько привычно, что это жужжание почти успокаивает.

Я работаю здесь уже три недели. Достаточно, чтобы узнать, как заедает касса, как кофеварка в углу сначала фыркает и сипит, прежде чем выдать что-то потрясающее на вкус (спасибо моей тщательной чистке, сколько времени прошло с тех пор, как её нормально мыли?), и как местные избегают встречаться взглядом, когда покупают своё пиво и лотерейные билеты.

Мои мысли блуждают между мужчинами, которые каким-то образом обвились вокруг моей жизни.

Джеймс, мой сталкер, который сегодня проехал мимо моего дома, когда я уходила на работу, не оставив мне никаких подарков, кроме своей улыбки. Его улыбка вспыхивает слишком ярко, когда он видит меня. Словно я — солнце, а он всю жизнь прожил под землёй. Опасный. Красивый. Преданный. Совершенно безумный.

Он не сказал ни слова и даже не остановился, но из динамиков его фургона гремела «Tear You Apart» группы She Wants Revenge, и я поняла, что он только что вернулся после того, как избавился от частей тела Рика.

Я ухмыльнулась в ответ и послала ему воздушный поцелуй.

А ещё есть Эдди, с его детективными глазами, сдирающими все мои тщательно выстроенные маски. Каждая моя ложь оседает между нами камнем, возводя стену, которую он с лёгкостью сносит, но лгать мне больше нечем. Он знает обо мне всё, все мои острые, теневые углы, и всё равно приходит в «Gas N’ Go» по несколько раз в день за «лучшим, мать его, кофе во всём мире» и каждую ночь приезжает к моему дому, чтобы дико трахать меня на крыльце.

И мой Теневой Папочка, мой шёпот во тьме, возможное порождение моего воображения или нечто тёмное и плотное, проскользнувшее сквозь трещины между жизнью и смертью. Его ревность просачивается сквозь половицы моих мыслей и моей реальности, но это ничего. Нам и место во тьме — вместе.

Я так долго была одна. Только я и моя светящаяся ненависть, согревающие друг друга по ночам. А теперь вокруг меня люди, меня видят, мне верят, меня поддерживают.

Я к этому не привыкла, но теперь уже не уверена, что смогла бы от этого отказаться.

Колокольчик над дверью звякает, возвращая меня в реальность. Входит женщина, солнечные очки закрывают половину её лица, хотя снаружи уже сумерки. Она двигается осторожно, выверенно, как человек, идущий по комнате, полной битого стекла.

Когда она поворачивается к небольшому стеллажу с лекарствами, я замечаю лёгкую припухлость вдоль челюсти, оранжеватый макияж, нанесённый неровно, и то, как бережно она держит своё тело.

Я знаю эти признаки так же хорошо, как собственное отражение.

После того, что случилось пять лет назад, после того как я очнулась в грязном переулке, избитая и истекающая кровью, мой разум пошёл вразнос. Я точно знала, что произошло, и жёстко отключилась от самой себя. Я даже не могу точно сказать, как добралась домой, а когда наконец добралась, мне нужен был только душ. Я не думала об уликах. Мне просто хотелось, чтобы воспоминания, боль и страдание исчезли.

Принять душ было худшим, что я могла сделать, но попробуй объясни это моему перекрученному тогда мозгу. Почему вообще женщины должны доказывать, кто их изнасиловал? Это мужчина должен доказывать, что никого не насиловал.

Потом я двигалась так же, как эта женщина: скованно, нерешительно, с тонной макияжа, скрывающего моё несчастье.

Жар вспыхивает у меня за глазами — знакомая ярость, отдающая медью на языке. Я занимаю руки тем, что поправляю витрину с сигаретами, наблюдая за ней краем глаза. Она берёт аспирин повышенной дозировки, марлевые бинты, дешёвый консилер и пакет со льдом.

Арсенал раненой.

Она подходит к кассе, её руки слегка дрожат, когда она кладёт покупки передо мной.

— Это всё? — спрашиваю я.

— Да, — шепчет она.

В её голосе та бумажная тонкость, какая бывает у человека, который слишком много кричал.

Я медленно, нарочито пробиваю товары, не сводя с неё глаз.

— Кто это с тобой сделал?

Она замирает, резко вскидывая голову. По той части её лица, которую я вижу, пробегает страх.

— Я… я упала. С лестницы.

— Лестницы не оставляют синяков в форме пальцев, — говорю я. — Здесь больше никого нет, никто тебя не услышит. Просто назови мне его имя.

У неё сбивается дыхание. На мгновение в её осанке что-то меняется, спина выпрямляется, мелькает что-то обнажённое, честное. Её губы приоткрываются.

Касса с громким треском выплёвывает чек, и момент ломается.

— Двадцать семь пятьдесят, — говорю я, больше не давя.

Она роется в сумке, руки у неё всё ещё дрожат. Я аккуратно складываю её покупки в пакет, и она берёт его.

— Спасибо, — шепчет она, а потом разворачивается и торопливо выходит.

Я смотрю через только что вымытые окна, как она садится в машину. Когда она уезжает, я думаю об именах — о том, какой вес они несут, как становятся мишенями, как много власти даёт знание чьего-то имени.

Интересно, вернётся ли она?

А если вернётся, интересно, чьё имя я добавлю в свой список.