Нолан

Тридцать минут спустя мы с Гарриет стоим посреди ёлочного поля, снег по колено. Когда я говорил, что нам предстоит работа, я не ожидал, что она будет настолько… сельскохозяйственной.

— Я рада, что ты сказал переодеться. Я бы замёрзла в своей пижаме.

Я только рычу в ответ, руки глубоко засунуты в карманы куртки. Сказал ей переодеться не потому, что боялся, что она замёрзнет. Я сказал ей переодеться, потому что, если бы мне ещё раз пришлось смотреть, как тоненькая бретелька её майки сползает с плеча, я бы пробил кулаком стену.

Пижама. Эти коротюсенькие шорты с разрезом сбоку не были пижамой. На ней было одеяние, сконструированное самим дьяволом, специально созданное, чтобы сводить мужчин с ума.

— Кажется, я не особо заметила в прошлом воспоминании, но прошлое ощущается по-другому, — продолжает Гарриет, совершенно не замечая, что я отвлёкся.

Она ворошит снег ногами, пробуя его на прочность, потом вытягивает руку и ловит снежинку прямо в ладонь. Та держит свою крошечную, кристальную форму на полсекунды дольше, чем должна, а потом тает у неё на коже.

— Холод как бы немного чувствуется как холод, — рассуждает она. — Как будто я в пузыре. Или в скафандре.

— Мы наблюдатели, — объясняю я. — Не участники.

Пока нынешняя Гарриет обдумывает логику нашего перемещения, прошлое воплощение Гарриет изо всех сил пытается срубить дерево. Из-под переплетения веток видны только её ноги в джинсах. Она пыхтит над этим деревом с тех пор, как мы появились. Понятия не имею, что она там делает.

И понятия не имею, что мы делаем здесь, в этом воспоминании. Ещё один абсолютно безобидный взгляд в прошлое Гарриет. Ничего выдающегося. Мы стоим в тихом, заснеженном поле, заполненном пушистыми пихтами Фрейзера. Из большого красного сарая вдалеке доносится рождественская музыка. Смех раздаётся вспышками, мимо пробегают дети с родителями, а под своим деревом Гарриет продолжает возиться с, как я предполагаю, чудовищно неэффективной пилой.

Может, она как-то умудрится поджечь дерево и спалить всю ферму дотла? Возможно, дерево, которое она пытается уничтожить, — бесценная семейная реликвия? А может, она рубит его назло чьему-то… праздничному настроению?

Что она скрывает?

— Такое ощущение, что я здесь, но как бы, ни до конца, — продолжает Гарриет, кружась, пока я мрачно размышляю рядом. Она наклоняется и зачерпывает снег в ладони, тут же высыпая обратно. — Снег как будто из маршмеллоу.

— Потому что мы в прошлом, — повторяю я, наклоняя голову, когда дерево начинает заметно раскачиваться. Обводя взглядом пустое поле, думаю, а вдруг оно упадёт? Она одна, и рядом никого, кто помог бы ей с этим проклятым деревом.

Кто-нибудь вообще знает, где она? Она там пользуется пилой или просто перегрызает ствол зубами? Пальцы у меня сами собой сжимаются и разжимаются.

— Хватит рыться в снегу, — рявкаю я, раздражённый. И раздражённый тем, что раздражён. — Руки замёрзнут.

— Но я же не чувствую, — возражает она.

— Почувствуешь, когда вернёмся, — объясняю, следя, как дерево всё больше заваливается. — Такой эффект обычно задерживается в проявлении.

— Правда?

Я киваю. Если она не перестанет, холод снега будет чувствоваться на её коже днями. Мне самому всегда было всё равно, но с Гарриет мне почему-то не всё равно.

«Это меня раздражает».

Она смотрит на свои ладони, шевеля пальцами.

— Как странно.

— Хочешь мои варежки? — шарю я по карманам, нащупывая нужное.

— У тебя есть варежки?

