Перед нами стоит мужчина, сложенный как медведь, с длинной медной косой и огромными карими глазами. Он одет в несколько слоёв звериных шкур, ремни с оружием и толстые тёмные меха.

Рядом с ним — стая белых волков. Их лапы хрустят по снегу тихо, осторожно, будто один неверный шаг может развязать войну.

Дессин бросается ко мне, его сильная, окровавленная рука сжимает моё плечо, давая понять — он здесь. Я в безопасности от этого незнакомца. Но волки окружили нас, и я не могу понять, нападут ли они.

Но рядом с нами сидит что-то высокое и невозмутимое, с чёрной шерстью, припорошенной снегом и кровью.

Дайшек.

Он не атакует. Он спокоен. Не чувствует угрозы.

— Подожди, — тороплю я Дессина. — Смотри! — Тычу в сторону Дайшека, который сидит и смотрит на этого звероподобного мужчину без капли агрессии.

Такая же реакция, как у него была на Руну. Он не причинил ей вреда.

— Он не нападает… — бормочу я. — Значит ли это…

— Это значит, он знает, что мы — Штормоведы, — отвечает человек-медведь. Его голос хриплый, мужественный, с грубым северным акцентом.

— Колония из Северного Сафиринового Леса. — Дессин делает вдох. — Волки с вами?

Как мотыльки на пламя, волки собираются вокруг Дайшека — на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы показать, что не причинят нам вреда.

— Они часть нашей колонии, да.

Дессин помогает мне встать, но, поднимаясь, я вспоминаю, что он всё ещё в крови. Не подумают ли они, что это мы убили этих людей? Что мы вырезали деревню?

— Жаль, что мы не смогли сражаться рядом с вами втроём. Для моего народа это было бы великой честью.

Я фыркаю.

— Я не сражалась. Но уверена, эти двое были бы рады вашей компании. — Киваю на Дессина и Дайшека.

Человек-медведь поднимает подбородок, будто не понимает. Его огромные карие глаза скользят по моему телу и возвращаются к лицу.

— Ты пока не сражаешься, — заявляет он, будто что-то осознаёт.

Что я только что сказала.

Медведь кивает, оглядывая разбросанные по деревне трупы. Тела, висящие на деревьях, как украшения.

— Мы похороним жертв и сожжём демонов. Будете нашими гостями в Цитадели Штормоведов сегодня?

Шоколадные глаза Дессина перебегают между мужчинами и женщинами в звериных шкурах, снимающими тела с деревьев.

— Меня зовут Гарантиан. Вы можете нам доверять.

Дессин обдумывает это.

— Я никому не доверяю, — говорит он, внимание всё ещё разделено между волками, членами колонии и Гарантианом. — Но мы примем ваше предложение о ночлеге.

Гарантиан и его стая ведут нас через густой снег и пушистые сосны.

Дайшек не отходит от меня ни на шаг, явно выбрав защищать слабое звено. Время от времени наклоняется к моей лодыжке, чтобы лизнуть перевязанную рану.

— Он больше, чем описывали легенды, — говорит Гарантиан. Его голос похож на скрежет лопаты по тротуару или на грохот колёс повозки по гравию.

Дессин остался где-то позади. Теперь Гарантиана изучает Кейн.

— Я видел стаю в детстве. Они не были такими крупными. Но даже тогда ни один зверь не мог сравниться с ними. Нам любили рассказывать о них страшные истории.

Он продолжает пытаться завязать беседу, но Кейн не поддерживает разговоры.

— Какая твоя любимая история? — спрашиваю я.

Для меня это не пустая болтовня. Мне хочется узнать больше о происхождении Дайшека.

Гарантиан хмыкает.

— Не знаю, насколько это правда. Мы слышали много историй о том, как стаи Роттвейленов контролировали численность популяции.

Мои брови взлетают.

— Что это значит?

— У животных. Не у людей. Около века назад здесь было нашествие ночных хищников. Они вырезали женщин во время месячных, раненых в боях мужчин, уничтожили несколько наших охотничьих отрядов. — Гарантиан наклоняется, чтобы погладить голубоглазого волка, идущего рядом. — Они почти истребили наших снежных эльфийских волков.

Каждый волк продолжает поглядывать на Дайшека. Но тот прилип ко мне, не обращая на них внимания.

