Дима

Я разочарован в этом мире.

Я, сука, тотально в нем разочарован!

Думал, к тридцати годам уже все про жизнь понял, а ни хрена подобного… Словно меня за шкирку подняли и с размаху ткнули носом в вонючую кучу, как щенка.

Я от Тоньки такого не ожидал…

Предательство! Нож в спину! Причем нож, который я сам ей в руки дал, когда доверился, женился, открыл душу.

Когда ко мне этот Мудило Акопович припер в кабинет с чеком, я аж прихренел. Понять не могу, как Тонька решила ему пожаловаться? Нормально это вообще — жаловаться на мужа начальнику? Сидит такая в ресторане, видит Акоповича: а ну пойду ему на мужа пожалуюсь, так? Как осмелела до такой степени?

Этот козел еще и ухмылялся противно, когда чек мне под нос совал. Мол, смотри, какой ты муж херовый, — жену в ресторане без денег бросил. А сам-то он, видимо, мнит себя долбаным рыцарем, который спас принцессу от дракона.

Вот только одну прописную истину Акопович игнорирует — в чужую семью лезть нельзя. Очевидно же.

Ладно этот кретиноид, но Тоня!

Не понимала, что ли, что жалоба на меня начальству приведет к тому, что мудило заинтересуется моей персоной и начнет меня трясти как грушу? А мое финансовое благополучие — это ведь и Тонькино благополучие тоже. Мы так-то семья.

Я, наивный, решил, что Тонька просто психанула. Поговорить с ней хотел спокойно, когда она остынет, объяснить все нормально после нашей ссоры в ресторане. Но после визита Акоповича понял — ситуация усложнилась в разы. Это уже не просто семейная разборка, тут замешаны большие деньги и карьеры.

Нет, по поводу проверки на работе я тремора не испытываю.

У меня все четко, честь по чести, а что левачил, то надежно припрятал, и концы в воду. Работники склада тоже будут молчать в тряпочку, ведь на проценте сидят. Никому неохота лишаться теплого насиженного места, особенно в наше время, когда кризис стучится во все двери.

Так что по поводу проверки и этого дерьмового аудитора я спокоен.

А вот Тоня заставляет нервничать. И как же сильно заставляет! Мысли о ней грызут мозг день и ночь, не дают покоя ни на секунду.

Думал, бабе хватит совести хотя бы половину мне назад отправить. Жить-то на что-то надо, верно? И Тоне великолепно известно, что на мне кредит за машину. На которой я, между прочим, ее симпатичную задницу на работу катал. Почти каждый день, если у нас совпадали графики. Сам платил за бензин, время тратил. А она что? Задницей покрутила и к Акоповичу в машину? Спасибо за такую благодарочку.

Вопреки ожиданиям, Тоня ничего мне обратно не выслала, ни жалкой десятки тысяч. А я ей прилично отправил, очень даже. Последние деньги, можно сказать — от души отрывал.

Больше того, она даже не потрудилась ответить на мое извинение. Каково, а? Для нормального мужика написать «Извини» — все равно что на колени встать, а от нее полный игнор.

Она что, не понимает, как все это задевает мое чувство собственного достоинства?

Я для нее, вообще-то, много чего сделал.

Жила замужем, как царица, в трешке, за которую ни копейки не платила, — вся коммуналка на мне висела, так только половину с нее просили честь по чести. За продуктами ее возил на своей машине, таскал тяжеленные пакеты. Кино, кафе, рестораны — все за мой счет. Подарки на дни рождения, на Восьмое марта, на годовщину свадьбы. А уж как нежно любил! Как хорошо с ней обращался, как берег ее, защищал от всех проблем! Неужели она не помнит, как я ее от своей матери отбивал, когда та придираться начинала? Как заступался всегда, на ее сторону вставал?

А секс какой у нас был! Я ведь не какой-то там скорострел, старался для нее, чтобы ей хорошо было. Прелюдия, всякие там штучки-дрючки… Она всегда довольная ходила.

Понятное дело, мне хотелось ей все это предъявить.