— Зима на дворе. Конечно, у меня есть варежки.

Я вытаскиваю их из кармана и болтаю ими перед её носом. Она хватает и натягивает их на руки. Смотрится комично — скорее, как прихватки для духовки, чем варежки.

— Ты сам их связал? — хлопает она, в полном восторге.

— Нет, — отвечаю.

«Да».

У меня неприлично много свободного времени и очень мало развлечений. Я вяжу. Читаю. Забочусь о котах, которые с завидным постоянством объявляются под моими окнами каждые пару месяцев. Иногда угоняю одну из небольших рыболовецких лодок, пришвартованных в гавани, и выхожу в море просто так, для удовольствия.

— Купил в лавке у пристани в семьдесят шестом.

Её густые ресницы веером лежат на щеках, кончик носа розовый от холода. Куртка тоже розовая. Выглядит как огромная сахарная вата.

Но, чёрт возьми, какая красивая.

— В тысяча девятьсот семьдесят шестом? — уточняет она.

— Угу, — вру я, вновь поворачиваясь к другой Гарриет и угрожающе накренившемуся дереву. — Там была распродажа.

— Распродажа варежек.

— Именно.

— В тысяча девятьсот семьдесят шестом.

— Да.

— Понятно, — отвечает она. Краем глаза я вижу, как она засовывает одну варежку в карман куртки. — Ты врёшь, но ладно.

А потом начинает возиться, её рука окончательно застревает в недрах кармана, локоть торчит наружу, будто у перепуганной курицы. Она ёрзает влево, потом вправо.

— Всё нормально? — спрашиваю я, заглядывая ей на макушку.

— Всё нормально, — бубнит она.

— Уверена?

Она кивает и замирает. Через секунду снова пытается высвободить руку. Я оставляю её в покое, с довольно ясным удовлетворением глядя, как она мучается.

Наконец она поднимает на меня скорбный взгляд. Рука по-прежнему прижата к боку.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит она.

— С чем именно? — прикусываю щёку, чтобы спрятать улыбку.

— У меня рука застряла, — она для убедительности дёргает плечом. — И я не могу достать леденец-тросточку.

— Где тросточка?

— В кармане. Я всегда держу леденцы в кармане.

Ну конечно. Это многое объясняет, учитывая количество таких конфет, которое я видел у неё дома.

— И как именно ты хочешь, чтобы я помог? — приподнимаю брови в явном вопросе.

— Распутаешь меня? — она разворачивается и подставляет мне локоть. — Один хороший рывок, и готово.

— Рывок?

— Да, рывок. Я купила эту курточку в «Гудвил», и карманы тут слишком маленькие. Такое постоянно случается.

Не сомневаюсь, учитывая количество конфет, которые она, судя по всему, туда запихивает. Кажется, в восьмидесяти процентах случаев Гарриет — натуральная катастрофа на двух ногах.

Она подходит ближе, прижимая руку к моей груди.

— Давай, — кивает на руку.

— Ты уверена? — колеблюсь я.

— Да, пожалуйста. Хотелось бы сегодня ещё пользоваться рукой. И конфетка не помешала бы, — она кивает в сторону самой себя в прошлом, всё ещё пилящей дерево. Раздаётся глухой удар и протяжный скрип. — Если я правильно помню, мы тут надолго.

— Ты помнишь это воспоминание?

Она кивает, и в уголках её губ мелькает тень улыбки. Моё внимание цепляется за неё, пока она снова не стукает меня локтем в грудь. Я хватаю её руку, сжимая пальцы вокруг. Курточка на ней такая же мягкая, как свитер, в котором она была на днях, только толще.

— Нолан, — смеётся Гарриет. — Ну же. Помогай.

Я меняю положение, аккуратно тяну её за руку.

— Это что? Что ты делаешь? — спрашивает она, явно сдерживая смешок. Я не вижу её лица — её тело прижато ко мне, волосы закрывают обзор. — Так ничего не выйдет.

