Глава 11

Жар Дуата

Эвелин Д’Анджело

Я потеряла счет времени в этом месте. Не знаю, сколько уже нахожусь здесь — дни или недели. Кто может сказать, сколько времени на самом деле прошло в Дуате? В этом месте небо никогда не меняется, а служанки не произносят ни слова.

Одиночество стало для меня смертельным ядом. На Земле я привыкла к нему, но здесь одиночество пожирает меня изнутри, особенно после той последней ночи с Мортеусом, когда мы разговаривали на балконе. После того дня я его больше не видела, кажется, он просто исчез.

Ни единого визита в спальню, где я сплю, ни одного прикосновения, ни одного взгляда. Словно меня забыли и бросили в его храме. Я должна бы радоваться, что он оставил меня в покое, но всё, что я чувствую, — это удушающая пустота, которая лишь усиливает чувство одиночества, словно мое тело кричит о нем, желая, чтобы он был рядом.

Я вижу его во сне каждую ночь: его прикосновения, звук его голоса, шепчущего мне на ухо, и то, как я стону его имя, сгорая от удовольствия в его объятиях. И я просыпаюсь в поту, задыхаясь, не зная, что хуже: жар, охватывающий меня при пробуждении от эротических снов с Мортеусом, или раскаленный ветер Дуата, который становится почти невыносимым, словно само солнце обжигает меня с каждым порывом сквозняка.

Служанки приходят, молча купают меня, одевают как королеву и оставляют на столе свежую еду. Однако ничто из этого не спасает и не облегчает невыносимый зной, обрекающий меня на страдания в этом храме. Служанки не разговаривают, и они — моя единственная компания. Это лишь подтверждает то, что я и так знала: я останусь заброшенной в этом месте.

Единственное, что помогает мне не сойти с ума, — это библиотека, на которую я случайно наткнулась в один из дней, когда бродила по храму в поисках выхода. Впрочем, с каждым днем я всё меньше верю, что выход вообще существует. Но по крайней мере я нашла убежище. Библиотека — это древний зал, полный папирусов и старинных книг, ради которых любой историк отдал бы жизнь, лишь бы прикоснуться к ним и прочесть столь великолепные труды.

Большую часть своих дней я проводила там, пытаясь понять всё о Дуате, о храме и, главное, о Мортеусе. Затем я возвращалась в свою спальню, где меня ждали молчаливые служанки, отводили в купальню, а после приводили обратно в покои, где меня ждал пир. Я ужинала и в конце концов засыпала.

Однако этой ночью уснуть было невозможно. Воздух стал тяжелее, удушливее и адски жарче — еще более невыносимым, чем в предыдущие дни. Каждый мой вдох кажется сотканным из тлеющих углей, а тело просто горит.

— Мне нужно еще раз искупаться… — бормочу я, с трудом поднимаясь и наматывая волосы на пальцы, чувствуя, как они прилипли к спине. — Может, если я окунусь в воду, то смогу уснуть.

Я покидаю тихую спальню и иду по коридорам. Мои босые ноги касаются теплого мрамора, пока я прохожу под арками, освещенными факелами. Я не вхожу через огромную дверь в стене, как делаю обычно в сопровождении служанок; во время одной из своих прогулок по храму я обнаружила боковой вход, и теперь направляюсь к нему.

Касаюсь дверного косяка и слегка толкаю тяжелое дерево, улыбаясь, когда слышу, как мягким эхом разносится плеск воды, словно мелодия. Вскоре я уже хватаюсь за подол тонкого платья на своем теле и тяну его вверх, чтобы снять, пока иду по узкому коридору. Однако я замираю, когда мой взгляд падает на бассейн и я замечаю в нем огромного бога.

Я быстро прижимаюсь к стене, прячась. Делаю глубокий вдох, покусывая губу, всё еще не до конца веря в то, что только что увидели мои глаза. Осторожно вытягиваю шею, подглядывая еще раз. Мортеус обнажен, его мокрое тело прислонено к краю большого бассейна из светлого камня. Однако из-за его габаритов резервуар кажется скорее ванной.