— Их была целая армия. Несколько сотен. Голодные, скрюченные, уродливые твари. В конце концов, нам пришлось закрыть ворота цитадели, и они бы уморили нас голодом. Если бы не Роттвейлены. — Он кивает на Дайшека, улыбаясь. — Понадобилось всего двенадцать. Двенадцать. И они промчались по снегу, как адские гончие, посланные самим дьяволом, уничтожив несколько сотен ночных хищников. И, боже, как они сражались! Стратегично. Точно. Будто заранее спланировали поле битвы, каждый шаг, каждую атаку.

— После схваток он всегда оставлял меня без слов. Казалось, ему даже не нужна была грубая сила — только стратегия, — наконец откликается Кейн.

Звучит как кто-то ещё, кого я знаю.

— Да, они были силой. Продуманные. Единые. Они сражались не только за свою стаю, но и за наш народ.

Я с гордостью смотрю на Дайшека, почёсывая его за ушами.

— Ни за миллион лет мы не подумали бы, что вид, настолько превосходящий других, будет уничтожен одним ударом. Война алхимиков — для трусов, — рычит Гарантиан себе под нос.

Моё сердце замирает. Демехнеф уничтожил Роттвейленов химическим оружием.

Будто меня ударили по лицу или вонзили нож в спину.

Он потерял всё. Свою стаю. Свою семью. И теперь он — единственный в своём роде.

Навсегда.

— Это ужасно, — бормочу я.

— Да. Но знаешь, эти существа известны не только жестокостью. Есть другие мифы, которые могут оказаться правдой. — Мы терпеливо ждём, пока он продолжит. — Говорят, Роттвейлены чувствуют зов сородичей с другого конца света. Это телепатическая связь, чтобы прийти на помощь даже самому слабому члену стаи. — Гарантиан делает глоток из кожаной фляги. — Или что в пылу битвы самый сильный может достичь такой силы рёва, что враги глохнут.

Мы останавливаемся, глядя на пустое пространство перед нами. Ничего, кроме снега. Лишь деревья, окружающие белую пустошь.

— Но мой любимый миф — о боге-альфе. Сильнейшем из альф, способном пересечь грань между жизнью и смертью, чтобы спасти своих. Говорят, такое случалось лишь три раза за их историю. — Гарантиан пожимает плечами. — Уверен, Багровые Кресты могли бы рассказать точные истории, если бы ещё существовали.

Мы молчим, ожидая дальнейших указаний, куда идти, но также осмысливая силу легенд о сородичах Дайшека.

— У вас есть лекарь? Нам нужно обработать раны, — говорит Кейн.

Я забыла, что стрела задела его уже израненную руку. Моя рука инстинктивно тянется к его бицепсу, прикрывая открытую плоть.

Кейн смотрит на мою руку, затем поднимает густые ресницы. Удивлённая улыбка.

— Эй! — Гарантиан кричит Дайшеку, который принюхивается к кудрявому красному растению. — Один укус — и масло сафиринов свалит тебя с ног, зверюга!

Кейн прочищает горло.

— Лекарь?

— Есть. Присоединитесь к пиру после того, как вас перевяжут? — спрашивает Гарантиан.

Но мы всё ещё не двигаемся. И тон Гарантиана намекает, что мы уже пришли.

— Чего мы ждём? — поворачиваюсь к нему и замечаю, как он наблюдает за каждым моим движением с осторожностью.

Он почёсывает медную бороду.

— Ты не видишь?

Я качаю головой.

— Чего? — спрашивает Кейн.

Гарантиан сужает глаза.

— Нам говорили, что ты можешь… — но обрывает себя. — Закройте глаза. Оба.

— Нет, — говорит Кейн.

— Тогда моргните.

Мои глаза закрываются без раздумий. Моргаю. Веки вздрагивают.

И это происходит — игра света, мгновение безумия, когда я вижу каменную крепость, заполнившую пустошь.

Я вздрагиваю и хватаюсь за руку Кейна.

Но Кейн молчит. Он смотрит на величественную архитектуру, как смотрят на золотые врата рая.

Это не замок из детской сказки. Нет, это то место, где на пиках торчат человеческие головы, отпугивая незваных гостей. То, что переживёт чуму, огненную бурю, войну. То, что создано не для королей, а для выживания.

Башни, бойницы, требушеты и статуи мужчин и женщин, одетых как Гарантиан, окружают великие стены.

Он древний. Старше нашего замка в Делллиане. Старше Красных Дубов.

Деревянный подъёмный мост опускается.

— Я не понимаю, — говорю я Гарантиану.

Кейн остаётся совершенно безмолвным.

