ГЛАВА 18

СЕРА

Потолок снова кровоточит.

Следов стало больше, и на этот раз они гуще. Злее. Они не просто пересекают штукатурку над моей кроватью — они размазаны, словно тот, кто их оставил, споткнулся. Теперь след начинается у окна, проходит через середину потолка, по диагонали спускается по стене рядом с дверью моей спальни и тянется в коридор.

Куда-то меня ведёт?

Я лежу неподвижно и смотрю, как ранний серый свет просачивается сквозь грязь на окне и цепляет ржаво-бурые следы. Они похожи на старые грехи, на пятна, которые он оставил внутри меня.

Я вдыхаю пыль и неподвижность старого дома. Он вместе со мной затаивает дыхание, выжидая.

«Не надо».

Слова не произнесены вслух. Это перепад давления в комнате, внезапный холодок на затылке, от которого мелкие волоски встают дыбом. Теневой Папочка. Его неодобрение — вещь физическая, холодная и сырая, как прижатый к коже камень из подвала. Оно обвивается вокруг моих лодыжек, как туман.

— И тебе доброго утра, — бормочу я.

Я чуть подтягиваю ноги, и он нехотя их отпускает.

Половицы стонут под босыми ступнями, как старые кости. Я игнорирую холод, липнущий к ногам, и иду в коридор. Здесь следы видны лучше. Смазанные, да, но целенаправленные. Они ведут прямо вниз по лестнице на первый этаж.

Я иду за ними и останавливаюсь там, где заканчиваются следы, — перед побитой дверью в подвал. Той самой, которую я избегала с самого переезда. Той самой, что заколочена досками, перекошенными от времени и сырости.

Опускаюсь на колени и провожу пальцем по одному размазанному отпечатку. На ощупь он шершавый, зернистый, как засохшая глина, смешанная с… чем-то ещё. Железо. Я подношу палец к носу. Запах слабый, погребённый под десятилетиями пыли и плесени, но он есть. Старые монеты. Старая кровь. Кто бы ни бродил по моему дому по ночам, он оставляет послания, написанные красными чернилами.

«Спустись в подвал», — гласит это послание. Спустись поиграть со мной во тьме.

Присутствие Теневого Папочки усиливается, заполняя коридор и сгущая в нём тьму. Воздух тяжелеет, отдавая мокрой землёй и резкой ноткой древесного дыма, которая всегда к нему липнет.

«Осторожно. Сера». Невысказанные слова вибрируют в тишине.

Я прислоняюсь лбом к холодному шершавому дереву двери в подвал. Доски ощущаются как тюремные решётки. За ними тишина не пуста. Это затаённое дыхание. Ждущая пасть.

— Кто там внизу? — шепчу я, и моё дыхание белёсым призраком проступает во вдруг ставшем ледяным воздухе. — Мне нужно знать.

Я поворачиваю ручку. Она тугая, годами не тронутая, и протестующе скрипит. Гвозди, удерживающие доски, визжат, когда я тяну, налегая всем весом на неподатливое дерево. Одна доска трескается у верхней петли и проседает внутрь.

Из щели вырывается струя воздуха — густая, влажная, сладковато-гнилостная, пахнущая грибами, разложением и чем-то глубоко неправильным. Она сворачивается у меня в лёгких, на вкус как испорченный фрукт, забытый в склепе.

«Сера», — голос Теневого Папочки теперь царапает мне разум, настойчивый, окрашенный чем-то похожим на панику. «Осторожно».

Тени корчатся на краю моего зрения, щупальца тьмы тянутся к моим рукам, пытаясь обвиться и оттащить меня от двери. На коже они ощущаются как холодный шёлк, настойчивый, когда скользят вверх по моим шортам, лаская и дразня мою киску.

Он может трогать меня сколько угодно, но удержать не может. Отвлечь тоже не может, не тогда, когда я настроилась.

— Любопытство убило не кошку, — бормочу я, сильнее наваливаясь на дверь. Ещё одна доска поддаётся с сухим треском. — А раздражение. Оставь меня ненадолго в покое, Папочка. Через минуту я тебя трахну.

Я распахиваю дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Тьма за ней абсолютная, густая, как бархат. Запах усиливается, обволакивает меня — приторный, гнилостный. Он липнет к задней стенке горла.

Я бегом возвращаюсь наверх за телефоном, включаю фонарик и снова спускаюсь к подвалу. Луч режет черноту, освещая крутые узкие деревянные ступени, уходящие в небытие. В жёстком свете кружатся пылинки. Следы ступней и здесь тоже есть — резкие, явные на потёртом, некрашеном дереве.

