Глава 15

Падение бога

Мортеус

Я медленно иду, чувствуя, как мое драгоценное подношение обмякло в моих руках; ее обнаженное тело все еще дрожит даже после ванны, которую я ей устроил, когда мое тело наконец получило то, чего жаждало каждую ночь с тех пор, как я заставил себя держаться вдали от ее постели. Я все еще хотел большего, и, не буду лгать, мог бы трахать ее еще очень долго, но я не желал причинять ей боль, только не моему подношению.

Мне нравится, какая она сейчас: источающая безошибочный запах капитуляции изможденной самки, со сладкой киской.

Ее лицо трется о мою грудь, и я чувствую, как меня охватывает гордость, когда ее руки обвивают мою шею, и она тихо вздыхает.

Я смотрю на нее, видя, как с полуоткрытых губ срываются тихие вздохи, от которых по моему телу вплоть до самых кончиков клыков пробегает дрожь, заставляя меня еще сильнее чувствовать власть над ней. И впервые за целые эпохи я чувствую себя полноценным.

— Боже, кажется, я еще долго не смогу ходить… — шепчет она, закрывая глаза и зевая, что заставляет меня улыбнуться.

Я поворачиваю голову и замечаю ее маленькие ручки, покоящиеся на моих плечах. В груди печет, и меня накрывает волна эмоций, от которых теплеет на сердце — ведь мое подношение держится за меня.

Все эти дни я был обречен смотреть на нее издалека, видя ее в каждом уголке храма и избегая попадаться ей на глаза, лишь охраняя ее сон. Я желал ее так, как никогда ничего не желал за всю свою жизнь.

На моих когтях остались следы моего собственного разочарования, ведь много ночей подряд я заставлял себя выплескивать ярость на дюнах Дуата, покидая ее покои после того, как заставал ее стонущей мое имя во сне и извивающейся на простынях.

Сколько раз я сдерживал порыв лечь с ней в постель и заставить ее кончать, пока она не выкрикнет мое имя — но уже в сознании, зная, что принадлежит мне?! Однако я этого не делал, только не с моим подношением, похожим на маленького пугливого и упрямого зверька, который должен сам захотеть меня настолько, чтобы прийти ко мне. И теперь она моя. Мое подношение, которое наконец-то сдалось и приняло, что ее судьба — быть со мной.

— Ого, они и правда быстрые… — бормочет она, открывая глаза, когда я пересекаю порог покоев.

Я быстро окидываю взглядом накрытый стол, замечая темное, как кровь, вино, сладкие булочки и свежие фрукты, такие как финики. Распустившиеся цветы, похожие на раскрытые киски, украшают ее постель.

— Нравится? — спрашиваю я, видя, как она переводит взгляд с цветов на меня, тихо и смущенно хихикая.

— Они красивые, но готов поспорить, что служанки сейчас уже вовсю сплетничают… — шепчет она, одаривая меня робкой улыбкой.

— Сомневаюсь… — шиплю я, подходя к кровати и опуская ее на мягкие простыни. — Но мне приятно знать, что моему подношению понравилось.

Она вздыхает и пытается приподняться, но я не позволяю. Я откидываю ее обратно на подушки, прежде чем развернуться и взять поднос с фруктами. Я беру его одной рукой, а в другой держу бокал вина и спелый финик, ставя поднос на кровать рядом с ее ногами, а бокал — поверх подноса.

— Еще немного, и я решу, что ты хочешь меня избаловать… — комментирует Эвелин, улыбаясь.

— Я не балую тебя, — я сажусь рядом с ней на кровать и протягиваю руку, предлагая финик. — Я предлагаю тебе то, чего ты заслуживаешь. То, что ты завоевала — мою преданность.

Ее черные глаза вспыхивают, как звезды Дуата, прежде чем она поспешно опускает лицо, позволяя волосам скрыть свой взгляд от моего. Она протягивает руку, принимая фрукт из моей ладони, и подносит его к губам, медленно пережевывая.

Я серьезно наблюдаю за ней и слышу учащенное сердцебиение, а также чувствую запах ее крови, которая быстрее течет по венам, словно она — испуганный ягненок. Она держится робко передо мной, пряча от меня глаза, а я пытаюсь понять, как создание, источающее сладость, заставляет меня настолько терять контроль и мириться с ее дерзостью.

Она оскорбляет меня, заставляя меня, Мортеуса, бога, повелителя песков, стража Южных Врат Дуата, вести себя как ничтожный голодный домашний пес, когда ее хриплый и капризный голос умоляет, чтобы я трахнул ее, как ее «бог-пес».

Клянусь Ра, любое другое существо, посмевшее сказать мне такое, было бы разорвано моими когтями на куски, но когда это сорвалось с ее губ, все, что я сделал, — это завыл от гордости, удовольствия и чувства собственничества. Я принял это имя как корону, потому что, исходя от нее, все становится подношением.

Моя маленькая жрица заставила меня потерять контроль. Никогда не думал, что простая смертная сможет подчинить бога словами, но у нее получилось. Она подчинила меня, и, как ни странно, мне это понравилось.

Я поднимаю руку с намерением коснуться ее лица, желая, чтобы она не прятала от меня свои прекрасные глаза, но она поспешно поднимает голову, и я вижу, как она улыбается и покусывает уголок губ, глядя на стол.

— Они… служанки… — она вытягивает руку, беря бокал вина. — Кто они? Почему они никогда со мной не разговаривают?

Я зарываюсь пальцами в ее волосы, убирая их с лица и поглаживая.