— Эта цитадель построена на гробницах павших снежных эльфов. Их сущность навеки защищает нас. Завеса, чтобы ваш народ не наткнулся на нас случайно.

Мне трудно это проглотить. Сила мёртвых эльфов заставила меня увидеть пустое поле, а затем — каменную крепость.

Но больше никто не говорит ни слова, пока нас ведут внутрь.

Несмотря на снег снаружи, внутри цитадели тепло и уютно.

Нас провели через древний величественный замок в главный зал, где уже ждал пир.

Кейн отодвигает для меня тёмно-вишнёвый деревянный стул. За столом мужчины, женщины и дети уплетают жареного поросёнка, горы картофельного пюре, тушёную морковь со спаржей и свежеиспечённый хлеб.

Тысячи свечей горят в зале. Свечи, стекающие по стенам. Свечи, свисающие с готических арок потолка. Свечи, расставленные вдоль длинного стола, за которым сидит не меньше пятидесяти человек.

Когда Кейн садится рядом со мной, я разворачиваю салфетку, кладу на колени и беру вилку с ножом.

Осматриваю еду перед собой.

Слишком много.

Я не могу съесть так много.

Начинаю отодвигать большую часть еды на одну сторону тарелки. Оставляю только три кусочка мяса, четыре ломтика моркови и три стебля спаржи.

Никакого картофеля. Картофель — это углеводы.

Люди наблюдают.

Вилки перестают стучать по тарелкам. Болтовня затихает. Тишина.

Даже Кейн поворачивается посмотреть, что я делаю.

— Тебе не нужно так делать здесь, — Гарантиан прочищает горло. — Не в нашем доме.

Я поднимаю на него взгляд, на его яркие карие глаза, на жалость, расползающуюся по лицу.

— Я ничего не делаю, — говорю я, щёки пылают.

Перестаньте смотреть на меня.

— Твоя еда, dashna, — говорит женщина справа от него. Её длинные каштановые волосы заплетены в косы. — Ты можешь съесть всё здесь.

Зал всё ещё смотрит на меня. Что они видят? Почему их волнует, что я ем?

Кейн использует вилку, чтобы вернуть мою еду обратно.

Он наклоняется к моему уху, так близко, что никто больше не слышит:

— Они больше не контролируют тебя, милая. Ешь, пока не насытишься.

Он прижимает губы к моему виску, задерживаясь на мгновение дольше, чем нужно.

Зал снова оживает. Лязг столовых приборов. Смех. Радость.

Слова Кейна заставляют меня хотеть плакать. Комок подкатывает к горлу. Жжение за веками, будто я сдерживаю море травмы.

— Спасибо, — шепчу я, прежде чем он отстраняется.

Это было так автоматично, когда я жила с Ауриком. Когда за мной наблюдали в психушке. Показывать миру, сколько во мне самообладания. Показывать любопытным глазам, что мне не нужна еда, чтобы выжить.

Смотрите, какая я сильная. Мне не нужно есть. Я могу жить на крохах. Я — женщина.

Но здесь всё иначе.

Штормоведы едят вместе. Женщины уплетают еду, будто она вот-вот закончится. А мужчины сияют, глядя на них.

Как люди могут быть такими разными? Как они могут жить на одном континенте и не разделять одни убеждения?

Кейн подталкивает мою тарелку костяшками пальцев, и я не сдерживаю голод.

Наклоняюсь над тарелкой и начинаю жадно есть без сожалений.

Это воодушевляет.

Это как выйти на солнце после цепей тьмы.

Как быть вытащенной со дна океана за мгновение до того, как захлебнёшься.

Горячий, насыщенный вкус жареного поросёнка взрывается во рту. Сочное мясо в кленовой глазури.

Я хочу петь. Я хочу танцевать.

Но вместо этого тёплые слёзы капают на тарелку.

Они давят изнутри, будто кто-то встряхнул газированную бутылку моей души.

Слёзы прорываются, свободно падая, не оставляя следов на щеках.

И звук оглушителен.

Кап. Кап. Кап.

Эхо в великом зале. Труба, возвещающая о моей душевной неустойчивости.

Я проглатываю мясо и засовываю в рот ложку картофельного пюре с розмарином.

Перестань плакать.

Но это непроизвольно. Сила, мощнее моего самообладания, как дикая лошадь, на которой я пытаюсь удержаться.

Тёплая рука сжимает мой затылок. Гладит вверх-вниз, показывая — он здесь. Он не отпустит.