— Не стоило давать тебе мои варежки, — ворчу я. — В тебе нет ни одной благодарной кости.

— Руки в тепле, спасибо большое. А теперь попробуй ещё раз. Подключи мышцы.

Я подключаю куда больше, чем просто мышцы. Вкладываю в рывок всю свою фрустрацию и щепотку раздражения. Понятия не имею, как постоянно оказываюсь в подобных ситуациях с Гарриет, но мне до ужаса хочется просто сделать свою работу и закрыть этот праздничный сезон. Я не должен дарить подопечной варежки, на которые убил почти месяц. Уж точно не должен переживать, что у неё мёрзнут руки.

Но я всё это сделал. И, как ни странно, не жалею.

Я тяну слишком резко, она пищит, и рука вырывается на свободу одним грубым движением. Она теряет равновесие в снегу, руки разлетаются в стороны, в сугроб слева от нас падает леденец в виде трости и какая-то коробочка. Я обхватываю её за талию, пока она не рухнула следом, её варежки впиваются мне в полы пальто.

Я держу её, пока не убеждаюсь, что она твёрдо стоит на ногах. И ещё секунду сверх того. Она тёплая, живая, настоящая, а я чёрт знает сколько лет не чувствовал, как к моему телу прижимается чужое.

Пальцы сами собой сжимаются на её спине. Её руки находят мои плечи.

Она выдыхает, и тёплое дыхание касается моей шеи.

Я расправляю пальцы и подтягиваю её ещё ближе. Она чуть сгибается, закидывая голову назад. Это опасно бьёт по моему самообладанию. Магия низко гудит в груди.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

Она, молча, кивает, глаза широко раскрыты. Я выпрямляюсь и осторожно ставлю её на место. Когда она стоит уверенно, без новых попыток поскользнуться, я отпускаю её и наклоняюсь, подбирая вещи из снега.

Протягиваю ей.

— Спасибо, — шепчет она.

Я настолько сосредоточен на том, как румянец расползается по её коже, что не сразу замечаю, как она пытается прижать коробочку мне к груди.

— Что ты делаешь? — перехватываю я её запястье.

— Это тебе, — она встряхивает коробку, внутри что-то громыхает. — Конфеты. Ты же говорил, любишь корицу? Я купила тебе коробочку.

— Подарок? — моргаю я от удивления.

— Ну… наверное, да, — она пожимает плечами, щёки всё ещё румяные. — Ничего особенного. Я просто увидела и подумала, что тебе будет приятно.

Мне — неприятно. Отрицание тяжело висит на кончике языка. Оно того не стоит. Каждый раз, когда я что-то ем, до меня докатывается лишь смутное эхо вкуса. Причина, по которой я так люблю тамалес, в том, что у корицы достаточно силы, чтобы пробить эту онемелость. Это самое близкое к «нравится» за десятилетия.

Если путешествие в прошлое — это как уйти под воду, то существование в настоящем — как быть замороженным. Будто в скафандре.

— У меня ещё есть лимонные дропсы, если ты предпочитаешь… — снова тянется к злополучному карману Гарриет.

— Руки из карманов, непоседа, — перехватывают я её запястье.

— Да. Справедливо, — замирает она.

— Сколько конфет у тебя вообще при себе?

— Ты всё равно не поверишь, — улыбается она.

Смех вырывается у меня сам по себе. Скорее всего, так и есть. Я просовываю палец в её левый карман.

— Лимонные тут? — спрашиваю, слегка разворачивая её.

Не знаю, зачем я это делаю, но подначивать Гарриет — всё равно, что открыть заржавевшую дверь в ту часть себя, которая не видела света уже сотню с лишним лет. Очень опасная дорожка.

— Да. Там, — кивает она.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Но достану их я.

Я засовываю ладонь в её карман, не отрывая глаз от её лица. Её губы чуть приоткрываются, когда мои пальцы натыкаются примерно на десять тысяч конфет. Рука едва помещается между сладостями.

