Гарриет

Нолан появляется на моём крыльце спустя три дня, с чашкой кофе в руке и виноватым выражением на лице.

Ни то, ни другое меня особо не впечатляет, и я игнорирую дверь, когда он нажимает на звонок. Вместо этого смотрю на него через камеру, продолжая мыть инжир, который сдуру купила утром на рынке.

Я решила, что сварю своё, блядское, варенье. Хочу получить хоть что-то хорошее из всей этой истории с призраками. Варенье выглядит самым вероятным кандидатом на «плюс».

Варенье не стало бы орать на меня в подсобке.

Варенье ещё и не игнорировало бы меня три дня подряд, хотя он сказал, что объявится. Я уже начинаю думать, что история с кошкой была полной чушью. Помимо всех людей, которые хоть сколько-нибудь были для меня важны, меня теперь игнорирует ещё и, буквально, призрак.

Моя жизнь — просто шутка.

Телефон снова пикает, на экране — Нолан, опирающийся рукой о дверной косяк. Не то чтобы мне не всё равно, но на размытой картинке он выглядит раздражённым. Волосы торчат во все стороны, воротник фланелевой рубашки перекручен. Будто его по дороге накрыло торнадо. Или мусоровозом.

И правильно. В прошлый раз он вёл себя как придурок. Должен бы выглядеть хуже, честно говоря. Эта завитушка на лбу — просто оскорбление. Намёк на ямочки — вообще преступление.

Он снова жмёт на звонок.

Я продолжаю его игнорировать.

— Я могу просто материализоваться у тебя на кухне, знаешь ли, — лениво сообщает он, его голос звучит высоко через динамик телефона. Он щурится в камеру. — Я стараюсь быть вежливым.

— Ты не особо старался быть вежливым в моей подсобке, — говорю я сама себе, слишком усердно мою инжир, и тот скользит то туда, то сюда по раковине.

Я цепляюсь за свою злость, как кошка за мышку. Мне до смерти надоело, что ко мне относятся как к расходному материалу, будто мои чувства не имеют значения. Будто если реальная я не совпадает с чьими-то ожиданиями, то со мной можно не считаться. Всё, что я сделала — предложила идею. Я не… не запирала его в кладовке и не требовала подчиниться моей воле. Всю жизнь я слушаю, как люди вслух формулируют своё разочарование, что я до чего-то не дотягиваю.

Мне не нужна эта же фигня ещё и от мёртвых.

— Гарриет, — пробует он снова.

Его тело слишком большое для моего крыльца. Он опускает голову, словно уже не в силах держать её поднятой. Когда снова поднимает взгляд на меня в камеру, выражение лица у него искреннее.

Я фыркаю. Уверена, он репетировал этот приём перед зеркалом. Лет двадцать подряд.

— Гарриет, — повторяет он. — Открой дверь.

Я стучу намыленным костяшкой пальца по экрану.

— Назови хотя бы одну хорошую причину, почему я должна впустить тебя, — говорю я в динамик.

— Ну, я при…

— Если ты сейчас скажешь, что привязан ко мне на праздничный сезон, я… я… — я взорвусь на крошечные конфетти из ярости прямо у себя на кухне. Швырну этот инжир в свои исторически ценные окна. — Я сделаю что-нибудь не очень хорошее, — заканчиваю я.

На камере я вижу, как уголок его рта дёргается в раздражающе-обаятельной ухмылке.

Он должен бы дрожать от холода, а не улыбаться.

— И что это подразумевает, Гарриет? — спрашивает он.

— Я не поделюсь с тобой вареньем, которое варю.

У него приподнимается бровь.

— Варишь варенье?

— Варю. И не поделюсь ни граммом, пока не услышу от тебя искренние извинения.

Часть внутреннего пафоса тут же сдувается, я оседаю. Я не очень хороша в том, чтобы чего-то требовать от людей, ещё хуже — в том, чтобы стоять на своём. Обычно я первая прошу прощения, даже когда не обязана. Единственное, что я ненавижу ещё сильнее, чем то, что меня постоянно недооценивают и не ценят, — нагонять пургу. Такое чувство царапает сердце до тех пор, пока я не начинаю сгибаться в три погибели, лишь бы всем другим было комфортно.

— Я понимаю, что случайно задела твоё больное место, но тебе необязательно было быть грубым, — продолжаю я, всё ещё прижимая палец к телефону.

«Необязательно было ранить мои чувства», — этого я не добавляю вслух. — «Не тогда, когда я думала, что мы, возможно, друзья».

— Можно я зайду? Мне нужно видеть твоё лицо, когда я с тобой разговариваю, — он выпрямляется, поднимая к лицу картонный стаканчик. — Я принёс тебе мятный напиток.