— Они — заблудшие души, — шепчу я, приподнимая шелковистую прядь ее волос, запах которых я обожаю вдыхать.

— В каком смысле? — она опускает бокал, нахмурившись.

— Это души женщин, которые после смерти оказались недостаточно хороши для Рая… — я отпускаю прядь, рассматривая каждую часть ее тела, скользя пальцами к ее груди и наслаждаясь тем, как ее кожа покрывается мурашками от моего прикосновения. — Но и недостаточно плохи, чтобы быть сожранными. Они — забытые.

— И ты… — бормочет она, легонько шлепая меня по руке, отчего я рычу, недовольный тем, что она не позволила к себе прикоснуться. — Приютил их?

— Да, — я возвращаю руку на ее грудь, желая коснуться. Я не позволю запрещать мне это, ведь мне нравится ее мягкая и горячая кожа. — Я собрал их сущности и слил их воедино с храмом.

Она слегка бледнеет, сжимая бокал пальцами, и сильнее бьет меня по руке, отклоняясь назад.

— Ты хочешь сказать, что… — Эвелин ставит бокал на поднос, испуганно глядя на меня. — Что они призраки? Женщины, которые меня купают — это мертвецы?

— Нет, — отвечаю я, наклоняясь к ней и проводя большим пальцем по ее нижней губе. — Призраки скитаются. А они принадлежат.

— Принадлежат? — она выгибает бровь. — Храму? Тебе?

Я киваю, утыкаясь мордой в ее плечо, и она смеется, когда я лижу ее ухо.

— Мортеус, прекрати… — смеется она, и мне нравится этот нежный звук, срывающийся с ее губ. Мне только не нравится, когда она отталкивает меня, мешая наслаждаться ее вкусом. — Серьезно, ответь мне, кому они принадлежат. Тебе или храму?

— Этот храм — нечто большее, чем камень и песок, жрица. Это продолжение меня, — твердо говорю я, желая, чтобы подушки за ее спиной исчезли. — То, о чем я думаю, он выполняет.

Она падает на спину, когда подушки исчезают, и растерянно моргает, вытягивая ноги и случайно задевая стопой поднос, отчего бокал с вином падает.

— То, чего я желаю… — мое тело уже нависает над ее, и я вытягиваю руку — в моих пальцах появляется новый бокал с вином. — Он предлагает.

Эвелин делает глубокий вдох, приоткрыв рот и глядя на мои пальцы, сжимающие бокал, который тут же исчезает, как только я перестаю его хотеть.

Мои руки упираются в матрас по обе стороны от ее тела, и я опускаю лицо, снова начиная обнюхивать ее кожу и мягко потираясь носом о сосок.

— Значит… когда я чувствовала исходящий здесь жар, словно в котле… — бормочет она, тяжело дыша. — Это храм чувствовал тебя?

— Нет, это ты чувствовала меня, — я позволяю руке скользнуть по ее ноге.

— Но… стены вибрировали… — ее пальцы касаются моих плеч, и она тихо вздыхает. — Коридоры, казалось, дышали.

— Потому что дышу я, — я поднимаю на нее взгляд. — Все, что ты видишь здесь, рождается из меня.

Она вздрагивает, когда моя рука скользит по внутренней стороне ее бедра, лаская ее так, словно я составляю карту каждой ее частички, изучая ее так же хорошо, как знаю каждую песчинку Дуата. И хотя она уставшая, хотя она удовлетворена, я вижу в ее глазах вспышку голода.

Метка от моей руки на ее шее вспыхивает, выдавая ее желание. Моя жрица снова хочет меня, так же как и я хочу ее, но я чувствую, что ее тело истощено.

— Тебе нужно больше есть, — я отстраняюсь, хватаю ее за талию и заставляю снова сесть. Я протягиваю ей руку, показывая кусок свежего хлеба.

— Выпендрежник… — отвечает она с дерзкой усмешкой, беря хлеб.

Я издаю тихий, веселый рык, снова садясь рядом с ней, и моя рука скользит по ее плечу, пока я вновь вдыхаю аромат ее волос.

— Библиотека… — шепчет она, поворачиваясь ко мне, заставляя встретиться с ней взглядом. — Это ты ее создал…

— Я подумал, что тебе может понравиться. Мое подношение грустило… — я поднимаю руку и поглаживаю ее по щеке. — Я представил, что, возможно, несколько папирусов от мастера знаний смогут порадовать сотрудницу музея Эвелин, раз уж это было твоей работой на Земле.

— Тот?! — восклицает она, и ее глаза начинают сиять, как прекрасные звезды, когда она улыбается. — Ты хочешь сказать, что создал для меня библиотеку и украл папирусы у бога Тота?

— Мое подношение смеет снова провоцировать меня, называя вором? — рычу я, растворяясь в ее нежной улыбке.

— Возможно… — шепчет она, откусывая хлеб.

— Осторожнее, жрица, — я сжимаю ее грудь, заставляя ее судорожно вздохнуть прямо во время еды. — В последний раз, когда ты меня спровоцировала, все закончилось тем, что ты умоляла на коленях с дрожащим языком и пылающим, словно угли, телом.

Она смеется, откидываясь назад, и сладкий звук ее смеха заставляет меня чувствовать, будто огонь песков Дуата пылает в моей груди. Я смотрю на нее, лежащую на кровати, с волосами, рассыпанными черными волнами, скрывающими ее обнаженную кожу.

И в эту секунду я как никогда ясно осознаю, что мое подношение принадлежит мне. Но что еще важнее — я принадлежу ей.