Они ведут вниз, вниз, вниз.

Я ставлю ботинок на первую ступеньку, и она стонет, как умирающее существо. Вторая отвечает более высоким скрипом. С каждым шагом вниз воздух становится холоднее, сырость просачивается сквозь тонкую ночную рубашку.

Тишина больше не тишина. Это низкий гул, звук огромной пустоты, прорезаемый только бешеным стуком моего собственного сердца о рёбра.

Холодное присутствие Теневого Папочки давит мне в грудь, ледяной стеной ужаса пытаясь вытолкнуть меня обратно вверх по лестнице. Будто я бреду сквозь ледяную смолу.

— Отстань, — шиплю, вцепившись в занозистые перила. — Я иду.

«ОСТОРОЖНО», — кричит он, и вся сила его голоса отдаётся внутри моего черепа.

Голос у него звучит натянуто, будто по краям уже рвётся.

Луч фонарика слегка дрожит, когда я делаю ещё один шаг вниз. Следы будто слабо светятся в бликах телефона, уводя меня всё глубже в чрево дома. Туда, где хоронят вещи.

На середине лестницы запах железа и глины становится сильнее. Под ним густеет та сладковатая, тошнотворная гниль, распускаясь во влажном воздухе, как ядовитый цветок. У меня сводит желудок. Я заставляю себя идти дальше.

Подвал оказывается больше, чем я ожидала. Просторный, с низким потолком, кирпичные стены сочатся тёмными подтёками. Паутина ветхим кружевом свисает с открытых балок. По углам громоздится старая мебель, укрытая пыльными простынями. Пол земляной, неровный и сырой. Следы здесь исчезают, проглоченные грязью.

Но луч выхватывает что-то ещё. Тени? Движение?

Нет. Цвет.

В дальнем углу, дальше всего от лестницы, наполовину скрытое за ржавым железным котлом, нависшим, как спящее чудовище… я различаю что-то бледное, что-то болезненно-восковое, жёлтое в резком свете.

Руки, — понимаю я, сложенные в молитве.

И тогда меня накрывает запах — теперь это уже не просто гниль. Это вонь испорченного мяса, оставленного в тепле, смешанная с приторной сладостью испортившихся духов. Она обволакивает язык, густая и тошнотворная. Желчь обжигает заднюю стенку горла. Я с трудом сглатываю, и этот звук кажется неестественно громким в удушающей тишине.

Холодное присутствие моего Теневого Папочки взмывает новой волной. Теперь это уже не просто давление. Это объятие, смыкающееся вокруг меня со спины и спереди. Тени вскипают прямо из пола — густые, маслянистые — и обвиваются вокруг моих ног, талии, груди, пытаясь прижать мне руки, буквально утащить меня назад. Они холоднее льда, плотные и упорные. Его тревога теперь как оголённый провод, искрящий по моим нервам.

Тени сжимаются крепче, отдёргивая меня на шаг назад. Мои босые ступни скребут по земле, но я упираюсь, подаваясь навстречу сопротивлению.

Тени извиваются, протестуя, но я всё равно иду вперёд. Тяжёлый шаг за тяжёлым шагом, волоча за собой цепляющуюся тьму Папочки. Запах теперь словно живой, он заползает мне в ноздри, в поры. Глаза слезятся, размывая резкий луч фонарика.

За руками в полумраке проступает силуэт женщины. Она стоит на коленях, аккуратно поджав под себя ноги, у сырой кирпичной стены, на куче заплесневелых мешков. На ней простое хлопковое платье, когда-то бледно-голубое, теперь почти почерневшее от земли и крови. Волосы, возможно, когда-то были светлыми, но теперь свисают тусклыми спутанными прядями, наполовину закрывая лицо.

Но взгляд у меня удерживают именно руки — сцепленные вокруг чего-то похожего на мёртвую, обгоревшую розу. Руки у неё маленькие, тонкие. А ногти…

Каждый накрашен яростно-красным, кричащим лаком. Леденцово-красным, таким, какой продаётся в дешёвых аптеках или на заправках. Он наложен густо, затёк в кутикулы, и выглядит резко, непристойно на фоне восковой, мёртвой плоти. На большом и указательном пальцах правой руки лак чуть сколот, будто она пыталась что-то царапать.

Или кого-то.

Я заставляю луч подняться выше, веду им по линии её руки, по испачканной ткани платья, к шее. Горло кольцом опоясывают бледные тёмные синяки, словно гротескное ожерелье. Ещё более слабые следы обхватывают тонкие запястья. Никаких зияющих ран. Никакого открытого насилия, выплеснутого прямо в эту сцену. Только синяки, поза и непристойно-красный лак на ногтях.