Я бросаю инжир в дуршлаг и топаю к входной двери, вытирая руки о пижамные штаны. Сегодня на мне вишнёво-красная фланель, свободный комплект, который я натянула сразу, как вернулась с фермерского рынка.

Глаза Нолана вспыхивают, когда он меня видит, быстро скользят вниз, к моим босым ступням, и обратно.

Я не могу понять, что это за выражение у него на лице. Да и не особо хочется.

— Ты не можешь купить моё прощение дорогими праздничными напитками, — заявляю я.

Ложь. Моё прощение вполне можно купить дорогим праздничным напитком, особенно если он не забыл попросить взбитые сливки. Но я хочу попробовать что-то новое — вариант, где я не сдаюсь сразу ради чужого удобства.

Нолан протягивает стаканчик.

— Знаю.

Я выхватываю его.

— И я не хочу слышать ни слова о моём наряде, — предупреждаю я.

Я боюсь, если он скажет ещё хоть что-нибудь уничижительное в мой адрес, меня просто разломит пополам.

— Мне кажется, ты хорошо выглядишь, — его взгляд опускается куда-то на уровень моих бёдер, он делает длинную паузу. Его кадык дёргается. — Эта… э-э. Очень милая.

Я закатываю глаза и делаю глоток. Кофе всё ещё горячий. Интересно, он использовал магию, которую так ненавидит, чтобы сохранить его тёплым, или просто бежал от того места, которое зовёт домом.

Я-то не знаю, потому что Нолан со мной не делится. Я для него просто работа.

Пункт в списке дел, который нужно вычеркнуть.

— Хочешь ещё сделать комплимент моим волосам? — киваю на беспорядок на макушке. — Или, может, моим потрясающим организаторским способностям? — я обвожу рукой гостиную. Заставленные до отказа книжные полки, каминная полка, утыканная пустыми рамками и безделушками так сильно, что удивительно, как она ещё не провисла. — Что ещё?

Нолан хмурится.

— Ты думаешь, я неискренен?

— Думаю, ты говоришь приятные вещи только потому, что на днях вёл себя как придурок, — я делаю ещё один большой глоток своего напитка, выигрывая время и по крупицам собирая смелость. — Но я не хочу, чтобы ты делал мне комплименты только потому, что тебе плохо от содеянного.

— Это не так.

— Разве?

Я слишком хорошо отличаю, когда кто-то искренен, а когда ему от меня что-то нужно. Нолан хочет двигаться дальше. Он не даёт мне об этом забыть. Я для него всего лишь средство достижения цели. Наш разговор в подсобке окончательно это доказал.

— Слушай, — смотреть на его лицо становится слишком тяжело, поэтому я смотрю на свои босые ноги. Вчера вечером я накрасила ногти на пальцах ярко-красным, потому что это меня порадовало. Потому что я всегда умела создавать себе счастье сама, когда окружающие решали, что я не стою усилий. — Мы можем просто заниматься своим делом. Нам не обязательно продолжать вот это.

— Вот это?

— Часть, где ты делаешь вид, что ты мой друг.

Нолан подходит ближе, ставя ботинки по разные стороны от моих босых ступней. Его пальцы мягко касаются моей нижней челюсти, пока я не поднимаю взгляд. Его глаза — грозовые тучи, между бровями тяжёлая складка. Выражение лица будто высечено из камня, все черты острые. Впервые, наверное, я по-настоящему верю, что он — нечто… иное. Он выглядит внушительно. Будто забрал с собой часть моря, когда умер, и теперь оно бушует внутри него.

— Я ничего не изображаю, — говорит он. — Когда я говорю, что ты выглядишь чудесно, я это имею в виду, — он ведёт пальцем по линии моего подбородка. На краткий миг мне кажется, что он дрожит. Но потом он опускает руку, и я приказываю себе не выдумывать того, чего нет. — Иногда мне кажется, что я с тобой даже слишком честен.

— Ты мне ещё ничего честного не сказал, — фыркаю я.

— Я был с тобой честнее, чем с кем-либо ещё, Гарриет, — он трёт ладонью подбородок. По-прежнему стоит слишком близко. — Я должен перед тобой извиниться.

— Да, — соглашаюсь я. — Должен.

Его глаза ищут мои, рот сжат в жёсткую линию.

— Гарриет, я…

На кухне телефон звонит, прерывая его. Желудок скручивает. Такой рингтон стоит только на один, очень конкретный номер. Моя личная сирена сигнала воздушной тревоги. Когда всё вот-вот выйдет из-под контроля.

Я начинаю свой медленный, обречённый путь к кухне. Нолан идёт за мной следом, почти вплотную.

