Психиатрическая лечебница «Изумрудное озеро»

Дорога в город ухабистая, и сиденье постоянно дрожит от неровной гравийной насыпи. Я одета так, чтобы вписаться в это новое общество.

В голове у меня звучит хриплый голос Скарлетт, будто мелочь, звенящая в сушилке. Она рассказывала мне об ужасах, криках, мольбах о пощаде, которые не умолкают за этими стенами. Но больше, чем крики, её пугало другое: почти все, кто работал в этом здании, казались равнодушными к той боли, которую причиняли. Она описывала пустоту в их глазах как одностороннее зеркало — ты не видишь сущность зла, смотрящую на тебя, но чувствуешь её, наслаждающуюся пытками, гордящуюся ими.

От одной мысли о встрече с такими людьми у меня сводит живот.

Лес редеет, деревья остаются всё дальше позади, словно залысины на голове. Свод листвы над дорогой рассеивается, и небо являет своё опухшее лицо, покрытое клубящимися дымчатыми тучами. Наша повозка движется по дороге в Город Люстр, а я прислоняюсь к окну, закрываю глаза на этот новый мир и отдыхаю перед предстоящим собеседованием.

— Мы приехали, — будит меня возница. Я протираю глаза и прижимаю лоб к стеклу, чтобы разглядеть источник кошмаров Скарлетт.

Замок невелик и стоит у подножия Изумрудных гор.

Когда мы въезжаем на длинную, широкую гравийную аллею, я рассматриваю его ближе: часовая башня, несколько дымоходов, высокие эркерные окна, затянутые изнутри шторами. Восточное и западное крыло придают ему вид роскошного поместья. У входа — двойная лестница, ведущая к дверям, и на её ступенях, выпрямив плечи и подняв подбородки, стоят четыре или пять женщин в одинаковых тёмно-синих платьях до колен. Над ними, в дверном проёме, возвышается мужчина в чёрном костюме. Все они смотрят на мою повозку — неотрывно, без тени смущения, и от этого взгляда у меня ёкает сердце.

По обеим сторонам дороги — густая зелёная изгородь. Изумрудные туи, словно солдаты, затаившиеся на лужайке. Утренняя роса сверкает, когда солнце пробивается сквозь щели в стенах маленького замка.

Я не уверена, хватит ли мне духа начать. Не уверена, что во мне есть та же стойкость, что была у сестры. Я даже не позволила себе оплакать смерть Скарлетт — и вряд ли когда-нибудь позволю. Но я помню один из наших последних разговоров.

В ночь перед гибелью мы сидели на её кровати, скрестив ноги. Она расчёсывала свои длинные прямые волосы и впервые за все годы после воссоединения (нам было по пятнадцать) призналась в том, что долго скрывала — в своей горечи и боли.

Когда речь заходила о нашей матери, Вайолет Амброуз, она обычно изливала ненависть: «Она не имеет права называться матерью. Если я ещё раз увижу Вайолет, я убью её. Как мать могла позволять мужчинам трогать свою дочь? Как она могла слушать мои крики и брать деньги за мои страдания?» Но в ту ночь Скарлетт не кричала и не плакала. Она печально посмотрела на меня и сказала: «Она была моей матерью, Скай. Моей матерью… А я всего лишь хотела, чтобы она любила меня. Она заставила меня чувствовать себя недостойной любви. И за это… я ненавижу не её. Я ненавижу себя».

Той ночью Скарлетт сжала мои руки в своих и прошептала:

«Теперь только мы с тобой. Обещай, что никогда не оставишь меня».

А на следующую ночь её золотые кудри и худые длинные ноги сгорели в огне. Ей было девятнадцать.

Я знаю, что есть только один способ никогда не оставлять её — как мы и обещали. И несмотря на страх перед этим склепом живых трупов и злыми людьми, медленно убивающими их, у меня нет выбора. Я стираю с лица тревогу и выхожу из повозки.

Это моё обещание.