И этот жест сжимает моё сердце стальными тисками.

Тихий всхлип вырывается из груди, из моего рта, полного еды.

И я даже не заметила, как зал снова замолк, пока пара тонких рук не обвила меня сзади.

Подбородок на моём плече. Мягкий материнский запах корицы и жареных каштанов.

— Вот так, dashna. Отпусти. Выпусти, малышка.

Её материнский голос успокаивает, как тёплое молоко, как сидение у камина зимней ночью.

И она крепко обнимает меня, её мягкие волосы касаются моей щеки.

Нежность, которой я никогда не получала от Вайолет.

Любовь, которую Скарлетт никогда не получала от нашей матери.

Рыдания вырываются из меня, ломая доспехи. Разрушая стены, которые я возвела, сохраняя храброе, непоколебимое лицо в дурдоме.

Рука Кейна теперь сжимает моё бедро, напоминая, что он никуда не денется.

— Я здесь, dashna. Я здесь, — успокаивает меня женщина.

В эту ночь великий зал наполнен моими рыданиями.

Моя агония вырывается с поводка, показывая Штормоведам мои израненные внутренности.

И клетка, в которой я была заперта, начинает открываться.

— Это было так стыдно, — признаюсь я Кейну.

Мы стоим спиной друг к другу, переодеваясь из зимней одежды.

Гарантиан проводил нас в нашу комнату после ужина, великодушно не упоминая мой срыв. Женщина, которая держала меня, пока я плакала, представилась как Асена. Жена Гарантиана, также известная как королева белых волков.

Она постелила нам дополнительные меховые покрывала, оставила ночную рубашку и горячий чайник у камина.

— Нет, не было. — Кейн снимает ботинки, бросая их в угол. — Я ждал, когда это наконец накроет тебя.

— Ждал?

— Этот город — яд, милая. Он оставил на тебе след. — Он поворачивается ко мне, когда я натягиваю ночнушку. — Даже когда тебя выпускают из клетки, часть тебя остаётся там. Всё ещё в ловушке. Всё ещё умоляет выпустить.

Я сглатываю.

— Ты так чувствуешь? Будто всё ещё в тринадцатой комнате?

Он задумывается. Поворачивается ко мне, опираясь на локоть, устраиваясь под слоями меха.

— Я никогда не был узником той комнаты. Дессин был. Некоторые другие видели её изнутри ненадолго, но это была тюрьма Дессина. Его травма.

— А твоя?

— Мои воспоминания, — признаётся он. — Мои сожаления. Моя вина.

Его левый кулак сжимается.

Я киваю, забираясь в постель рядом с ним. Мои глаза всё ещё опухшие и красные от рыданий, как у ребёнка, в столовой.

Все эти люди видели мой срыв.

И всё же они были так добры, так понимающи.

— Можно спросить кое-что? — выдыхает Кейн.

Я копирую его позу, опираясь на локоть, чтобы смотреть на него.

— Почему ты осталась с ним? Ты оставалась в том городе, ела как грызун, подчинялась приказам, как собака. Принимала мизогинию Аурика. — Он качает головой, будто пытаясь стряхнуть ярость от последних слов. — Ты могла сбежать.

Я могла. Но я дала обещание.

— Я не могла сказать Дессину правду, когда он спрашивал, потому что, узнай он её, он бы взбесился. — Вспоминаю его взгляд, когда он узнал, что Аурик ударил меня. — Если бы я ушла, я не смогла бы помочь ему или тебе. Если бы я ушла, я не смогла бы исполнить последнее желание Скарлетт. Без Аурика мне негде было жить. Я готова была терпеть любое насилие от него или кого угодно, лишь бы оставаться рядом с Дессином.

Плечи Кейна опускаются, будто правда оказалась тяжелее, чем он ожидал.

— Ты права. — Он выдыхает. — Дессин устроил бы ад.

— Теперь твоя очередь ответить на мой вопрос. Когда Дессин сражался с людьми Демехнефа в своей комнате, зачем ему было добивать того человека? Того, с серпом… он ударил его три раза ржавым ножом, хотя тот был уже мёртв.

Кейн поднимает брови и отводит взгляд, будто вопрос слишком сложен.

— Это компульсия. — Он пожимает плечами. — Этот серп забрал три жизни в день, когда он появился. А тот старый нож — последний подарок моего отца, чтобы защищаться. Ему просто нужно это делать, когда он видит это оружие.

Тошнота обволакивает желудок. И мурашки, как крошечные пауки, бегут по спине.

