Я пыталась игнорировать это, но запах разбудил меня. Никто не выпускал меня из клетки, чтобы я могла справить нужду. Я… лежу в собственных экскрементах, в своих жалких выделениях, в напоминании о том, что я, по сути, всё ещё жива.

Их немного, потому что мне нечем питаться и нечего выделять, но достаточно, чтобы жечь ноздри и оставлять мягкие язвы на моей спине. Каждый раз, просыпаясь, я молю Бога, чтобы открыла глаза и увидела солнце, почувствовала ветер на щеках. Молю, чтобы Дессин наконец пришёл.

Но, к стыду своему, я не хочу, чтобы он видел меня такой. Мои волосы спутались, как голубиное гнездо, а гигиена недалеко ушла от больной крысы. Неужели прошли уже недели? Я не помню. Когда не видишь восхода солнца, когда луна остужает небо, невозможно считать минуты, которые держат тебя в плену.

Время — не мой друг.

Меня уже не волнует побег. Я просто хочу глоток воды. Просто хочу поговорить с кем-то. Полежать в тёплой ванне. Расчесать волосы. Откусить кусочек хлеба. Хочу, чтобы следующий мой вдох был чистым, без токсичного запаха мочи.

Но, возможно, это конец. Здесь я и умру. Они явно бросили меня в этой комнате. Теперь мне уже не выбраться. Они заперли меня и ждут, пока я умру от голода или инфекции. Обезвоживание тоже вполне вероятно. Когда я представляю смерть — взгляд в свет, медленное уплывание… это не самое страшное. На самом деле, дайте мне ещё несколько часов, и я, возможно, буду умолять о ней. Разве это не слабость — говорить такое? Я буду умолять о смерти. Я буду умолять Бога забрать меня домой, чтобы сбросить это отвратительное обличье, это тяжёлое, грязное тело с рубцами, язвами и синяками.

Мне больше не придётся просыпаться от холода. Не придётся менять позу в затвердевших экскрементах. Я расправлю крылья и улечу. Я буду наблюдать за Дессином и друзьями, стану их ангелом-воином, который будет сражаться за них по ту сторону.

Это будет прекрасно.

Ослепительно белый огонь пылает повсюду. Он проникает сквозь щёлки моих век, просачивается сквозь ресницы, заставляя глаза слезиться и гореть.

— Ты воняешь, девчонка. Я бы дышала ртом, но тогда почувствовала бы вкус.

Абсент. Абсент! Человек! Свет! Боже мой! Я снова вижу?

Я изо всех сил открываю глаза, заставляя их привыкнуть к болезненному свету. Когда зрение проясняется, я понимаю, что свет не белый — это мягкое сияние люстры над моей головой. Золотые кристаллы сверкают, свисая с газовых рожков, золотые арки. Я осматриваюсь — маленькое пространство, стены из красного дерева, резные узоры на карнизах. Вижу раковину и маленькое треснувшее зеркало. Мои руки сжимают поверхность, на которой лежат — это подлокотник. И есть колёса. Кажется, я в инвалидной коляске. Я смотрю направо и вижу Абсент, склонившуюся над медной ванной, пускающую воду из старого потускневшего крана.

— Даже не думай что-то пытаться. Я могла оставить тебя гнить в твоей вони ещё несколько дней. Но запах затуманил зеркала в коридорах.

Она проверяет температуру воды рукой. Её голос сильный, но старый, с дрожащими нотами.

— Я не буду, — говорю я. Хрипло. Сипло. Грубо.

— Потому что я бы забила тебя до смерти, если бы ты попробовала, — добавляет она. Я верю ей.

Абсент становится передо мной и снимает мою рубашку. Я сижу в коляске совершенно голая, дрожа от холода, ожидая тёплой воды. Впервые за… дни, наверное… дофамин проникает в мой мозг, покалывая за глазами, разливаясь в груди. Этого почти достаточно, чтобы на моём лице появилась улыбка.

Ванна. Она поднимет мурашки по моей шее до босых ног. Я буду лежать там с закрытыми глазами столько, сколько она позволит. Я проигнорирую урчание желудка и ватный язык, прилипший к нёбу. Я буду плыть, напевать, расслабляться, и когда она не будет смотреть… я не упущу возможности выпить её. Мне плевать, если в ней будет моя грязь. Я умру без капли воды.

