Глава 3

Жрица

Мортеус

Я молча разглядываю спящую человеческую женщину, прижавшуюся к моему телу и опирающуюся спиной о мою грудь. Ее тело расслаблено, а лицо уткнулось мне в плечо. Мой член все еще пульсирует внутри нее, и я чувствую, как жар ее киски обрекает его на то, чтобы больше никогда не захотеть покидать это маленькое вместилище удовольствия, в котором она его заперла.

И, по правде говоря, несколько секунд я и не смогу выйти, только не тогда, когда маленькие когти, соединенные с моими яйцами, впились в ее киску. Яд, который они впрыскивают в человеческую женщину, не ранит ее и не причинит вреда, а лишь продлит удовольствие самки.

Когда я трахаюсь, этот яд выделяется во время моего оргазма, чтобы самка продолжала испытывать удовольствие, пока я нахожусь внутри нее, поскольку моему члену требуется некоторое время, чтобы опасть, и я могу причинить ей боль, если она не будет чувствовать наслаждения.

Я с любопытством смотрю на нее, позволяя взгляду скользить по ее эбеновому лицу, похожему на темный ликер. Жду, пока мое тело успокоится, чтобы выйти из нее. Я наблюдаю за тем, как растрепанные волосы спадают ей на лицо, а кудрявые пряди липнут к ее лбу.

Медленно касаюсь шелковистых прядей и с любопытством рассматриваю длинный локон, спускающийся почти до самых бедер.

— Такая крошечная… — заинтригованно шепчу я.

Ее тело все еще подрагивает от непроизвольных спазмов — отголосков удовольствия, которое я заставил ее испытать. Не из-за боли, а из-за желания, которое она во мне пробудила. Я не собирался к ней прикасаться, ведь я никогда не позволял себе оседлать человека. Я всегда считал их хрупкими и маленькими созданиями; мне казалось, что их плоть разорвется от одного моего прикосновения.

Но эта самка спровоцировала меня. Меня уже много эпох не призывали люди, и когда я оказался перед ней, распростертой на полу словно подношение, я был удивлен. А это случается крайне редко, учитывая, что людям почти никогда не удается меня удивить.

Я всегда видел одни и те же черты в каждой душе, которую переправлял от Южных Врат Дуата до Чертога Истины, где вершится суд над душами. Но странная жрица меня удивила. Сначала тем, что сбила с толку мои чувства запахом, исходящим от ее тела, ведь я чуял ее течку; а затем — своим подношением.

Я закрываю глаза и принюхиваюсь. Я все еще чувствую запах крови от потерянной девственности: горячий, железистый и абсолютно сладкий из-за того, что он смешался с запахом течки.

— Ты даже не представляешь, что натворила, маленькая смертная… — бормочу я, проводя когтями по изгибу ее подбородка и убирая прядь волос, чтобы рассмотреть ее. — И, если быть до конца откровенным, даже ты, Мортеус, не знаешь, что натворил.

Я издаю рык, все еще чувствуя, как мое семя вытекает из нее прямо на мой член.

Снова смотрю на нее, совершенно обнаженную после того, как я разорвал ее платье, и замечаю, что след от моей руки на ее шее постепенно теряет свое золотое сияние. Человеческая самка отдалась мне в качестве подношения, она пролила ради меня кровь, и это приковало меня к ней сильнее, чем любые священные слова, которые она могла бы произнести; и я принял ее, что делает ее моей.

— Теперь ты моя, жрица, — рычу я, опуская лицо к ее макушке и потираясь об нее мордой, вдыхая ее запах, который мне безумно нравится. — Мое подношение. Моя спутница. И, вероятно, мой личный хаос, когда другие боги узнают, что я сделал человека своей спутницей.

Когда жжение охватывает кожу на моем члене, я чувствую эту связь, которая ясно дает понять, что я отмечен ею. Ее имя высечено иероглифами, скрепляя печатью то, что я принадлежу ей, как ее спутник.

— Мортеус…

Опускаю взгляд и смотрю на ее лицо. Мое дыхание становится тяжелым, когда ее полуоткрытые губы произносят мое имя тихим, почти неслышным шепотом. И почему-то, по какой-то проклятой причине, которую не поняли бы даже боги суда, я чувствую, как нечто, что я всегда считал мертвым, не существующим в моем естестве, начинает вибрировать, когда я слышу, как она зовет меня по имени.

Как будто мое имя всегда принадлежало ей, и это трахает мне мозг сильнее, чем плотское удовольствие, которое я с ней разделил.

Я рычу от нарастающего давления в груди, когда тяжесть моей божественности обрушивается на меня вместе с осознанием: мое сердце забилось ради человека.

Ра предупреждал нас. С той самой эпохи, когда мы были созданы, он провозгласил, что боги не должны ложиться со смертными. Но моя жрица предложила мне свое тело и свою кровь, и я согласился, привязав себя к ней. Теперь я больше не могу ее оставить, ведь ее имя высечено на моем теле, а значит, я больше никогда не пожелаю и не позволю прикоснуться к себе ни одной другой самке, кроме нее.

Осторожно вытаскиваю свой член, и ее тело содрогается в очередном непроизвольном спазме. Отодвигая ее бедра назад, я мягко сжимаю их, потому что должен быть уверен, что ей не больно.

Жар ее плоти все еще окутывает мой член, и я использую все свои силы, чтобы извлечь его наружу, хотя он так отчаянно хочет остаться. Клещи когтей отпускают ее, снова втягиваясь в мою мошонку.

— Проклятье… — рычу я, глубоко вдыхая и чувствуя, как ее сладкий запах опьяняет воздух. — Такая хрупкая и крошечная, моя человеческая жрица. И теперь… она моя.

Просовываю руки под ее тело и бережно поднимаю с пола. Ее голова падает мне на грудь, а волосы прилипают к моей горячей коже. Я смотрю на потолок храма, в котором мы находимся, и вижу, что грань между мирами и золотой свет всё ещё танцуют наверху. Однако я уже чувствую, как эхо Дуата зовет меня.

Души шепчут, жаждая своей переправы. Врата скоро откроются, и мне нужно забрать ее до того, как боги узнают, что я натворил.

— Теперь ты принадлежишь Подземному миру, — низко шиплю я ей в лоб, почти благоговея перед своей жрицей. — Обещаю, ты никогда не пожалеешь о своем подношении. В моих владениях ты в безопасности, жрица. В безопасности в моей постели, под моей защитой.

Делаю глубокий вдох и поднимаю голову, крепко удерживая ее на руках. Затем шагаю во тьму, которая разверзается расщелиной прямо перед нами.

Открывается проход в Дуат, и Подземный мир признает владыку Южных Врат, заставляя меня почувствовать перемену воздуха и нарастающий жар.

И со спящим отмеченным подношением на руках я прохожу через врата вечности, забирая с собой единственную смертную, которую осмелился назвать своей.