Капли медленно стекают по его груди, а вода отражает золотистый свет пламени на стенах, заставляя каждый его мускул блестеть, словно он был высечен вручную. Но парализует и гипнотизирует меня вовсе не это, а то, что он делает.

Его голова откинута назад, глаза закрыты, губы приоткрыты, а рука ласкает его член. Он двигается медленно, но твердо, с какой-то звериной интенсивностью. Я сглатываю, не в силах пошевелиться. По правде говоря, я почти не моргаю, лишь слушаю, как его тихие стоны разносятся по залу — хриплые и животные.

Моя кровь бежит быстрее, и тело нагревается так, что это не имеет ничего общего с храмовым зноем. Рука Мортеуса ускоряется на его члене, мышцы напрягаются, а широкая грудь тяжело вздымается. Мышцы на его ногах дрожат, когда он издает гортанный рык и вскоре кончает, выпуская сдавленный вой.

Его сперма густыми струями извергается в воду, и я не могу отвести взгляд от самой непристойной, красивой и гипнотической сцены, которую когда-либо видела в своей жизни. Я стою безмолвно, вжавшись в стену, как преступница, не в силах оторвать от него глаз.

— Почему бы тебе не войти в воду, маленькая жрица? — разносится его голос, но он не открывает глаза, что пугает меня и заставляет часто заморгать.

Я съеживаюсь у стены, чувствуя, как дрожит тело, и сжимаю губы, не отвечая. Мои щеки горят от стыда из-за того, что он знает: я за ним подглядывала.

— Будешь притворяться, что тебя здесь нет? — говорит он спокойно, но хриплым голосом. — В этом нет нужды, я учуял тебя с той самой секунды, как ты вышла из своей спальни.

Я молчу, зажмурив глаза и понимая, что мне нужно уходить. Однако я не могу, мои ноги словно приросли к полу.

— Тебе стыдно, жрица? — дразнит он, растягивая слова низким голосом. — Или ты боишься… того, что чувствуешь?

— Иди к черту… — бормочу я, не в силах удержать дерзкий ответ.

— Я уже в нем, жрица Эвелин из музея…

— Я уже говорила, меня зовут просто Эвелин, — я собираюсь с духом и, разозлившись, выхожу из-за стены, но замолкаю, уставившись на пустой бассейн. — Что?

Оглядываюсь по сторонам, сердце бьется как сумасшедшее. Делаю нерешительный шаг вперед, видя спокойную и неподвижную воду, совершенно не похожую на ту, в которой еще секунду назад я видела его.

— Пришла освежиться? — голос Мортеуса раздается у меня за спиной, застигнув меня врасплох вместе с прикосновением к моему плечу, отчего я резко оборачиваюсь и едва не падаю, но он меня подхватывает.

Мы оказываемся лицом к лицу; его мокрое и обнаженное тело всего в нескольких сантиметрах от моего. Его коготь медленно опускается и тянет за бретельку моей туники, разрывая ее, словно тонкую нить, не устоявшую перед его когтями.

По коже бегут мурашки, и туника падает на пол, обнажая мое тело. Его золотистые глаза пожирают меня, и я судорожно втягиваю воздух, поспешно отступая назад, как вдруг чувствую, что нога скользит по краю бассейна. Однако, прежде чем я успеваю упасть, он с легкостью подхватывает меня на руки, словно я ничего не вешу.

— Осторожно, малышка, — шепчет он, и его дыхание щекочет мою шею. — Я не хочу, чтобы ты ушиблась.

Тембр его голоса звучит опасно, и я в растерянности моргаю, полностью прикованная к его взгляду, пока он вместе со мной входит в бассейн. Я чувствую, как холодная вода окутывает меня, когда он осторожно опускает меня, пока мои ноги не касаются дна. Он оставляет меня спиной к себе, прежде чем медленно отстраниться, и там, где меня держали его руки, остается обжигающий след.

