— Инесса, я сейчас всё объясню, — решительно, без оправданий говорит Кирилл.

В его голосе — та самая интонация, которую я помню: спокойная, властная, не терпящая возражений. Такой голос у людей, которые привыкли, что их слушаются.

Потом он обращается ко мне:

— Дойдём до Лианы, я скажу, что ты сегодня уходишь пораньше.

— Кирилл! — возмущённо говорит Инесса.

— Я сейчас, — отвечает он и выходит со мной.

Мы идём по коридору молча. Я чувствую себя виноватой. За спиной остаётся его невеста, которая наверняка сейчас кипит от злости. А я иду рядом с её женихом после того, как он меня обнимал. А ещё мы с ним — бывшие…

Всё это выглядит совершенно не так, как есть на самом деле. Но объяснять что-то этой красивой блондинке мне не хочется.

— Кирилл, — говорю я, когда мы останавливаемся у кабинета Лианы. — Теперь ещё и у тебя проблемы будут. Извини.

— Не переживай за меня, разберусь, — отвечает он коротко. — Что будешь делать? Чем помочь?

— Спасибо за всё. Но дальше я сама.

Он смотрит на меня внимательно несколько секунд, кивает и уходит — быстро, решительно. Я смотрю ему вслед и думаю о том, что через несколько минут ему придётся объяснять Инессе, почему он обнимал бывшую жену в собственном кабинете.

Лиана отпускает меня без вопросов. Видимо, что-то в моём лице говорит само за себя. Я беру сумку, выхожу из офиса, и только в лифте позволяю себе выдохнуть.

Дорога домой проходит в какой-то странной отрешённости.

Я еду в метро, перехожу с ветки на ветку, поднимаюсь по эскалатору, и всё это время в голове — тишина. Не мысли, не планы, не эмоции. Просто пустота, в которой изредка всплывают отдельные слова: «Диана», «дочь», «пять лет».

Только когда вхожу в подъезд, что-то переключается.

Поднимаюсь по лестнице на свой этаж и чувствую, как внутри выстраивается что-то холодное и чёткое. План. Стратегия.

Больше никаких слёз. Больше никаких эмоций.

Дома тихо. Дмитрий ещё на работе — на настоящей работе, в больнице, где все знают о его репутации. Я хожу по квартире и смотрю на неё новыми глазами.

Наша спальня. Где он ложился рядом со мной после встреч с Дианой и другими женщинами.

Ужас. Как противно и мерзко. Захотелось помыться.

Наша кухня.

Где он рассказывал мне про «сложных пациентов», и я сочувственно кивала.

Наша ванная.

Где он смывал с себя запах чужих духов перед тем, как поцеловать меня на ночь.

Восемь лет. Восемь лет обмана.

Иду в кухню, ставлю чайник. Сажусь за стол и жду.

* * *

Дмитрий приходит в половине седьмого — как обычно, с привычными звуками: ключи на столик в прихожей, шаги по коридору, шелест одежды.

— Привет, дорогая, — говорит он, заходя в кухню.

Наклоняется, чтобы поцеловать меня в щёку. Я не отстраняюсь, но и не поворачиваюсь к нему. Он целует меня в макушку.

— Что будем на ужин? — спрашивает, открывая холодильник.

Я смотрю на его спину. На знакомую фигуру в белой рубашке. На того человека, который восемь лет приходил домой именно так — расслабленный, довольный, уверенный в моей любви.

— Как дела на работе? — спрашиваю я ровно.

— Нормально. — Он достаёт что-то из холодильника, не оборачиваясь. — Устал. День тяжёлый был.

— Много пациентов?

— Ага. Два сложных случая. Одного еле вытащили.

Я слушаю его голос. Спокойный, привычный, домашний. Ни тени волнения. Никаких признаков того, что у него двойная жизнь.

Он хороший актёр. Очень хороший.

— А как дела у Дианы? — спрашиваю я. — Она поправляется?

Дмитрий замирает. Не резко — просто перестаёт двигаться на секунду. Потом поворачивается ко мне.

— У какой Дианы?

На его лице — искреннее недоумение. Но я уже видела это вчера. Знаю, как он умеет изображать непонимание.

— У твоей Дианы, — говорю я тем же ровным тоном. — Той, что скучает по своему личному врачу.

Теперь он бледнеет по-настоящему. Я вижу, как что-то меняется у него в глазах — растерянность, попытка вспомнить, что именно он мне говорил вчера.

— Ань, мы же вчера об этом говорили... — начинает он осторожно. — Это же та сумасшедшая пациентка, которая...

— Которая уже полгода как выписана, — перебиваю я спокойно. — И которая была моделью. И которая сейчас твоя любовница.