— У тебя проблема.

— Никогда не знаешь, когда потянет на сладкое, — едва слышно отвечает она.

Её язык на мгновение показывается из уголка рта, и всё во мне натягивается до предела. Снежинка лениво падает с неба и опускается ей на нижнюю губу, крошечное кристальное чудо, прежде чем растаять на коже.

Я глубоко вдыхаю через нос и выдыхаю. Вытаскиваю конфету из кармана и держу на ладони.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Голос такой, будто я болел неделю ангиной.

Гарриет поднимает на меня взгляд, а затем переводит его обратно на качающееся дерево.

— Пожалуйста.

Я смотрю на её профиль, пока разворачиваю лимонную конфету, и пытаюсь объяснить себе, что означает узел, затягивающийся у меня в груди. Гарриет — первая подопечная за десяток лет, которая хотя бы отдалённо близка мне по возрасту. Обычно я не ввязываюсь в пустые разговоры. Не помню, когда в последний раз кто-то прикасался ко мне не случайно и не по необходимости. Она до боли красива, с острым чувством юмора и тоской по доброте, которая, как я начинаю подозревать, может оказаться вовсе не притворством.

Её близость на меня влияет. Вот и всё, что это чувство значит.

Я запихиваю конфету в рот. В одно-единственное, полное надежды биение сердца мне кажется, что я чувствую вкус. Гладкий, сливочно-лимонный и резкая кислинка. Но потом вкус притупляется и гаснет, чувства снова становятся приглушёнными.

— Что именно ты там делаешь с этим деревом? — выдыхаю я.

— Издеваюсь над беднягой. Мне было двадцать один, и я абсолютно ничего не понимала в инструментах для лесозаготовки. Я не разобралась, как пользоваться пилой, — тихо фыркает Гарриет.

Дерево трясётся, из-под веток доносится торжественный визг.

— Подожди секунду. Сейчас будет лучшее.

— Не понимаю, зачем ты вообще сюда поехала одна, — бурчу я. Всё жду, что появится кто-то ещё. Кто-то из семьи или, может, парень. Тот, кто поможет ей управиться с деревом раза в четыре больше её самой. — И зачем ты выбрала именно это дерево.

Гарриет расправляет плечи, леденец-тросточка торчит у неё изо рта, как сигара.

— Потому что я сильная, независимая женщина.

Между бровями у неё появляется морщинка от задумчивости.

— Хотя…

Неприятное предчувствие хватает меня за загривок.

— «Хотя» что?

Раздаётся громкий треск — ствол, наконец, поддаётся. Я вижу, как дерево начинает падать — вперёд, а не назад. Прямо на вытянутые ноги Гарриет.

— Я пилила не с той стороны, — поясняет рядом со мной Гарриет, смех у неё поднимается в груди. — Физика никогда не была моей сильной стороной.

Дерево с глухим шлепком плюхается в снег прямо на Гарриет. Перед нами она барахтается под его весом. Я никогда раньше не вмешивался в прошлое, но сейчас хочу. Хочу схватить это дерево и стащить с неё. Хочу поднять её на ноги и вытряхнуть из волос все иголки, которые уже наверняка там застряли.

Хочу убедиться, что с ней всё в порядке.

Мне почему-то кажется, что рядом больше некому за этим следить.

— Тебе не стоило сюда ехать одной, — говорю я вместо этого, сжимая руки в кулаки у себя по бокам.

С силой раскусываю лимонную конфету и жую, пока ощущение, что я выхожу из-под контроля, не отпускает.

— Всё заканчивается хорошо. Смотри, Гарриет машет рукой, отметая мои слова.

Дерево кренится набок, и Гарриет выбирается из-под него — раскрасневшаяся и торжествующая. В волосах у неё действительно хвоя. И шишка. Бини, в которой она была, теперь намертво впуталась в ветки, как случайная ёлочная игрушка.