Вода колышется между нами, а я стою и дрожу — не от холода, а от того, что не знаю, что делать. Не понимаю, почему не выбежала из купальни, как только увидела его.

До меня доносится звук закрывающейся вдалеке двери, и меня вновь охватывает то странное чувство покинутости от мысли, что он ушел.

Закрываю глаза и тихо вздыхаю, пожимая плечами. Медленное, осторожное прикосновение к моим рукам заставляет меня вздрогнуть; я открываю глаза, опускаю взгляд и вижу, как рука Мортеуса бережно моет мое предплечье, как это обычно делают служанки. Однако это совсем не так, как у них. Ничто из того, что он со мной делает, не похоже на их купание; его прикосновения твердые и властные — настолько, что заставляют меня задыхаться.

— Почему ты это делаешь? — спрашиваю я, пытаясь скрыть голос, дрожащий от желания.

— Я всего лишь мою тебя… — отвечает он, его губы оказываются слишком близко от моего уха.

Я снова закрываю глаза, чувствуя, как жар с новой силой охватывает низ живота, а моя киска сжимается.

Вода струится по моей коже, такая же горячая, как и дыхание, которое я пытаюсь контролировать, но терплю неудачу, когда с моих губ срывается стон от того, что его пальцы скользят по моей груди.

— Готова умолять, жрица Эвелин из музея? — хриплый звук его голоса пробирает до мурашек не меньше, чем заставляет меня сжать губы от злости.

— Эвелин, меня зовут Эвелин! — я бью его по руке, чтобы он перестал ко мне прикасаться, открываю глаза и разворачиваюсь к нему лицом. — И я нико…

Мои слова обрываются, когда я вижу Мортеуса, стоящего прямо передо мной, в нескольких сантиметрах от меня. Его колоссальное тело блестит в свете факелов купальни, и самое смущающее — это то, что он всё еще возбужден. Очень возбужден. Мой взгляд невольно падает на его эрекцию, которая ничуть не спала с того момента, как я видела его мастурбирующим.

А сейчас налитая головка его члена, стоящего колом, почти касается моего живота, пульсируя. Я поспешно отворачиваюсь, пытаясь найти в себе силы ответить с той же смелостью, что и раньше, но пересохший рот предает меня.

Я сглатываю, прикусывая уголок губ, охваченная стыдом.

— Ты… ты всё еще возбужден? — спрашиваю я шепотом, не в силах посмотреть ему в глаза. — Даже после того, как… мастурбировал?

Я смотрю на него искоса и замечаю полуулыбку на его губах. Это порочная улыбка, которая, кажется, создана лишь для того, чтобы сбить ритм моего сердца.

— В последнее время я всегда такой, ведь та разрядка, которую ищет мое тело, находится не в моих руках, маленькая жрица, — отвечает он еще тише; то, как он на меня смотрит, заставляет мое сердце биться так быстро, что кажется, оно вот-вот взорвется. — И он становится еще тверже, когда я нахожусь вот так, рядом с тобой.

Мой взгляд дрогнул, метнувшись с его лица на член, а затем вернувшись обратно. Я замечаю в его золотых глазах прекрасный блеск, от которого перехватывает дыхание.

— Это… больно? — мой голос звучит слабо. — Быть таким так долго?

Золотые глаза смягчаются, и Мортеус делает еще один шаг в мою сторону, не сводя с меня глаз.

— По-настоящему больно… это не обладать тобой, — он говорит это шепотом, и нежность его фразы, произнесенной со всей сдерживаемой брутальностью, просто обезоруживает меня.

Я смотрю на него с такой нежностью, что даже не замечаю, как с губ срывается вздох. Затем Мортеус медленно поднимает руку, когтем убирая мокрую прядь с моего лица. Его пальцы осторожно касаются моей кожи, словно он боится меня сломать, и рядом с ним я действительно чувствую себя чем-то драгоценным.