Своими костлявыми руками Абсент поднимает меня из кресла. Её седые, вьющиеся волосы скользят под моим подбородком, и я ловлю лёгкий запах — лакрицы и плесени. Но кто я такая, чтобы судить о чьём-то зловонии? Она кряхтит и шипит, когда её дряблая кожа касается моих отвратительных ног. С одним рывком и сжатым стоном она швыряет меня в ванну.

Я молчу, прежде чем закричать. Моё тело пронзает во всех направлениях. Крошечные надрезы, острые ощущения сдирают кожу с костей, и я мгновенно просыпаюсь.

— Холоднаяяяя! — вою я, закидывая руки над головой, чтобы ухватиться за края ванны. Бьюсь. Барахтаюсь, как хвост дельфина в трюке. Помогите!

— Ты обрызгала меня! Ты мерзкая девчонка! Ты тупая, уродливая девчонка! — Абсент плюёт на пол рядом со мной. Она не теряет времени, бросаясь ко мне с другой стороны коляски.

Я сначала вижу её костяшку мизинца, прежде чем кулак пролетает по моей скуле. Удар боли пронзает под кожу, пульсирует, как сердце, перекачивая кровь в раненое место, прежде чем я осознаю наказание за содеянное.

Но между ударами нет пауз. Нет времени перевести дыхание. Ещё один удар в челюсть, чуть левее подбородка. Моя голова ударяется о медный край ванны после третьего удара. Я не понимаю, куда она бьёт дальше — всё моё лицо кричит от боли. Она ломает мне кости? Она избивает меня до смерти? Я больше не чувствую холода воды. Моя кожа полностью онемела. Но мои скулы наполняются острыми ударами, будто в них вбивают ледоруб.

Между следующим ударом я успеваю выдохнуть воздух, задержанный в лёгких, и закричать так, будто это последний раз, когда я могу использовать голос.

— Хватит, старуха!

Её кулак замирает в воздухе, в сантиметре от моего носа. Она оставляет его там, скрипя зубами, тяжело дыша. Я облизываю губы и чувствую вкус ржавого металла — своей крови. Мой взгляд падает на холодную воду, и, как капли чернил, алая кровь растекается вокруг моего тела, как зловещее облако. Как смывка кистей.

— Ты меня слышала? Я сказал, хватит!

Абсент хрипит и закатывает свои выцветшие голубые глаза.

— Слышала, — бормочет она, наклоняясь ко мне, нос к носу. — Ещё одна выходка, и я не остановлюсь. Даже если он будет ломать дверь.

Я опускаю голову, не в силах поднять её снова. Тёплая кровь стекает по подбородку и шее.

Кап. Кап. Кап.

Абсент берёт кусок мыла и жёлтую губку. Окунает их в воду и трёт друг о друга, взбивая пену. В её прикосновениях нет нежности, хотя это не удивляет. Эти узловатые, жёсткие руки работают, будто скребут пригоревшую сковороду.

Я не вздрагиваю от её грубых движений, не ёрзаю, когда она яростно моет мою грудь. Я склоняю голову в агонии, наблюдая, как капли крови пропитывают воду, окрашивая блестящие мыльные пузыри. Моё дыхание тихое, поверхностное — я боюсь разозлить Абсент самим фактом своего существования.

— К тебе в клетку кто-нибудь наведывался? — Голос Абсент пропитан жестоким любопытством.

Я поднимаю глаза, чтобы взглянуть на нее. Она бросает на меня косой взгляд и усмехается, демонстрируя острый кривой зуб.

— В темноте разум выдумывает чудовищ. — Хриплый, булькающий смешок. — Привыкай, девчонка.

Она переворачивает меня на правый бок и скребёт губкой по язвам. Я вздрагиваю, прижимаясь головой к краю ванны.

— Только не ори и не буди нас, когда твой разум начнёт пожирать себя. Тьма сводит всех с ума.

Я стараюсь не дрожать от её предупреждения. Всё становится только хуже. Как я переживу это? Я сойду с ума раньше, чем снова увижу друзей. Если вообще увижу.

Я совершаю ошибку, морщась, когда Абсент скребёт мои интимные места до красноты. Она бьёт меня окровавленной рукой по лицу, и брызги крови падают на пол.

— Чтоб тебя, девчонка. Это мне потом убирать.

Она берёт меня за подбородок и той же губкой смывает кровь с моего лица. Я задерживаю дыхание и закрываю глаза, изо всех сил стараясь не застонать от её звериного прикосновения. Она нежна, как разъярённый рой пчёл.