Но это выражение её лица заставляет воздух застрять у меня в груди. Она сияет, глядя на дерево так, будто только что покорила вершину.

— У меня не было никого, кто поехал бы со мной, — объясняет она. — Ты, наверное, уже заметил по прошлому воспоминанию, но моя семья — не из тех, кто идёт в поле и занимается физическим трудом. Мама не хотела… — она резко вдыхает носом и медленно выпускает воздух, позволяя хвосту этой фразы просто раствориться. — У них были свои планы, а мне нужно было дерево для моей самой первой взрослой квартиры. Тётя Матильда, конечно, предложила поехать со мной, как только узнала, что я одна, но, думаю, мне хотелось доказать, что нормально делать вещи самой. Что я могу чего-то хотеть и заслуживаю это получить. И что даже если будет трудно, оно того стоит.

Мы смотрим, как та, прежняя Гарриет, наклоняется и хватает ель за основание ствола. Подхватывает её с кряхтением и начинает тащить назад по снегу.

— Оно того стоило? — спрашиваю я.

— Как думаешь? — смотрит она на себя с мягкой улыбкой.

Шишка, застрявшая в её волосах, вываливается, когда она делает особенно резкий рывок деревом. Скатывается по пуховику и падает прямо рядом с шапкой. Гарриет перестаёт тянуть, ошарашено уставившись на неё, потом тянется рукой к голове. До неё доходит, что произошло, лицо вспыхивает, и из груди вырывается смех. Он разливается по полю, обвивается вокруг деревьев, словно мишура. В этом звуке есть радость. И облегчение.

Она нашла то, что искала.

— Да, — говорю я ей. — Да, оно того стоило.

Мы ненадолго задерживаемся в прошлом.

Как только прошлое воплощение Гарриет скрывается за холмом, волоча своё дерево, я протягиваю руку, и нынешняя Гарриет без слов берётся за неё. Ветер, крутившийся вокруг деревьев, смещается к нам, обвивается вокруг щиколоток, поднимается выше, пока её волосы не оказываются у меня на лице, а желудок — в горле. Я остро ощущаю каждую точку соприкосновения, пока мы проваливаемся сквозь время — руки, бёдра, плечи. Её ровное дыхание у моей шеи и ладонь, прижатая к моей.

Когда нас, наконец, отпускает, мы снова в её гостиной, наши кружки с чаем стоят ровно там, где мы их оставили. Я заземляюсь тем, что могу увидеть. Плед, небрежно перекинутый через подлокотник дивана. Керамические пряничные человечки на каминной полке. Ёлка в углу.

— Эту ты тоже сама срубила? — спрашиваю я.

— Да, — кивает она. — Тогда я начала новую традицию, хотя мне нравится думать, что теперь я лучше управляюсь с пилой. И… силой тяжести, наверное. Сейчас всё намного менее зрелищно, — её губы чуть поджимаются. — А для магазина я заказываю. Рубить три дерева за сезон — слишком испытывать удачу.

Самоироничная улыбка расплывается у неё на лице. Я провожу большим пальцем по её пальцам, наши руки по-прежнему сцеплены между нами. Жаль, что на ней мои варежки. Хочу чувствовать её кожу.

Кажется, я кое-что понимаю в том, как испытывать удачу на прочность.

Я отпускаю её руку и кладу свою на затылок. Мне нужно собраться. Мы уже дважды отправлялись в прошлое, и ни разу путешествие не оказалось особенно… разоблачительным. Передо мной головоломка, у которой не хватает половины деталей.

— Пилила деревья и крала лодочки, — ворчу я. — Что же дальше?

— Думаю, за все эти годы я спалила не одного пряничного человечка. Может, в следующий раз, когда отправимся в моё прошлое, будем наблюдать, как я устраиваю резню целому городу из лакрицы, — её улыбка становится натянутой, взгляд цепляется за мой. Я каким-то образом успел её разочаровать. Сказал что-то не то. — Ты всё ещё думаешь, что я что-то скрываю, да?

