Ход короля

Скарлетт любила говорить, что у мужчин в голове только одна цель — продолжение рода. Никакой романтики. Никакой страсти. Никакой чистой любви. Всё это спектакль, театральное представление, чтобы заставить нас раздвинуть ноги.

Именно поэтому она выбрала отношения с женщинами. А когда возвращалась домой — разваливалась на части. Кружилась в собственном уродливом хаосе, как балерина в сломанной шкатулке. Сидела в ванной часами, скребя кожу до крови.

И именно поэтому мне не хочется возвращаться домой сегодня. А вдруг у Аурика появился новый мотив? Он сказал, что хочет только дружбы. Потерял невесту и не смотрит на меня в таком ключе. Но если это правда, почему Мастен был уверен, что это ухаживания?

— Мне нужно присутствовать на демонстрации нового метода лечения сегодня днём, — вздыхаю я, обращаясь к Дессину. — Но перед этим, думаю, нам стоит обсудить подсказки, которые ты хотел, чтобы я нашла в башне.

Достаю из кармана письмо к Кожаному Человеку и деревянное крестильное колье, протягивая их ему.

— А что заставляет тебя думать, что это были те самые подсказки? — Он даже не смотрит на мои руки, не рассматривает находки. Просто окидывает комнату равнодушным взглядом.

— Там были мои инициалы… Выгравированные на книжной полке, где я их нашла.

Он кивает, проводя рукой по волосам.

— Скайленна Винтер Эмброуз. Но S.W.A. могло означать что угодно. — Я опускаю руки на колени. — Я единственная живая, кто знает моё второе имя. — Мну край письма пальцами. — Как ты получил эту информацию?

— Ну, теперь нас двое. — Он бросает на меня боковой взгляд, сопровождая его усмешкой.

— Автор письма — София, да? — Его мать. Я предположила это только потому, что почерк казался женским. Решила добавить имя, которое он дал мне в башне, в состоянии ярости. Пусть почувствует, каково это, когда тебе бросают загадки.

Но ему не кажется это забавным. Его взгляд становится жёстким, тяжёлым от удивления.

— Какая ты догадливая.

Я пожимаю плечами.

— Но я не могу понять, кто такой Кожаный Человек.

— А колье?

Это деревянный крест. Его? Принадлежал кому-то близкому? Значит ли это, что у него есть религиозные убеждения?

Я снова пожимаю плечами.

Уголки его губ слегка приподнимаются, но не настолько, чтобы я поняла, смеюсь ли я его или нет. Тишина снова заполняет комнату, мечется от стены к стене, не зная, куда деться. Я раздражённо вздыхаю.

— Дессин, — хватаю его за бицепс, слабо трясу. Его глаза резко открываются, когда моя рука касается его руки. Он смотрит. А я не отстраняюсь.

Почти до смерти напугав меня, он мягко перебрасывает мои длинные волосы на правое плечо, и по моей шее и коже головы пробегают мурашки.

Его пальцы скользят по задней части шеи, по длинному изогнутому шраму, похожему на петлю буквы «Y» под линией волос. По тому самому месту, куда мой отец ударил деревянной дубинкой, разрушая мои воспоминания, оставляя дыры, которые гноятся и разлагаются. Я никогда не трогаю это место — будто признание его существования выпустит ещё больше воспоминаний из моего черепа.

Но Дессин не колеблется. Он смотрит на свою руку, будто исследует исторический артефакт.

— Что… что ты делаешь? — запинаюсь я.

— Он знает о твоих шрамах? — спрашивает он, бросая взгляд на мои глаза, прикованные к нему, неподвижные, почти не моргающие.

Я медлю с ответом. Покалывание там, где его тёплые пальцы касаются моей кожи, опьяняет. Я не должна так чувствовать. Почему я так реагирую?

— Нет, — выдыхаю я. Мне даже не нужно спрашивать, о ком он. По неизвестным причинам, у него одержимость Ауриком.

— Он никогда не видел ожогов на твоих лодыжках и ногах? — Его взгляд опускается на мою правую ногу, изящно скрещенную с левой.

Я хватаю его руку, всё ещё лежащую на моей шее, и крепко сжимаю запястье.

— Ты никогда не видел мои ноги, и я никогда не говорила тебе об ожогах. — Раздражение нарастает во мне, превращаясь в высокочастотный визг в костях. Это личное. Это тайна. Как он может говорить о том, чего не понимает? Аурик даже не замечал.

Щёки пылают, и мне хочется закричать ему в лицо:

Ты знаешь, как я получила эти ожоги? Говори, если знаешь! Расскажи мне об ужасе, который пришёл, когда пламя впилось в меня!

Но в его взгляде нет слабости.

— Хватит мной манипулировать! — вскакиваю я, руки напряжены по швам. — Это ещё одна форма контроля, да? Ты влезаешь ко мне в голову. Дразнишь тем, что знаешь, и я ненавижу это!

— Я не манипулирую тобой, — рычит он, медленно поднимаясь, как лев, пробуждающийся от сна.

Я швыряю письмо и колье на его кровать.

— Тогда что это значит? И откуда ты знаешь такие интимные подробности моей жизни?

— Я не могу тебе этого сказать.

— Конечно, не можешь. — Сжимаю воздух между нами, будто это его голова. — Потому что ты не мой друг. Друзья не играют в такие игры.

Он делает шаг вперёд, слегка наклоняя голову, будто предупреждая: осторожнее со словами.

— А откуда тебе знать, как ведут себя друзья? Два самых близких тебе человека издевались над тобой! — Его голос — как глухой гул из центра земли, одновременно рычание льва. И он пронзает моё сердце, резко и быстро, как игла, протягивающая нить.

Я отступаю к двери, слёзы жгут ткани за глазами.

Ты прав. У меня никогда не было настоящего друга, Дессин. Откуда мне знать?

Как жалко я, наверное, выгляжу в его глазах. Вдруг в морщинах его лба появляется сожаление, он делает шаг вперёд, тянется ко мне с жалостью — и этого достаточно, чтобы я ушла, выскользнув из его комнаты, как призрак, блуждающий по этим стенам.

Одинокая девочка, которая никогда не знала настоящей дружбы.

Та, что принимает насилие вместо добрых слов.

Та, что собирает унизительные замечания вместо объятий.

Ты ведь меня уже разгадал, да, Дессин?