Издаю почти беззвучный стон, когда он наклоняется и лижет мою шею своим горячим языком, медленно скользя им и смакуя мою кожу. Мои пальцы инстинктивно тянутся к нему: я хочу прикоснуться к нему, вцепиться в его руки, найти опору, в то время как мое тело обмякает перед ним.

Но моя рука, вместо того чтобы коснуться его груди, натыкается на основание его члена, и он издает почти звериный рык — сдержанный и приглушенный, но до отчаяния настоящий. Вибрация проходит сквозь воду и мою спину, и я вздрагиваю, подумав, что сделала ему больно.

— Я… прости, я не хотела причинить боль… — пытаюсь отстраниться, но он не двигается, лишь держит меня за запястье, тяжело дыша.

— Ты не сделала мне больно, — его глаза закрываются, а дыхание становится тяжелым.

Из любопытства я смотрю на него, ничего не понимая, а затем опускаю взгляд. Я снова провожу пальцем по головке его члена, но на этот раз намеренно, медленно скользя вверх по горячей, пульсирующей коже. Я касаюсь широкой головки и чувствую на ней рельеф, а также небольшие бугорки, которые вибрируют от контакта с моей кожей, отзываясь на мои прикосновения.

Снова раздается приглушенный рык; я поднимаю лицо и вижу, как он хрипло стонет, запрокинув голову и приоткрыв рот, полностью гипнотизируя меня тем, насколько он отдается моему прикосновению.

Я продолжаю ласкать его, исследуя его член, скользя пальцами к самому основанию, с любопытством разглядывая татуировку, сияющую на его коже. И невозможно не испытать определенное чувство удовольствия и собственности, зная, что на его члене вытатуировано мое имя.

Я ухмыляюсь, не сводя глаз с его реакций: с того, как напрягаются мышцы его живота, как вздымается грудь и как его губы кривятся от чистой потребности. Это красиво и пронзительно, и меня поражает, что он всецело поддался моим рукам, теряя контроль точно так же, как я, когда он прикасался ко мне.

Однако вскоре я перестаю его исследовать, убирая пальцы от его тела.

— Не останавливайся… — его голос звучит почти глухо, и он втягивает воздух еще глубже.

И я не могу удержаться от искушения. Хотя он и просит продолжать, моя рука отстраняется от его члена, отчего он открывает глаза и опускает голову, глядя на меня с чистой похотью, пожираемый желанием.

— Я сказал, не останавливайся! — он с шумом вдыхает, сжимая мое запястье.

— Попроси! — лукаво улыбаюсь я, не в силах отказать себе в удовольствии заставить его поплатиться за свой острый язык высокомерного бога, который думал, что заставит меня умолять.

Глаза бога передо мной вспыхивают как огонь, он рычит, и его грудь расширяется.

— Я приказал тебе прикоснуться ко мне… — бормочут его губы.

— А я сказала, чтобы ты попросил, а не приказывал, — я прикусываю уголок губ и опускаю взгляд на его член, а затем кончиком пальца нежно провожу по рельефу на головке, заставляя его вздрогнуть и издать хриплый стон. — Попроси, чтобы я прикоснулась к тебе.

Я поднимаю лицо и дерзко улыбаюсь ему, но тут же теряюсь, встретив его дьявольски блестящие глаза, устремленные на меня. Его язык скользит по губам, он облизывается, словно предупреждая, что я об этом пожалею.

— Прикоснись ко мне, жрица, — хрипло шепчет он, скользя рукой с моего предплечья на талию и мягко притягивая меня к себе. — Заставь меня кончить на твоих пальцах…

Наверное, мне стоило бы отстраниться, ведь коварный блеск в его глазах совершенно очевиден, но я не могу — только не тогда, когда его рука так нежно ласкает мою спину.