Как последний дебил, вчера вечером ждал в машине, пока она выйдет с работы, чтобы перехватить по пути к остановке, куда бы она ни ехала. Сидел, старался как-то успокоиться, снизить градус негатива, чтобы тупо не наорать на нее сразу, как увижу. Планировал конструктивный разговор, который решил бы все вопросы. Даже речь в голове репетировал, подбирал правильные слова.

Каков был мой шок, когда она вышла к Акоповичу.

Я чуть сердце на приборную панель не выблевал. Весь мир перевернулся в одну секунду.

Моя жена села в машину к этому мудиле и как ни в чем не бывало уехала. Даже не оглянулась!

Куда? Зачем? Почему?

Напрашивались очевидные ответы, которые вовсю озвучивали местные сплетники. Типа она с ним спит, а у меня давно ветвистые рога. Что я последний чмошник, которого жена развела, как мальчишку.

Случись это с кем угодно, но не с моей семьей, я бы поверил — жена шкура, загуляла, повелась на бабки. Таких историй вокруг — пруд пруди.

Но…

Это же Тоня! Моя Тонька!

Я не верю во внезапную лавстори Антонины и Акоповича.

Не верю, и все тут.

Потому что еще два дня назад она собиралась рожать мне ребенка. У нас был секс, причем хороший, страстный, и вообще ничего не предвещало разрыва. Она была нежной, ласковой, обнимала меня потом, лежала на груди…

Кроме того, Тонька не из гулящих. Я в этом уверен на все сто процентов.

Я почти месяц вился вокруг нее плющом, чтобы наконец дала. Цветы носил, в кино водил, комплименты говорил. Грешным делом, подумал — фригидная, а оказалось, просто слишком правильная. Принципиальная такая, с железной моралью.

Потом, когда уже начал с ней спать, по-всякому проверил — я ж не пальцем деланный. Друзей подговаривал с ней знакомиться, баблом светили, обещали карьерный рост.

Тоня всех послала в пешее эротическое, ни на кого меня не променяла. Даже на Вадика, а у того тачка крутая и квартира в центре.

Ну я и женился со спокойной душой. Думал — вот она, моя крепость. Надежная, верная, преданная.

Не подстилка, старательная, послушная, работящая, да к тому же красивая. Влюбленная в меня по уши. Шикарный вариант, с какой стороны ни глянь. Я даже гордился ею, друзьям хвастался — смотрите, мол, какую жену себе нашел.

А тут оказывается, все наоборот…

И на деньги Акоповича повелась, и не любит меня ни хрена, и в машину к нему садится, как к себе домой. А значит и в постель к нему же ложится.

Нет, все равно не верю. Не может быть такого.

Моя Тонька просто так ноги не раздвинет, и на деньги его ей плевать. Она же у меня какая — скромная, стеснительная. Краснеет, даже когда ей говорят комплименты. А больше ему взять ее нечем, ведь я несравнимо привлекательнее, в доску ее типаж. Высокий, спортивный, волосы густые, глаза голубые. А он что? Чернявый старпер тридцати пяти лет. Он на десять лет ее старше.

Надо просто с ней по-человечески поговорить. Выяснить, что к чему.

Хрен с ним, пусть оставляет ребенка. С матерью как-то договорюсь, не чужие ж люди. Объясню, что внук — это продолжение рода, фамилию нашу дальше в века понесет.

Если ей так приспичило рожать, пусть рожает. Я не против, честное слово. Изначально был за, это мать что-то переклинило не по-детски.

Я не хочу разводиться с Тоней.

И никакому Акоповичу ее не отдам. Пусть даже не мечтает.

Я ее люблю!

В данный конкретный момент прибить хочу за все выкрутасы, но люблю. Люблю так, что дышать без нее не могу, жить не хочется.

Поэтому и подкараулил в коридоре, когда она возвращалась с улицы, затащил в каморку, где уборщица хранит свое барахло. Пахнет тут отвратно — моющими средствами и сыростью, но зато никто не помешает.

Ее ж величество Антонина Непреклонная на нормальный разговор в ресторане вчера не сподобилась.

— Поговорим? — Зло на нее смотрю.

Под тусклой лампочкой ее лицо кажется особенно бледным, глаза испуганными. И это меня еще больше бесит — чего боится-то? Я же не чужой какой-то, а ее родной муж.