— Что это за звук? — спрашивает он. — Тревога?

Не понимаю, с чего он решил, что экстренный звонок на моём телефоне я буду сопровождать «Misery Business», но ладно. Видимо, у него пробелы в знаниях технологий. Скорее всего, и поп-культуры тоже.

— Ты знаешь Paramore? — спрашиваю я.

Он спотыкается позади, задевая коленом мой пряничный домик. Что-то звякает. Он едва обращает внимание.

— У тебя есть любовник? — спрашивает он.

Я смахиваю телефон с прилавка.

— Что? Нет. Я… — я и так слишком долго не беру трубку. Не дай бог дойдёт до автоответчика. Донна Йорк не оставляет сообщений. — Мне нужно ответить на звонок от мамы, а потом мы сможем закончить наш разговор.

Нолан опирается на стойку рядом со мной, устраиваясь поудобнее.

— Ладно.

— Можешь подождать в гостиной.

— И здесь нормально, — пожимает плечами он, пока в глазах загорается живой интерес.

Я закатываю глаза, нажимая на зелёную кнопку, пока звонок не перекинулся на голосовую почту, и я не обрушила на себя лавину.

— Привет, мам, — я стараюсь придать голосу бодрый, радостный тон, а не тот костяной ужас, что каждый раз поднимается во мне, когда я вижу её имя на экране. Но я подрастеряла хватку. — Как ты?

Короткая пауза, и я слышу в трубке звон фарфоровой чашки. Наверное, у неё запланированный чай в одиннадцать утра. Эрл Грей.

Одна ложка сахара. В той самой чашке Hermè, из которой она пьёт со времён моего детства.

— Гарриет, — говорит она в ответ. — Почему ты так долго не брала трубку?

Мой взгляд скользит к виновнику задержки, прислонившемуся к моей раковине и наблюдающему за мной тихим, изучающим взглядом. Чувствую себя вомбатом в зоопарке. Или особенно нервирующей инсталляцией в Художественном музее Балтимора. Несколько лет назад какая-то школа ставила «Суинни Тодд», и у всех зрителей было ровно такое выражение лица, как у Нолана сейчас.

Тревога. Озабоченность. Лёгкое веселье.

Я убираю волосы с лица.

— Потеряла телефон, — гладко лгу я. — Но вот я здесь. Чем могу помочь?

— Вот это твоя квартирка, — говорит она. — Там так тесно. Вот чем плохо окружать себя беспорядком, Гарриет. Никогда не можешь найти то, что ищешь.

Мой дом — не квартирка. А объект исторической реставрации. И это не беспорядок. Это уют и комфорт, и всё то, что делает меня счастливой. Но мама, как всегда, предсказуема, и она до совершенства отточила искусство завуалированных оскорблений.

Сколько бы раз она ни показывала, что ей неинтересна жизнь, которую я для себя выстроила, я всё равно цепляюсь за маленькое зерно надежды, что этот визит, этот звонок, этот разговор будут другими.

Но нет. Никогда не бывают. И если бы моё наивное сердце смогло, наконец, усвоить этот урок, мне бы жилось легче.

— Верно, подмечено, — говорю я, и Нолан в стороне чуть шевелится. Его ноги скрещены в щиколотках, на лице — хмурый взгляд. Понятия не имею, входят ли в его набор призрачных суперсил усиленный слух или он просто невероятно любопытный тип. Я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю ходить туда-сюда у холодильника. — Полагаю, ты звонишь насчёт бала.

— Так она всё-таки помнит, что у неё есть семейные обязательства.

— Я собиралась позвонить днём, — снова вру я. — Просто время упустила.

Мои мысли отправились далеко в прошлое, к тому моменту, когда мне было шесть, и она ещё носила подплечники. Я прикусываю губу.

— Тебе правда нужно, чтобы я подтвердила участие в бале, на который я езжу каждый год?

— Это вежливый жест, — ровно отвечает мама.

— Понятно. Считай, ответила. Прошу прощения за задержку.

Пауза.

— Ты, конечно, ответишь и письменно.

Я уставилась на конверт, приколотый к холодильнику магнитом в виде танцующей клубники. Я даже не удосужилась его вскрыть.

— Конечно, — заверяю я.

— Прекрасно, — произносит мама, и это слово звучит в её устах чуждо. Не помню, когда она в последний раз находила что-то по-настоящему прекрасным. — Благодарю. Если бы ты могла избавить меня от ещё одного звонка и ответить в установленный срок, это было бы чудесно. У меня очень плотный график.

В одно мгновение я снова маленький ребёнок в неудобном красном платье и лакированных туфлях, жмущих пальцы.

