Исход 23:20

После знакомства с Ауриком всё, чего я хотела, — это бродить по лесу в одиночестве. Осмыслить смерть сестры. Горевать. Страдать. Купаться в своём отчаянии без свидетелей.

Но был один момент, который вырвал меня из этого оцепенения.

Лес неподвижен, укутан ночью и снегом — спящий океан перед штормом. Я присела на корточки, обхватив колени руками. В кармане пальцы наткнулись на маленькую коробочку — шершавую, картонную. Спички.

Щелчок.

Как будто кто-то наступил на сухую ветку.

Я чиркаю спичкой.

— Аурик? — зову я.

Ещё один хруст. На этот раз звук чёткий — слева, за деревьями, и он близко.

Животные. Большие.

Пламя добирается до моих пальцев, я вскрикиваю и роняю спичку. Она шипит, падая в снег.

Достаю следующую. Маленький огонёк вспыхивает, переходя из синего в ярко-жёлтый.

И тут — рычание.

Не совсем рычание. Скорее, мерзкий звук, будто что-то втягивает воздух через зубы и ноздри.

Я отпрыгиваю назад, спотыкаюсь о корень. Рычание перерастает в горловой булькающий звук, затем — в шипение.

Несколько шипений.

Шипение превращается в визг. Пронзительный, как будто крысу жарят заживо.

И оно приближается.

Я поднимаю огонёк и вижу, как из-за дерева выходит серое существо. Сгорбленное, с длинными руками, почти касающимися земли.

Серое — это не мех.

Это кожа.

Голая, сухая, как пергамент. Глаза белые, будто слёзы из молока. Пасть — нечто среднее между мордой и человеческим ртом. Конечности длинные, тонкие, растопыренные, как у паука.

Ночной бродяга.

Я задыхаюсь. Из его пасти капает свежая кровь — значит, где-то рядом труп животного.

Я начинаю ползти назад, пальцы немеют в снегу. Дышу тихо, тихо, как учил отец.

Ночные бродяги — высокоинтеллектуальные существа. У них нет меха, но они выживают в холоде, питаясь кровью и органами других животных. Они рождаются слепыми, но их длинные руки и ноги позволяют им карабкаться и догонять добычу. Их чутьё обострено: они чуют кровь, как акулы, за мили. И, что страшнее, слышат падение листа с такого же расстояния.

В детстве мне запрещали уходить далеко в лес. Особенно с открытой раной. Особенно зимой.

Я опускаю взгляд и понимаю: у меня месячные. Тёплая кровь медленно стекает по внутренней стороне бедра.

Он чувствует меня.

Я не убегу. Даже газель не убежит.

Решаю замереть. Он ещё не напал. Его ноздри раздуваются — он сбит с толку: запах есть, а звука нет.

Я рискую остаться неподвижной, дышу в ладонь.

Сердце колотится, как дикий зверь в клетке.

Бродяга фыркает, будто в раздражении, издаёт пронзительный шип.

Решает, что здесь никого нет, и уходит.

Его походка почти человеческая.

Мурашки бегут по коже, как плотоядная инфекция.

Жди. Не двигайся, пока шипение не стихнет.

Я вскакиваю и бросаюсь к огоньку дома — такому далёкому, что вряд ли я успею добежать.

Но я бегу.

За спиной — визг.

Ледяной рёв зимы.

Шаги, от которых дрожит земля.

Холод сдирает кожу с костяшек.

Порыв ветра касается затылка — дыхание хищника.

Дом становится ближе, детали чётче.

И тут удар — сильнее лошадиного пинка.

Меня швыряет в дерево.

Рёбра будто сломаны. Я соскальзываю по коре, не в силах вдохнуть.

Падаю между корнями, торчащими из чёрной земли.

Боже, я умру...

Воздух врывается в лёгкие как раз вовремя, чтобы я закричала, когда он прижимает меня к земле своими узловатыми лапами.

Я дёргаюсь, извиваюсь.

Белые глаза изучают меня, расширенные от голода и адреналина.

Ещё один визг. Слюна брызгает из уголков пасти.

Клич победы.

Я, наверное, легче добычи, на которую он обычно охотится.

Длинный жёлтый коготь медленно проводит по моему животу — почти хирургически точно.

Я ору.

Мой голос режет лес, как мачете — масло.

Он засовывает окровавленные когти в пасть, закрывает глаза и мычит от удовольствия.

Я смотрю в ужасе, суставы одеревенели.

Я умру вот так.

Кровь приливает к шее и ушам, бурля, как морские волны.

И тут чёрная масса — будто клубок дыма — врезается в бродягу с силой поезда.

Я визжу от неожиданности, вес с моей груди исчезает.

Это зверь.

Чёрный зверь рвёт бродягу на части.

— Боже… — выдыхаю я.

Глаза зверя вспыхивают, встречаясь с моими — корично-рыжие.

Теперь я вижу детали: волк.

Огромный чёрный волк.

Но рыжие отметины на лапах, груди, надбровьях…

Ротвейлен.

Они весят 200–250 килограммов.

Прекрасные существа.

Но их никто не видел.

Не с момента первых поселений.

Агрономы возле нашего дома рассказывали истории об истреблении ротвейленов. Говорили, их призраки до сих пор бродят в дубовых лесах.

Их были сотни.

Целая стая на вершине пищевой цепи.

Чтобы первые поселенцы смогли добраться до центра континента, им пришлось уничтожить их всех.

Я не знала, что вообще что-то может одолеть ночного бродягу.