— Что тебе от меня надо? Пусти! — дергается она, пытается протиснуться к двери.

— Сказал, надо поговорить. Стой и слушай! — Перегораживаю собой выход, упираюсь плечом в дверной косяк.

Запах ее духов ласкает обоняние — причем тех самых духов, которые я ей дарил на день рождения. Дорогущие, между прочим, целых две тысячи за них отвалил. И это меня почему-то злит еще сильнее. Ради кого она надушилась? Уж явно не для меня.

— Пусти! — повторяет она, но уже тише, будто понимает бесполезность сопротивления.

— Даже не подумаю…

— Я закричу! — угрожает она.

— Давай, — усмехаюсь зло. — Кричи, разоряйся. Тогда я всем расскажу, как ты мне тут жарко дала, хочешь? Как думаешь, скоро слухи дойдут до твоего ненаглядного Акоповича? И что он сделает после этих слухов? Идеи есть? Если фантазия бедная, то я могу озвучить пару вариантов.

Это ожидаемо ее тормозит. И то, как она вдруг бледнеет — а это отлично видно даже при тусклом свете почти дохлой лампы, — меня конкретно бесит. Значит, она не хочет, чтобы у ее хахаля возникла и тень сомнений на ее счет.

— Тоня, ты что, спишь с Акоповичем? Что у тебя с ним? — спрашиваю прямо, без обиняков.

Пусть в глаза мне скажет правду. Хочу услышать из ее уст.

— Я за него замуж выхожу, понял? — выпаливает она и гордо вскидывает подбородок.

Замуж выходит, значит.

Новость бьет, как кувалдой по башке. Аж в ушах начинает звенеть.

— Что?! — ору я, не контролируя громкость. — Это он тебе лапши на уши навешал, замуж он тебя возьмет, ага, как же… Нужна ты ему аж три раза… Кстати, ничего, что ты уже замужем?

— Сегодня утром я подала на развод, — роняет она, как приговор. — Мой адвокат с тобой свяжется по поводу раздела имущества.

Эта новая вводная бьет даже больнее, лишая способности мыслить здраво, впрочем, как и дышать. В груди все сжимается, сердце колотится, как бешеное. Кровь стучит в висках с такой силой, что кажется, схлопочу инфаркт.

Нет, так дело не пойдет. Я такого не допущу.

Вон как Акопович вцепился в мою Тоньку, не отдерешь. С главных козырей заходит, сука.

Хрен с ними, с деньгами, с насиженным местом. В жопу все. Мне семью спасать надо, причем прямо сейчас.

— Тоня, — хрипло говорю, — услышь меня, пожалуйста. Я не хочу разводиться! Поругались и хватит! Пошел он на хрен, этот Акопович. Давай сейчас вместе пойдем в отдел кадров, напишем заявление по собственному. Работу другую найдем, опыта у нас ого-го. Хочешь рожать — рожай, я мать приструню как надо. Давай сохраним семью!

Голос мой звучит жалко, почти умоляюще, но мне плевать на гордость. Лишь бы она поняла, лишь бы передумала.

— Ты серьезно, что ли? — Тоня смотрит на меня, как на идиота. — Я вчера сказала тебе, что у меня совсем нет денег, а ты оставил меня с неоплаченным счетом, на который у меня не хватило бы…

Опа, так вот в чем камень преткновения. Значит, дело не в любви к Акоповичу, а в этой дурацкой ситуации с рестораном. Ну конечно! Как до меня сразу не дошло.

Но неужели она сама не догадалась, в чем дело? Не глупая ведь.

— Тонь, а ты не помнишь, какие были обстоятельства? Я тупо перенервничал! Переволновался, разозлился… — начинаю оправдываться, объясняю ей очевидное.

— И что? Это повод оставить меня в такой критической ситуации? — не унимается она.

— Я забыл про этот треклятый счет! — ору уже в открытую. — Забыл, прикинь? Люди не роботы, иногда что-то забывают. Мы ругались, я думал об этом, о нас, о нашей семье, но не о счете за обед…

Развожу руками, смотрю на нее пристально и продолжаю:

— Ну извини! Глупо вышло… В конце концов, ты могла мне позвонить, я тут же перевел бы тебе деньги за обед, у меня ведь были. Проблему можно было решить просто, почему ты этого не сделала?