«Почему тебе нужно всё так усложнять для меня?»

Мне шестнадцать, и я стою у дверей банкетного зала, пытаясь не заплакать.

«Не устраивай сцен, Гарриет».

Двадцать пять — и сижу за красивым столом, уставившись в тарелку.

«Как ты могла так с нами поступить? Как ты могла быть такой эгоисткой?»

Я сглатываю, чувствуя внезапный ком в горле. Я всегда носила свою вину как колючий свитер.

— Понимаю, — выдавливаю я.

— Хорошо. Увидимся восемнадцатого.

Она кладёт трубку, даже не попрощавшись, но я всё ещё держу телефон у уха, слушая гудки. Я чересчур остро чувствую присутствие Нолана у меня за спиной, он всё так же облокотился о раковину.

— Пока, мам, — говорю я в тишину, надеясь, что звучит это убедительно. — Скоро увидимся.

Я опускаю телефон и медленно упаковываю все свои колючие, бурлящие чувства куда-то поглубже, пока внутри они снова не становятся ровной гладью.

Относительно гладкими.

— Ну, — говорит Нолан. — Мама у тебя ещё та конфетка.

Я смотрю на него через плечо.

— И сколько ты всего слышал?

Его выражение лица невозможно прочитать.

— Достаточно.

Я снова отворачиваюсь и начинаю возиться с магнитами на холодильнике. Выкладываю из них улыбающееся лицо, надеясь, что если я буду стараться как следует, то, может, и сама это почувствую.

— Тебе не стоило подслушивать, — одёргиваю я его.

— Я уже ходил по твоему прошлому, Гарриет. То, что я послушал один телефонный разговор — последнее, что должно волновать тебя в плане личных границ.

Я разворачиваюсь, и он бросает на меня внимательный взгляд.

— Почему тебя это так расстроило?

— Потому что мне стыдно, — шепчу я, и мой голос дрожит.

— Почему?

Потому что моя мама обращается со мной, будто я помеха. Потому что вселенная, или судьба, или кто там за неё отвечает — не единственные, кто считает меня плохим человеком.

Потому что даже те, кто вроде бы должны меня любить, не могут найти в себе способ это сделать.

Потому что я до чёрта устала стараться, и каждый раз оказываться недостаточно хорошей. Всегда.

— Не знаю, — отвечаю я, не желая делиться этими кусочками себя с Ноланом после того, что было в антикварной лавке. — Просто так.

Нолан долго смотрит на меня, его взгляд мечется.

— Стыдиться должна не ты, — наконец говорит он.

Он отводит глаза, скользя взглядом к дуршлагу с инжиром в раковине. Берёт один и откусывает, словно эта простая фраза не стала бальзамом на более чем двадцатилетнюю рану.

— Она звонила, чтобы подтвердить, что ты придёшь на вечеринку?

— Моя семья каждый год проводит зимний бал. Обычно к этому времени я уже отвечаю на приглашение, но на фоне… всего остального, вылетело из головы, — киваю я.

Он делает ещё один укус. По его пальцам стекает немного сока.

— Звучит официально.

— Так и есть.

Ежегодная возможность моей мамы похвастаться перед подругами под видом благотворительности. Потратить неприлично много денег, чтобы продемонстрировать свои успехи. Моё присутствие нужно не потому, что она хочет меня видеть. У меня там роль — «декоративная дочь, завершающая семейный портрет».

Я вообще удивлена, что меня до сих пор туда зовут, учитывая всё остальное.

— Ты не выглядишь счастливой от этой затеи, — замечает Нолан, доедая инжир, и тянется за полотенцем.

— Всё нормально, — автоматически отвечаю я.

Или будет нормально. Бал ещё достаточно нескоро, у меня есть время снова собрать свои доспехи по частям.

Я возьму себя в руки. Всегда беру.

— Дай я переоденусь, и можешь уносить меня в воспоминания.

— И куда я тебя сегодня уношу?

— Уверена, мы скоро узнаем. Не хочу задерживать твою призрачную задачу.

Я всё ещё зла, и он это знает. Нолан внимательно следит за мной, облокотившись о мой кухонный гарнитур. В углах его грозовых глаз морщинки.

— Ты мне тогда не дала договорить. Я передумал.

— Насчёт чего?

Он бросает кухонное полотенце на столешницу, сложив его ровно так, как я люблю.

— Сегодня мы не пойдём в твоё прошлое.

— Не пойдём?

— Я всё ещё должен тебе извинения, — его выражение лица смягчается, становится каким-то серьёзным. Честным. Застенчивым. Предложением — если у меня хватит смелости его принять. — Я подумал, что сегодня мы могли бы посмотреть на твоё настоящее.