Она выливает на меня ковш ледяной воды, чтобы смыть мыло, затем берёт стопку белых полотенец. Абсент изучает моё голое тело с поднятой бровью и презрительным взглядом.

— Можешь встать?

Я выдыхаю дрожащим голосом:

— Думаю, да.

Боже, надеюсь. Если упаду, ты снова меня изобьёшь.

Она кивает и протягивает руку — узловатые суставы, серая кожа, синие вены под прозрачной плёнкой. Я протягиваю руку из ванны и позволяю ей поддержать мой вес, когда я изо всех сил пытаюсь подняться. Задача была бы сложной даже без воды, тянущей меня вниз, как якорь. Мои ноги дрожат, а позвоночник, кажется, заменили спагетти. Каждый сустав, каждая связка, каждая мышца горят, когда я пытаюсь устоять. Но я знаю: если поддамся слабости и рухну обратно в ванну, это лишь сподвигнет её выполнить обещание. Она забьёт меня до смерти.

Когда я наконец встаю, вода потоками стекает с моего тела, будто поднятый со дна океана корабль. Абсент проводит полотенцем по моей мокрой коже, ожидая болезненной реакции. Я сохраняю лицо каменным, не позволяя себе даже дрогнуть глазом, когда она проходит по язвам, груди, избитому лицу.

После того как я высушена насколько возможно, она надевает на меня белую рубашку. Я протягиваю руки и позволяю ей натянуть её через голову. Капли крови пропитывают белоснежную ткань у горловины.

— Садись, — приказывает она.

Я плюхаюсь в коляску, замечая, что капельница всё ещё подключена к руке.

Абсент останавливает коляску и замолкает.

— Тебя когда-нибудь трогал мужчина, девчонка?

Я бы сказала «да», но что, если она назовёт меня шлюхой? Что, если снова изобьёт за то, что позволила мужчине прикасаться к себе вне брака?

— Нет, мэм, — бормочу я. Безопасный ответ.

Она ничего не говорит. Коляска снова двигается, и я опускаю голову, позволяя крови стекать по горлу, капать с носа, просачиваться сквозь губы. Надеюсь, я снова усну, закрою глаза и погружусь в свой разум.

Она открывает деревянную дверь и возвращает меня в тюрьму. И вот она — клетка, металлический стол, колени в углу.

Привет, Альбатрос.

Как и велено, я заползаю обратно в клетку и устраиваюсь лечь. Абсент ставит коляску в дальний угол комнаты, затем что-то тихо передвигает по поверхности. Открывает и закрывает дверь.

— На. — Она просовывает руку в правую сторону моей клетки, над моей головой. В её ладони — кусок сырого мяса размером со степлер. Красное, сочное, даже немного кровавое. — Съешь, пока я сама не проголодалась.

Я нерешительно беру его из её руки. В обычной ситуации я бы никогда не стала есть это. Кейн всегда готовил мне мясо перед едой. Я даже не смотрела, как он отделяет его от кости. Но с моим ссохшимся желудком, дрожащими конечностями и слабым пульсом… я могу умереть. А этот толстый кусок выглядит так, будто полон белка. Мне сейчас очень нужен белок.

Я снова смотрю на неё, вопросительно, ожидая последнего невербального разрешения съесть это. Она поднимает брови и кивает.

Ни секунды не теряю. Я запихиваю мясо в рот, не обращая внимания на сырой вкус, на кровь и сок, стекающие по подбородку. Бездумно жую, жую, жую. О, это так вкусно. Это божественно. О, я так счастлива. Спасибо, Абсент. Ты спасла мне жизнь.

Металлическая кружка появляется между прутьями клетки. Я снова смотрю на неё, проглатывая последний кусок мяса. Она снова кивает.

Это всего лишь немного воды. Но, Боже мой, ЭТО ВОДА!

Я хочу сказать «спасибо». Хочу сказать, что это сделало меня счастливой. Но всё, на что способны моё тело и разум, — это жадно проглотить эту лужу воды. Она смягчает шершавость языка, успокаивает внутреннюю сторону щёк… но я хочу ещё.

Я не попрошу. Нет, ни за что. Это может отбить у неё желание приносить мне что-либо в будущем. Или даже подтолкнуть к продолжению насильственного кормления.

— И как ты выражаешь благодарность, девчонка?

Я судорожно хватаюсь за прутья и напеваю свою благодарность:

— Спасибо, Абсент! Большое спасибо! Спасибо!

Самодовольная ухмылка разглаживает морщины вокруг её рта.

— Вот так, девчонка. Очень хорошо.