Тишина.

Дмитрий стоит посреди кухни с бутылкой молока в руке и смотрит на меня.

Я вижу, как он пытается сообразить: что я знаю, откуда я знаю, можно ли ещё что-то отрицать.

— С чего ты взяла? — спрашивает он наконец. — Кто тебе сказал?

— Неважно, — отвечаю я. — Важно, что это правда. И ты прекрасно это знаешь.

Он ставит бутылку на стол. Проводит рукой по лицу — жест усталый, почти обречённый.

— Аня, я могу всё объяснить... Это не то, что ты думаешь...

— А что я думаю, Дима? — Я встаю из-за стола, подхожу ближе. — Что ты восемь лет врал мне в глаза? Что у тебя есть дочь, о которой ты мне не рассказал? Что вся больница знает о твоих похождениях? Что именно из этого не то, что я думаю?

Он открывает рот, потом закрывает.

Потом снова открывает.

— У меня нет никакой дочери! — говорит он отчаянно. — Это неправда! Кто тебе такое сказал?

— Значит, имя Марина, медсестра с ребёнком, тебе ни о чём не говорит? — спрашиваю я тихо.

И вижу, как его лицо окончательно меняется. Как последние остатки наигранной уверенности исчезают, оставляя только растерянность и страх.

— Откуда ты... — шепчет он.

— Откуда я знаю имя матери твоего ребёнка? — Я смеюсь коротко, без радости. — А ещё я знаю, что ты предложил ей сделать аборт. Что сказал, будто дети тебе неинтересны. И что она уехала в другой город, потому что ты отказался от ответственности.

Дмитрий опускается на стул. Прячет лицо в ладони.

— Это... это было давно, — говорит он глухо. — И я не уверен, что ребёнок мой...

— Не уверен? — Моя спокойность начинает трещать по краям. — Ты изменял мне направо и налево, ты знал, что у тебя, возможно, есть ребёнок! А я все эти годы ждала, когда ты будешь готов к детям! Просила, умоляла, а ты говорил «подожди ещё немного»!

Он поднимает голову. В его глазах что-то отчаянное.

— Аня, пожалуйста... Я всё исправлю. Я…

В этот момент звонит его телефон.

Резко, неожиданно. Мелодия разлетается по кухне, и мы оба замираем. Телефон лежит на столе между нами, экран светится.

Я читаю имя на дисплее: «Диана».

Смотрю на Дмитрия. Он смотрит на телефон, потом на меня.

— Ответь, — говорю я. — При мне. Включи громкую связь.

— Аня, не надо...

— Включи. Громкую. Связь.

Он нажимает кнопку дрожащим пальцем.

— Димуля? — звучит женский голос, тёплый, интимный. — Почему ты не отвечал весь день? Я волновалась. Когда приедешь? Я приготовила твоё любимое блюдо.

Дмитрий смотрит на меня с выражением человека, которого поймали с поличным. Последним поличным, после которого уже нет смысла что-то отрицать.

Я наклоняюсь к телефону и говорю спокойно:

— Диана? Это жена Димули. Он сегодня к вам не приедет. У него серьёзный разговор.

Я сбрасываю звонок.

Мы смотрим друг на друга. Дмитрий белый как стена, я чувствую странное спокойствие, почти облегчение. Наконец-то всё открыто. Наконец-то можно не притворяться.

— Всё, — говорю я. — Игра окончена, Дмитрий. Завтра ты съезжаешь из этой квартиры. К Диане, к кому хочешь. Мне всё равно. Документы на развод я подам в понедельник.

Он встаёт резко, опрокидывая стул.

— Ты не можешь! Это моя квартира тоже! Я за неё плачу! Половина вещей моя!

— Можешь забрать свои вещи, — отвечаю я равнодушно. — А квартира останется мне. За все годы унижений и обмана. Считай это компенсацией.

— Я подам в суд! Я не дам тебе...

Я смотрю на него — на искажённое яростью лицо, на сжатые кулаки — и понимаю: вот он какой, мой муж, когда маска спадает. Вот что скрывалось за этой домашней нежностью.

— Подавай, — говорю я устало.

Поворачиваюсь и иду в спальню. Слышу, как он что-то кричит мне вслед, но не слушаю.

Закрываю дверь, сажусь на кровать, достаю телефон.

Пишу Лиане: «Завтра не приду. Семейные обстоятельства. В понедельник буду».

Отправляю.

За дверью слышно, как Дмитрий ходит по квартире, хлопает дверцами шкафов. Надеюсь, что собирает вещи.

Я ложусь на кровать, закрываю глаза.

Странно. Должно быть больно. Должно хотеться плакать. А вместо этого — только усталость и какое-то тихое облегчение.