ГЛАВА 20

СЕРА

Она входит первой.

Блондинка, кудрявые волосы собраны в пучок. Огромная футболка со Спанч Бобом, жёлтый выцвел от слишком частых стирок, улыбка Спанч Боба облупилась по краям, будто он устал быть таким чертовски жизнерадостным. Джинсы с дырой на одном колене. Берцы. А в хаос её пучка, как шпилька для волос, продета штука, которую я почти совершенно точно считаю костью.

Костью.

Волосы у меня на загривке встают дыбом ещё до того, как она успевает переступить порог.

За ней входят мужчины.

Лохматый блондин, очки сползают на нос, белая рубашка на пуговицах заправлена в выглаженные брюки. За ним — тот, что повыше, с сухой мускулатурой, короткими тёмными волосами и ухмылкой, мерцающей в золотых глазах. А за ним, заполняя дверной проём так же, как Джеймс, только ещё крупнее, — огромный мужчина с бронзовой кожей и чёрными кудрявыми волосами, его руки и грудные мышцы покрыты татуировками с солнцами и лунами, которые уходят ниже пояса джинсов. Ему приходится пригнуться, чтобы войти.

Он явно нарушает правило «Без рубашки не обслуживаем», но я это пропускаю.

Они не отсюда. И даже близко нет. Они двигаются как люди, которые бывали в местах, которые карта отказывается обозначать.

Женщина подплывает к моей стойке, и у неё такие же золотые глаза, как у остальных. Она улыбается, но улыбка недружелюбная. Это запугивание за слишком большим количеством зубов.

— Привет, — говорит она. — Милый магазин. Обожаю освещение. Очень навевает тревожность.

— Спасибо, — ровно говорю я. — Мы усердно работаем, чтобы наши покупатели знали: внутри мы все умираем.

Она улыбается, на этот раз по-настоящему, быстро и удивлённо, будто я застала её врасплох.

— У меня вопрос, — говорит она, опираясь локтем на стойку.

Кость в её волосах смещается, и я стараюсь на неё не смотреть. Она замечает, что я на неё не смотрю, и её улыбка становится шире.

— И вопрос странный, но обещаю, я не коп.

Я не говорю ни слова, но волосы на загривке ощетиниваются ещё сильнее.

Она постукивает ногтями по стойке, на них облупившийся чёрный лак и обкусанные кутикулы. Я ловлю себя на облегчении, что они не накрашены красным.

— Итак. Твой дом.

Позвоночник у меня леденеет. Я перевожу лицо в режим пустоты и жду.

— Я заходила, стучала, но дома, похоже, никого не было, — говорит она, дружелюбная, как мышьяк. — В твоём доме много лет была одна штука. Она всё ещё там, но теперь другая. Она может уйти и вернуться к себе домой, но не уходит.

Я молчу.

— Видишь ли, обычно, — продолжает она, — мне не приходится заниматься частью работы с поездкой через три штата, но один самовлюблённый тип с рогами и крайне паршивым стилем управления заметил, что один из его, э-э, долгосрочных сотрудников уже век как не на смене, и он хотел бы поговорить со штукой из твоего дома.

Я сохраняю лицо неподвижным и перебираю варианты.

Вариант первый: соврать. Сказать ей, что я понятия не имею, о чём она говорит. Прикинуться дурочкой. Прикинуться нормальной. Прикинуться скучающей кассиршей на заправке, которая просто хочет домой и смотреть плохое телевидение.

Вариант второй: назвать её сумасшедшей. Рассмеяться. Мэм, это «Gas N’ Go».

Вариант третий…

Свет мигает, затем становится глубже, гул опускается на октаву ниже. Тень за пивным холодильником отрывается от стены. Тень в углу у роллера для хот-догов вытягивается вверх. Тень под стойкой у моих ног ползёт по моим ногам, как знакомая кошка, потом выше талии, выше плеч, вливаясь в воздух за моей спиной, как дым от невидимого огня.

Папочка идёт.

Он даже не утруждается телом. Он является столбом холодной черноты, который поднимается от пола до потолочных плит и выгибает их, а иней ползёт по панелям фрактальным кружевом. Температура на заправке падает на пятнадцать градусов за один вдох. Окно за аппаратом со слашем запотевает, потом покрывается льдом. Люминесцентные лампы жужжат, как осы.

Женщина не вздрагивает.

Трое её мужчин тоже не вздрагивают, но их глаза делают кое-что. Все четыре пары, в одно и то же мгновение, вспыхивают красным, быстрым, ярким, артериальным красным, и тут же гаснут. Блондин поправляет очки на носу. Мускулистый перекатывает плечами и хрустит шеей. Бронзовокожий скрещивает огромные руки на груди и устраивается так, будто собирается удобно провести долгий разговор.

Вампиры.

Мозг тут же подсовывает это слово, сразу же отвергает его, а потом медленно подтягивает обратно. Если существуют теневые папочки, почему бы не существовать и вампирам?

Папочка рычит.

Вся заправка вибрирует. Пакеты с чипсами шуршат на стойках, «Slim Jim» дрожат в пластике, кофе в кофейнике идёт рябью, будто в него бросили камень. Рык прокатывается сквозь стены, вырывается на парковку и дальше по улице, и где-то вдалеке начинает лаять собака, потом ещё одна, и ещё, цепная реакция животных, заметивших, что нечто явило себя. Из соседнего здания воздух прорезает сирена полицейской машины.

Эдди работает над делом где-то на другом конце города, а Джеймс сейчас продаёт свой фургон, чтобы купить машину получше, не такую педофильскую на вид, по моей просьбе.

Тут только я и Папочка, но я не слишком переживаю.

Одно слово, продавленное сквозь кости здания, вырывается из Папочки:

— ОСТАЮСЬ.