Я думаю, что есть причина, по которой меня к ней привязали. Что-то, чего я пока не увидел. Возможно, она и не пытается меня обмануть, но факт остаётся фактом — мне нужно кое-что найти. Увидеть. И это явно не макет железной дороги и не ёлки посреди поля.

«Ошибок не бывает. Не здесь. Не в этом».

— Это моя работа, — говорю я, чувствуя укол вины по причинам, которые сам не могу озвучить. — Мне нужно довести тебя до следующего призрака.

— К следующему призраку, — повторяет она.

— Как бы я ни наслаждался происходящим, — говорю я, прячась за сарказмом, — у меня есть и другие дела. Другие люди, перед которыми я отвечаю, — раздражение обжигает затылок. — Ты, правда, думаешь, что ты — исключение из правил, по которым живёт этот мир и следующий уже тысячи лет?

Лицо Гарриет становится грустным. Она стаскивает варежки.

— Ну, разумеется, — хрипло говорит она. — Я совершала ошибки. Я причиняла боль. Уверена… — она судорожно вдыхает. — Уверена, я вполне могла заслужить всё это.

Где-то внутри снова колет. Тупое давление растёт, пока она не поднимает взгляд от своих ног.

— Гарриет…

— Я не вызывала полицию на детей и никого не лишала дома, но… — она слабо пожимает плечами. — Может, то, что сделала я, не лучше.

— Что ты сделала? — прищуриваюсь я.

Она дёргает выбившуюся нитку на варежках, теребя их в руках.

— Мы же узнаем, правда? — говорит она. — Я не могу убегать от прошлого, как ты любишь говорить, — она пытается улыбнуться, но получается только жёсткая складка. — Но я понимаю. Без обид. Я не хочу тебя задерживать. Не хочу мешать тебе… двигаться дальше.

Она протягивает мне варежки.

Вот в чём дело. Я не двинусь дальше. Я останусь ровно там, где сейчас, прикованный к этому месту, пока не выполню всё, что от меня требуют. Сколько десятилетий я уже пытаюсь разобраться, как, чёрт побери, отсюда уйти? Сколько уйдёт ещё?

— Оставь, — говорю я, вдруг смертельно устав. — У меня есть другие.

Свяжу ещё. Будет чем заняться.

— А, ну ладно, — она прижимает варежки к груди, пальцы судорожно в них вцепляются. — Ты уверен? Ты же купил их по скидке.

— Им двадцать лет. Переживу.

— Я думала, ты сказал, что купил их в семьдесят шестом, — её рот немного перекашивается.

«Блядь».

— Время для меня штука скользкая, — отмахиваюсь я. — Многое забывается.

— Если ты уверен… — наконец говорит она, медленно. Кладёт варежки на подлокотник дивана. — Ты хотел бы… ну… остаться? Немного? — она кивает на наполовину полную кружку на маленьком круглом столике у ёлки. В глазах вспыхивает надежда. — Ты мог бы допить чай. Если хочешь. Мы могли бы поговорить… о чём угодно. Тебе не обязательно быть… одному.

Я качаю головой. Последнее, что мне сейчас нужно — ещё больше времени в этом доме, который пахнет мятой и хвоей. Эти уступки, которые я делаю ради её комфорта, пора заканчивать. Я ей не друг. Я её расплата.

— Мне пора.

— Ладно, — тихо говорит она, и от этого мне становится только хуже.

От её лёгкого согласия. Сейчас она совсем не похожа на ту Гарриет с ёлочной фермы. Эта выглядит уставшей и выжатой. Будто она сломлена.

Она выскальзывает из рукавов курточки и набрасывает её на спинку дивана. Тянется вверх, и я краем глаза вижу гладкую бледную кожу живота. Линию бедра и мягкую впадинку пупка.

Я сглатываю и, отводя взгляд, утыкаюсь в ёлку.

— Как думаешь…

Она резко обрывает себя. Я жду, что продолжит, но она молчит.