Я киваю, пытаясь скрыть ужас.

— Он тебе нравится? Дессин, я имею в виду. Я знаю, что тебе приходится с ним жить, в каком-то смысле, но… он тебе правда нравится?

Кейн смеётся.

— Я не всегда согласен с его методами, но Дессин для меня как брат. Он был рядом, чтобы сражаться за меня в один из худших дней моей жизни, и будет рядом до самой моей смерти. — Печаль пробегает по его глазам. — Он принимал удары за меня, терпел адские формы насилия и делал это с улыбкой. Всё ради защиты моего рассудка.

Я улыбаюсь. Тепло их связи разливается по груди.

— У меня есть ещё один вопрос, — тихо говорит Кейн. Я поднимаю бровь. — Можно я обниму тебя сегодня? — шепчет он. — После того, как увидел, как ты плачешь… мне нужно это. Пожалуйста.

Грудь сжимается.

— Конечно, можно.

Я поворачиваюсь к нему спиной, прижимаясь, пока не чувствую его грудь.

Его железные руки обвивают мои плечи и талию, притягивая ещё ближе, пока его губы не касаются моих волос, оставляя мягкие поцелуи.

И они медленные, значимые, полные тайн, агонии и потребности быть как можно ближе.

И с каждым поцелуем моё сердце болит, как незаживающая рана.

Слёзы собираются в глазах, пока я пытаюсь их сдержать.

Но эти медленные поцелуи тянут меня вниз, как якоря в шторме.

Пожалуйста, никогда не покидай меня, Кейн.

Ты мне нужен.

Яркие утренние лучи солнца пробиваются сквозь сомкнутые веки.

Мне не нужно поворачиваться, чтобы знать — Кейн всё ещё крепко держит меня, не отпуская ни на секунду, даже после того, как мы оба уснули.

Стараясь быть тихой, я пытаюсь приподнять его тяжёлую руку с талии и выбраться из постели, чтобы одеться.

Но эта рука сжимается, как рот венериной мухоловки.

Она обхватывает мою талию, притягивая ближе.

— Эй, — протестую я. Он глубоко вдыхает, уткнувшись носом и ртом в мои волосы. — Я пыталась выбраться, не разбудив тебя.

— Не-а, — хрипит он. — Теперь ты моя.

Я таю в его объятиях. От его слов. От хриплого утреннего голоса.

Почему я хочу его так сильно всё время?

Будь то Дессин, Кейн или, чёрт возьми, даже Грейстоун.

Я не могу противиться силе, которая заставляет меня обожать каждую его личность.

— К тому же с тобой никакой скрытности, — его рука медленно скользит по моей руке, вызывая мурашки. — Ты крадёшься, как бык. Не было никаких шансов, что ты выскользнешь из моих рук незамеченной.

— О, ты такой милый по утрам.

Его грудь дрожит от смеха.

Когда он двигается, я чувствую его возбуждение. Твёрдость у моего бедра.

Инстинктивно я прижимаюсь, выгибая спину.

Жар разливается между ног.

Его смех обрывается, шипение сменяется раздражённым вздохом.

Рука, ласкавшая мою руку, сжимает бедро, будто это его единственная форма самоконтроля.

Я стону от его прикосновения, двигаясь бёдрами, как делала это на коленях у Дессина в таверне.

— Скайленна, — предупреждает он, прерывисто и напряжённо.

— Что?

— Продолжай в том же духе, и я сделаю с тобой вещи, которые превратят меня в очень плохого друга.

Это предупреждение скорее для себя, чем для меня. Борьба за то, чтобы не потерять голову.

— А если я хочу тебя… больше, чем друга? — Поворачиваюсь к нему лицом, кладу голову на его руку.

Он моргает, совершенно ошарашенный моим ответом.

Его указательный палец подцепляет прядь волос, упавшую на моё лицо. Он изучает её, будто этот золотой локон — маяк, приведший его к берегу.

— Могу пообещать тебе одно, милая… сейчас я нужен тебе как друг. Не больше. — Он хочет сказать больше. Это висит на его губах. Напрягает его глаза. — Это только усложнит всё.

Моя челюсть сжимается, и внезапно его пальцы в моих волосах, рука на талии, запах кедра и сандала — всё бесит меня.

Я фыркаю, выскальзывая из его объятий и из постели.

И на этот раз он отпускает меня.

— Ты прав. — Пожимаю плечами, находя свою одежду. — Мы просто друзья.