Тот же минивэн высадил меня на том же углу, откуда увёз час назад. Я боялась, что люди Del Iudas Negro увяжутся за мной, что их тени останутся за спиной и будут следовать неотлучно. Но никто не вышел. Никто даже не выглянул из машины. Они просто захлопнули дверь и уехали. Оставив меня одну.

Хотя теперь одна я не бывала никогда. Со мной был мой сын. Мой ещё нерождённый сын, в чьих жилах текла кровь Герреро — кровь, навечно вписанная в тёмные хроники Del Iudas Negro. Но вместе с этой кровью в нём текла и моя кровь — кровь Мартинес. И это тоже что-то да значило.

Чего бы ни хотела я, или Себастьян, или даже сама судьба — мой сын сам выберет свой путь. Не картель, не древние клятвы и не «Iudas ve, Iudas da» определят его жизнь. Он станет тем, кем пожелает: врачом, музыкантом, спортсменом, программистом, бизнесменом, художником... Всё равно. Главное, что у него буду я. И он будет у меня. Мы будем друг у друга.

Я медленно побрела вдоль улицы, свернула в знакомую часть города, на бульвар Ла Сьенега. Был немного прохладный, но ясный день, и на улице кипела жизнь: торговцы выкрикивали цены на свои товары, уличные музыканты перебирали струны, дети гоняли мячи между лотков с фастфудом. И среди всего этого разношёрстного, пёстрого шума я вдруг почувствовала себя в безопасности. Растворилась в толпе, став невидимой.

Неожиданно мой слух уловил знакомые звуки. Я остановилась.

На тротуаре девушка — чуть младше меня — стояла с переносным синтезатором и пела. Пела на испанском, горько и надрывно, вплетая голос в воздух, как молитву:

— Ay de mí, Llorona, Llorona de azul celeste, Ay de mí, Llorona, Llorona de azul celeste…

Я узнала эту песню сразу. «La Llorona» — ту самую, что я когда-то пела для Алехандро, стоя босиком на битом стекле, сквозь кровь и слёзы.

Голос девушки дрожал, но в этом дрожании было всё: тоска, боль, надежда. Точно так же я когда-то выворачивала свою душу наружу — для него. Для моего патрона, моего Иуды. Моего Алехандро Герреро.

— Y aunque la vida me cueste, Llorona, no dejaré de quererte…

Я торопливо залезла в сумочку в поисках хоть каких-то наличных. Их оказалось совсем мало. Но всё, что у меня было, я без колебаний вытряхнула в старую шляпу, лежащую у ног девушки.

Музыкантша подняла на меня удивлённые глаза, улыбнулась едва заметно и чуть кивнула в знак благодарности. Я тоже улыбнулась. Чисто. Искренне. И вдруг почувствовала, как с моих плеч уходит груз, будто тяжесть целого мира растаяла в воздухе.

Девушка продолжала петь. Я дослушала «La Llorona» до конца. А потом пошла дальше, сквозь тёплый дневной свет и живой уличный гомон.

Перед глазами стояли его глаза. Глаза моего возлюбленного — живые, ясные, пронзительные. Таким я хотела запомнить Алехандро навсегда. И надеялась, что мой сын унаследует эти глаза. Что в его взгляде останется искра того света, что был в нём. В моём Алехандро.

Ay de mí, Llorona, no dejaré de quererte…

Мой любимый Иуда, схвативший меня в заложницы. Я буду любить тебя вечно.

Мой патрон. Mi vida. Mi amor. Mi corazón…

Мой Алехандро Герреро.