— Что — «как думаю»?

— Как думаешь… я смогу это исправить? Что бы я ни сделала не так, — смотрит она на меня из-под ресниц.

Я не отвечаю, просто не знаю, что сказать. Ни один из моих подопечных ещё ни разу не спрашивал, можно ли исправить. Никто не хотел даже попробовать, пока не доходило до третьего призрака и их скоропостижной и трагичной кончины — только тогда они хоть о чём-то задумывались.

— Как думаешь, я смогу снова быть хорошим человеком? — спешит она заполнить паузу, лицо у неё совершенно серьёзное.

Я смотрю на неё — в свете ёлки она светится. И мне не приходит в голову ни единого внятного ответа.

— Пожалуй, узнаем, — в итоге говорю я, возвращая ей её же слова.

Плечи опускаются, взгляд скользит к полу. Меня внезапно накрывает нелепое желание обхватить её лицо ладонями. Приподнять за подбородок.

— Мне пора, — говорю вместо этого, делая шаг назад. Нога упирается в журнальный столик, наши чашки звякают. — Я буду на связи.

— Куда ты пойдёшь? — кивает она.

— Когда?

Она вновь поднимает на меня глаза. В улыбке, которую она пытается выжать из себя, виднеется грусть.

— Когда тебя нет. Куда ты деваешься? У тебя подработка на кладбище, ночная смена? — улыбка становится более живой, ей явно нравится собственная шутка. — Летаешь вокруг заброшенного маяка на косе, стонешь, рыдаешь?

— У меня есть дом, — отвечаю я.

Хотя идея с маяком неплохая. Если станет совсем скучно, возьму пакет с бутылками на переработку, пойду туда и немного погремлю.

— Я рада, — говорит она. На мой вопросительный взгляд поясняет. — Рада, что у тебя есть дом.

Нормальный дом. Небольшой домик на другой стороне города с видом на воду, который ещё в XIX веке признали аварийным, если не ошибаюсь. Город Аннаполис считает его трущобами, но наши его неплохо подчистили. Я провожу дни на заднем крыльце с кофе и одной из бесконечных книг, какими забиты мои полки. В девяностых у меня недолго был телевизор. Потом я случайно посмотрел две серии шоу Джерри Спрингера, решил, что каким-то образом попал в ад, и оставил телевизор на крыльце пожарной части.

Моё существование тихое, мирное и легко умещается в рамки. Ничего общего с домом Гарриет, набитым ёлкой, срубленной её руками, и десятком тысяч леденцов.

Здесь хорошо. Как будто… как будто я впитываю часть её света.

И именно поэтому мне стоит уйти.

Но чертовски трудно просто развернуться и исчезнуть, когда она стоит посреди гостиной, обхватив себя руками, такая разбитая и одинокая.

Я мог бы протянуть оливковую ветвь.

Если бы захотел.

— Почему ты так на меня смотришь? — шепчет Гарриет.

Магия в груди вспыхивает от звука её голоса, разливается по крови и оседает в ладонях. Ощущение странное. Не то чтобы неприятное — просто странное. Моя магия обычно не ведёт себя так капризно.

— Думаю, — отвечаю я.

— О чём ты думаешь? — шепчет она.

— О жестах примирения.

— А, — говорит она. Прищуривается. — Я всё равно не понимаю.

— Просто… помолчи секунду.

— Хорошо, — так же шёпотом отвечает.

Я всматриваюсь в её лицо, пытаясь нащупать в груди то место, откуда идёт магия. Тот глубокий рывок где-то возле лёгких. Уголки её губ дёргаются, и магия вспыхивает ярче, горячей волной. Я хватаюсь за эту золотую, мерцающую нить и дёргаю, и земля вылетает у меня из-под ног.

Последнее, что я слышу, прежде чем использую магию и перемещаюсь из её дома в свой — радостный смех Гарриет, почти такой же яркий, как магия, ревущая у меня в жилах.