Женщина смотрит на него холодно. Наклоняет голову, оценивая, с лёгким интересом, но без особого впечатления.

— Что ж, — говорит она, — я передам это, Азраэль. Но обещать ничего не могу, и тебе стоило просто открыть дверь, когда я звонила в твой дом. Это сэкономило бы нам обоим время. Уверена, скоро ты ещё обо мне услышишь.

Он знает её. Или она знает его. Она произнесла его имя, его настоящее имя, так, будто уже говорила его раньше или говорила имена тысячи таких же существ, как он, и ни одно из них её не напугало.

— Он мой, — слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю решить, что скажу их.

Женщина уже наполовину повернулась к двери. Она останавливается и оборачивается, изогнув одну бровь.

— Он помог мне сделать этот город безопаснее, — слышу собственный голос. Он звучит не как мой. Он звучит как голос, которым я говорила в подвале, когда убила Алого Палача и Винсента. — И я не позволю ему уйти.

Тени отзываются и тянут за края моих рёбер, холод, живущий в моём собственном костном мозге с момента сделки, с тех пор как я впустила его в себя, а он решил остаться. Нити отделяются от столба Папочки и обвиваются вокруг меня, чёрные щупальца, которые ложатся на мои запястья, талию, горло, как призрачные украшения. Холод поднимается к глазам, и я чувствую, как они полностью чернеют.

Женщина смотрит на меня равнодушно, но её мужчины смыкают ряды вокруг неё.

— Безопаснее, значит? — говорит она.

Папочка обвивается вокруг меня, весь его столб складывается вниз и внутрь, холод льётся мне на плечи, как плащ.

— МОЯ, — говорит он сквозь стены.

— Я принадлежу Папочке, — голос у меня одновременно его и мой.

— Что ж, — беспечно говорит она, — может, Адскому Папочке и не нужно знать.

За её спиной блондин издаёт звук, похожий на то, как кот давится комком шерсти. Мускулистый смотрит на покрытый инеем потолок так, будто умоляет его дать сил. Огромный бронзовокожий закрывает лицо массивной ладонью.

— Иисусе, Белль, — бормочет блондин.

— Это фраза, — говорит мускулистый. — Это фраза, которую ты действительно сказала.

— Вслух, — рокочет великан бархатным голосом, способным укрощать змей. — На людях.

— Что? — говорит женщина. — Адский Папочка вполне мог бы быть его титулом. Ему бы понравилось. Он бы повесил это на табличку и заставил всех так его называть.

— Ему бы точно понравилось, — мускулистый зажимает переносицу.

— Ради любви ко всему нечестивому, ты не можешь ему об этом рассказать, — предупреждает её великан.

— Мне понадобится минутка, когда мы вернёмся в машину, — говорит блондин, поправляя очки. — Ну, чтобы выскрести это из ушей.

— По-моему, это довольно гениальное прозвище, — сообщает им женщина, а потом снова поворачивается к стойке.

Её взгляд падает на банку для солений, которую я поставила рядом с кассой, ту, что я отмыла хлоркой и приклеила к ней распечатанную фотографию одной улыбающейся женщины. На табличке написано:

ДЛЯ ЭМИ.

ЛЕЧЕНИЕ + ПЕРЕЕЗД.

ПОМОЖЕТ ЛЮБАЯ СУММА.

Эми, бывшая девушка Майкла Девлина, уже выписалась из больницы, но ей всё ещё нужна физиотерапия. Её парень в земле, сгорел в пожаре, который мы с Джеймсом устроили в доме. После смерти Винсента я навещала её дважды, и мы часами говорили о прошлом, но в основном сосредоточились на будущем и на том, каким оно может быть для неё и для меня.

Женщина с костью в волосах читает табличку, и её рот смягчается так ненадолго, что я почти это пропускаю. Потом она лезет в задний карман джинсов, достаёт тонкий кошелёк, вытаскивает сложенную купюру и просовывает её в прорезь в крышке.

Это стодолларовая купюра.

— Хорошего вечера, Сера, — говорит она, опуская взгляд на бейджик на моей рабочей рубашке.

Она поворачивается, чтобы уйти. Мужчины строятся вокруг неё. Блондин справа, мускулистый слева, великан за спиной. Они двигаются как единое целое, которое делает это уже очень давно.

— Подожди, — говорю я.

Она останавливается у двери и смотрит через плечо, держа руку на ручке.

— Кто ты?

Она улыбается, по-настоящему, и эта улыбка острее всего, что я видела в своём зеркале.

— Маленькая девочка на побегушках у Адского Папочки.

— Истребительница, — поправляет мускулистый. — Она истребительница.

Истребительница… То есть… истребительница вампиров, которая сама вампир?

Колокольчик над дверью звенит, когда они выходят. Они вытекают из заправки на парковку, четыре силуэта, садятся в чёрный внедорожник, который я не слышала подъезжающим и не слышу уезжающим.

Папочка всё ещё обвивает меня. Я чувствую его холод в ямке у ключицы, в своде стопы, в пространствах между зубами.

Истребительница.

Истребительница вампиров. То есть та, кто охотится на них. То есть та, кого Адский Папочка, судя по всему, держит на поводке и отправляет через границы штатов, когда очень старый сотрудник уходит в самоволку на очень долгое время.

Она знала его имя и не боялась его. Её мужчины были вампирами, а она была чем-то хуже, или лучше, или другим, и ей хватило одного взгляда на нас двоих, на меня и мой столб тьмы, чтобы отправить проблему обратно вниз.

Может, Адскому Папочке и не нужно знать.

Это значит, она не расскажет? Значит, мой Папочка может остаться?

По какой-то необъяснимой причине я верю, что она сохранит наш секрет.