Подмечаю, что в лице Тони что-то неуловимым образом меняется. Из злющей истерички, какой она казалась еще минуту назад, жена трансформируется в обычную сомневающуюся Тоню. Ту, которую я знаю и люблю.

И тут я подмечаю в ее руке пакет.

Шуршащий такой, фирменный. Причем оттуда выглядывает какой-то красный бантик. Кружевной!

Злость снова закипает в груди. Я тут страдаю, думы думаю, как ее вернуть, а она себе подарки заказывает? Да еще, небось, на мои деньги, которые я ей вчера выслал?

Максимальное лицемерие. Полный беспредел!

Поэтому еще до того, как Тоня успевает разгадать мое намерение, выхватываю пакет из ее рук, раскрываю и обнаруживаю фирменную коробку нижнего белья.

— Отдай! — кричит она, пытается вырвать обратно.

Поднимаю находку повыше, чтобы она не могла достать, благо рост позволяет. Она подпрыгивает, тянется, но бесполезно.

Открываю и охреневаю. Красное кружевное белье: бюстик какой-то развратный, трусики-стринги, пояс для чулок… Полный комплект соблазнительницы.

— Тоня, ты это для Акоповича, что ли, купила? — спрашиваю, чувствуя, как голос дрожит от ярости. — Чтобы с ним спариваться?

— Не твое собачье дело, для чего я это купила! — огрызается она. — Ты к моему нижнему белью больше не имеешь никакого отношения!

Ага, ага… Вот оно как. Целый год имел отношение, а тут разок накосячил, и сразу не имею.

— То есть на мои же деньги, которые я вчера тебе выслал, ты покупаешь белье, чтобы спать с другим мужиком? — ошалело возмущаюсь я. — Ты охренела?

Ярость накрывает с головой.

Я швыряю коробку в сторону — белье рассыпается по грязному полу каморки. Потом со всего размаху впечатываю кулак в дверцу деревянного шкафа, что неподалеку от головы Тони.

Удар такой силы, что шкаф трещит, а по руке идет резкая боль. Я умудрился порвать кожу об острый угол шкафа, но даже на это мне сейчас плевать. Кровь стекает по пальцам, капает на пол, а я даже не замечаю — слишком сильный выплеск адреналина.

Этой же окровавленной рукой хватаю Тоню за подбородок, заставляю смотреть мне в глаза, и ору на нее:

— Шкура ты продажная! Думаешь, каково мне знать, что этот мудак мою жену долбит? Ты хоть на секунду обо мне подумала? Клятвы наши вспомнила?

Кровь с руки мажет ей щеку, но мне все равно. Она сама меня до такого довела.

— Пусти, больно… — жалобно просит она, и в голосе слезы.

— Тебе больно? — смеюсь я зло. — Да ты не знаешь, что такое боль…

Тоня одной рукой пытается отцепить мои пальцы от лица, второй почему-то держится за живот.

— Мне больно, Дима! — повторяет она, и слезы уже текут по щекам.

Но я игнорирую ее плач — видел я эти спектакли, мать мне такие раньше часто закатывала. Отворачиваюсь в сторону и здоровой рукой луплю несколько раз по второму шкафчику. Раз, два, три — аж костяшки трещат.

В азарте даже не замечаю, как Тоня оседает на пол.

— Не придуривайся мне тут! — рычу я, поворачиваясь к ней. — Здоровая как лошадь! Вставай давай, чего на полу развалилась?

Но она не встает. Лежит на холодном линолеуме, глаза закрыты, лицо белое как мел.

— Тонь, открой глаза, хватит ломать комедию… — неуверенно говорю я и нехотя наклоняюсь к ней.

Тут до меня доходит, что она без сознания. По-настоящему без сознания.

— Тоня! Тонечка! — кричу я, хватаю ее за плечи, трясу.

Паника накрывает моментально. Что я наделал? Что, вашу мать, наделал?

Подхватываю Тоню на руки — она такая легкая, такая хрупкая, моя девочка — ногой распахиваю дверь и выношу жену в коридор.