Волк рычит на меня между укусами — низко, громово.

Приказ.

Уходи. Сейчас же.

Я замираю на мгновение, наполовину парализованная.

Затем вскакиваю, прижимая руку к порезу на животе, и бегу к дому.

Передняя дверь распахнута.

Аурик дома.

Но прежде чем я делаю шаг — он уже передо мной.

С арбалетом, направленным на массу чёрной шерсти и кровавых лоскутов.

— Нет! — я бросаюсь к нему, сбивая оружие.

Успеваю увидеть, как волк бросается в бегство, перепрыгивая через изуродованное тело бродяги.

Аурик смотрит на меня, потом на труп.

— Что за чёрт?!

Я провожаю взглядом чёрного волка, несущегося по снегу, едва касаясь земли.

Спасибо.

Вздыхаю с облегчением, чувствуя, как жжёт порез.

— Скай? Какого чёрта?! — Аурик хватает меня за плечи. — У меня был идеальный выстрел!

Я убираю руку с живота. Ладонь и пальцы в крови.

— Ай… — морщусь.

Но когда он видит, что порез неглубокий, его раздражение сменяется беспокойством.

И я не могу сдержать улыбку.

Широкую, пропитанную адреналином.

Он откидывает голову, ещё больше запутавшись.

— Ты… в шоке?

Пожимаю плечами, разводя руками.

— Я чувствую… не знаю… просто…

Он улыбается в ответ, кивая.

— Живой.

Прежде чем я успела войти в лечебницу, чтобы встретиться с последствиями побега Дессина, Иуда остановил меня на ступенях.

Он беспокоился, что я пережила травму — что стану как Серн.

Он не назвал её имени, но я знала, о ком он думал.

Мой позвоночник цел, но кто знает, не повредил ли Дессин что-то ещё?

Возможно, да.

Этими фигурками.

— Я хочу, чтобы тебя осмотрели. Знаю специалиста по травмам от лечебницы.

Он сказал, что совет хочет поговорить со мной о происшествии.

Но сначала он должен убедиться, что я действительно невредима.

Теперь я у дома Иуды.

Тот самый «специалист» ждёт меня здесь. Готова разобрать меня по кусочкам.

Дверь открывается, и передо мной возникает женщина с гибким, змееподобным силуэтом.

Пышные алые волосы, острый нос, чёрное вечернее платье.

— Проходите, мисс Эмброз. — Её голос мягче вина и заката над океаном. Низкий, с чувственным оттенком.

Я вхожу в просторную гостиную с кирпичными стенами и антикварными картинами.

Свечной воск стекает по подсвечникам — единственным источникам света.

На круглом столе — газовая лампа и ваза с розовыми тюльпанами.

— Устраивайтесь поудобнее, — она указывает на бархатный диван.

Я сажусь, поправляя платье, как приличная девушка. В комнате пахнет пылью и женскими духами.

— Вино? — она наливает себе бокал.

Её пальцы длинные, изящные. Кожа — фарфоровая, безупречная.

Ей на вид лет двадцать пять.

Глаза цвета лесного ореха смотрят на меня.

— О… — я возвращаюсь в реальность. — Нет, спасибо. Можно узнать ваше имя?

— Линн. — Она отставляет бутылку. — Вы стали главной темой для разговоров в городе.

Я киваю. Её голос мог бы усыпить меня — мягкий, как арфа летними вечерами.

— Иуда беспокоится о возможных травмах после инцидента.

— Он ваш муж?

Она давится вином.

— Нет. Старый друг. Как брат. — Вытирает губы салфеткой. — Я живу уединённо, но помогаю в таких случаях. Скажите… У вас уже были травмы до этого?

Мне хочется засмеяться.

Отец. Сестра. Мать.

— Были.

— Этот случай был страшнее?

— Менее.

Она поднимает брови.

Ой. Кажется, это был неправильный ответ.

— Эти травмы… Они были физическими или эмоциональными?

— И те, и другие.

Она делает паузу, потягивает вино.

— Иногда для исцеления нужна встреча с тем, кто причинил боль. Есть ли способ связаться с этими людьми?

Какое это имеет отношение к Дессину?

— Нет. — Одно слово. — Они все мертвы.

Тишина.

Её брови сдвигаются.

— Тот пациент… Он причинил вам физический или эмоциональный вред?

— Нет. Он был джентльменом.

Его руки подхватили меня, когда я падала с лестницы.

Он заставил меня сжать его ладони, когда я задыхалась от паники.

Он был… добр.

— Вас мучают кошмары или навязчивые мысли о случившемся?

Она выискивает хотя бы намёк на повреждённую психику.

Но мне нечего сказать.

— Единственные кошмары — из детства. Ничего не изменилось.

— Но вас взяли в заложницы. Разве это не вызывает страха?

Она откидывается в кресле, искренне озадаченная.

— Звучит безумно, но я не думаю, что была в опасности. Член совета Мартин собирался ударить меня, думая, что я виновата в побеге. А пациент остановил его.

— Как вы думаете, почему он помог вам, а потом приставил нож к горлу?

Линн вертит в пальцах кулон.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, он пытался вытащить меня из неприятностей. Если я жертва, значит, я не виновата.

Она задаёт ещё несколько вопросов, прежде чем убедиться, что я в порядке.

Внутри и снаружи.

После вежливых разговоров, где голоса становятся выше, а позы — неудобными, она говорит:

— Я хотела бы увидеться снова.

Я вежливо киваю.

Но «снова» значит, что она хочет мои травмы.

А они мои.

Так и останется.