Она здесь не так давно. Недели, может быть, но не месяцы. Разложение уже зашло далеко, кожа сходит, вздутие искажает черты, но сырой прохладный воздух подвала, должно быть, замедлил его.

А над её головой — красный отпечаток ладони, слишком большой, чтобы принадлежать ей.

Алый Палач. Это должен быть он.

Однажды по дороге на работу это имя прогремело из радио. Сообщили, что нашли ещё одну жертву. И вот теперь ещё одну жертву нашла я.

Это осознание не похоже на шок. Это словно ледоруб, вогнанный прямо в основание моего черепа. Я слишком зациклилась на нём. У каждой тени был его силуэт. Каждая угроза проходила через призму той мести, которую мне нужно вырезать из его костей.

Алый Палач был просто фоновым шумом. Местной страшилкой. Проблемой детектива Эдди Кроу и его прекрасных, измученных глаз.

Неправда. Чудовищная неправда.

Алый Палач — не фоновый шум. Он главное представление, разыгрывающееся прямо в моём грёбаном подвале. Он не просто кружил вокруг Уичито. Он был внутри моих стен ещё до того, как они по-настоящему стали моими, а значит, он знает планировку этого дома. Он принёс сюда свой арт-проект. Осквернил это место. Сделал его частью своей сцены.

А призрак? Тот, что оставлял следы? Жертва Алого Палача? Она хотела, чтобы я нашла её и помогла ей обрести покой?

Я смотрю на мёртвую девушку и на её кричаще-яркие ногти. На слабое, почти безмятежное выражение, застывшее на её разлагающемся лице.

Холодный, жёсткий узел ярости в моём животе, обычно предназначенный только для него, смещается. Расширяется. Появляется новая цель, выкрашенная в кричащий красный лак. Угроза теперь — не только его недосягаемая власть. Это ещё и вот это. Это сокровенное осквернение моего дома ещё до того, как он стал моим, и вместе с тем — необходимость отомстить за эту незнакомку в моём подвале. Она этого не заслужила. Никто не заслуживает.

Я делаю шаг ближе, игнорируя теневые путы Папочки, игнорируя вонь, грозящую меня захлестнуть. Направляю луч на её лицо, на грязные волосы, на синяки. Она выглядит молодой. Слишком молодой. Должно быть, ей было так страшно.

Я приседаю на корточки, и мои колени вдавливаются в холодную, сырую землю рядом с ней. Тени Папочки извиваются вокруг меня плащом холодного ужаса. Я протягиваю руку, чтобы убрать прядь волос, прилипшую к её щеке. Мои пальцы замирают в нескольких сантиметрах от её восковой кожи, пока она смотрит в пустоту.

— Похоже, мне придётся вызвать копов, — мой голос звучит ровно, глухо, слегка отдаваясь эхом в сыром подвале.

Эти слова повисают в гнилостном воздухе. Вызвать копов. Впустить закон. Впустить его.

Недосягаемого шерифа Винсента Хэрроу. Архитектора моего краха.

Если Винсент придёт, он выиграет уже тем, что войдёт в мою входную дверь, увидит меня уязвимой, получит власть решать, что будет дальше. Он будет контролировать весь рассказ. Вывернет всё по-своему.

Он начнёт задавать вопросы.

Но если не вызвать полицию? Оставить её здесь? Позволить гнили ещё глубже впитаться в фундамент этого и без того проклятого дома?

Нет.

Тени Папочки судорожно сжимаются вокруг меня, холоднее могилы.

Я поднимаюсь на ноги, и тени сопротивляются, а потом спадают, как холодная вода. Экран телефона ярко светится в давящей мгле, и мой большой палец зависает над клавиатурой. Девять… один…

Каждая цифра ощущается как удар молота по крышке гроба, в котором покоится моя безопасность. Но безопасность никогда не была целью. Целью были власть. Контроль. Месть.

Пусть увидит меня стоящей над трупом в собственном подвале, холодной, как мрамор. Пусть увидит, что я больше не вздрагиваю. Уже нет. Даже из-за этого. Даже не зная меня настоящую, он поймёт, что девушка под этой оболочкой не боится.

Она одичала.

Она ждёт.

Я нажимаю последнюю цифру. Гудки эхом расходятся в сырой, гнилой тишине — маленький электронный похоронный звон. Игра только что изменилась. Игровое поле только что стало ещё кровавее.

Но на этот раз я буду Королевой, а не пешкой.