Дорог и памятен для каждого человека тот день, в который осуществляются его заветные стремления, когда после долгих препятствий он видит наконец достижение цели, давно желанной.

Таким незабвенным днем было для меня 26 мая 1867 года^[1], когда, получив служебную командировку в Уссурийский край и наскоро запасшись всем необходимым для предстоящего путешествия, я выехал из Иркутска по дороге, ведущей к озеру Байкал и далее через все Забайкалье к Амуру.

Миновав небольшое расстояние между Иркутском и Байкалом, я вскоре увидел перед собою громадную водную гладь этого озера, обставленного высокими горами, на вершине которых еще виднелся местами лежащий снег.

Летнее сообщение через Байкал производилось в то время двумя частными купеческими пароходами.

На одном из таких пароходов перебрался и я на противоположную сторону Байкала и тотчас же отправился на почтовых лошадях в дальнейший путь.

Дружно понеслась лихая тройка, и быстро стали мелькать различные ландшафты: горы, речки, долины, русские деревни, бурятские улусы… Без остановок, в несколько дней проехал я больше тысячи километров поперек всего Забайкалья до селения Сретенского на реке Шилке, откуда уже начинается пароходное сообщение с Амуром.

Местность на всем протяжении носит гористый характер, то дикий и угрюмый — там, где горы покрыты дремучими, преимущественно хвойными лесами, то более смягченный — там, где расстилаются безлесные степные пространства. Последние преобладают в восточной части Забайкалья, по Ингоде, Аргуни и, наконец, по Шилке.

В таких степных местностях, представляющих на каждом шагу превосходные пастбища, весьма обширно развито всякое скотоводство как у наших русских крестьян и казаков, так и у кочевых народов — бурят, известных в здешних местах под именем братских.

Однако Забайкалье произвело на меня не совсем благоприятное впечатление. Суровый континентальный климат давал вполне знать о себе, и, несмотря на конец мая, по ночам бывало так холодно, что я едва мог согреться в полушубке, а на рассвете 30 мая даже ударил небольшой мороз, и земля по низменным местам покрылась инеем.

Растительная жизнь также еще мало была развита: деревья и кустарники не вполне развернули свои листья, а трава на песчаной и частью глинистой почве степей едва поднималась на вершок и почти вовсе не прикрывала грязно-серого грунта.

С большой отрадой останавливался взор только на плодородных долинах рек Селенги, Уды, Кыргылея и других, которые уже были покрыты яркой зеленью и пестрым ковром весенних цветов, преимущественно лютика и синего касатика.

Даже птиц по дороге встречалось сравнительно немного, так как время весеннего пролета уже прошло, а оставшиеся по большей части сидели на яйцах.

Только кое-где важно прохаживался одинокий журавль или бегали небольшие стада дроф, а на озерах плавали утки различных пород. Иногда раздавался звонкий голос лебедя-кликуна; знакомый европейский певец, жаворонок, заливался в вышине своей звонкой трелью и сильно оживлял ею безмолвные степи.

С перевалом за Яблоновый хребет, главный кряж которого проходит недалеко от города Читы и имеет здесь до 1200 метров высоты над уровнем моря, характер местности несколько изменился: она сделалась более открытой, степной.

Вместе с тем и самый климат стал как будто теплее, так что на живописных берегах Ингоды были уже в полном цвету боярка, шиповник, черемуха, яблоня, а по лугам красовались касатик, лютик, лапчатка, одуванчик, первоцвет и другие весенние цветы.

Из животного царства характерны для этой степной западной части Забайкалья байбаки, или, по-местному, тарабаганы, небольшие зверьки из отряда грызунов, живущие в норах.

Впрочем, большую часть дня, в особенности утро и вечер, эти зверьки проводят на поверхности земли, добывая себе пищу или просто греясь на солнце возле своих нор. Застигнутый врасплох, тарабаган пускается бежать что есть духу к своей норе и останавливается только у ее отверстия, где считает себя в полной безопасности. Если предмет, возбудивший его страх, например человек или собака, находится еще не слишком близко, то крайне любопытный зверек обыкновенно не прячется в нору, но с удивлением рассматривает своего неприятеля.

Часто он становится при этом на задние лапы и подпускает к себе человека шагов на сто; убить его в таком положении пулей из штуцера для хорошего стрелка довольно легко. Однако смертельно раненный тарабаган обыкновенно успевает заползти в свою нору, откуда его можно только откопать.

Русские вовсе не охотятся за тарабаганами, но буряты и тунгусы промышляют их ради мяса и жира, которого осенью старый самец дает по 2 килограмма.

Добывание тарабаганов производится различными способами: их стреляют из ружей, ловят в петли, наконец, откапывают поздней осенью из нор, где они предаются зимней спячке. Откапывание — дело нелегкое: норы у тарабаганов очень глубокие и на большое расстояние идут извилисто под землей. Зато, напав на целое общество, промышленник сразу собирает иногда до двадцати зверьков.

Утром 5 июня я приехал в селение Сретенское. Здесь нужно было прождать несколько дней, так как пароход не мог отойти из-за мелководья Шилки. Сретенское — крайний пункт, откуда отправляются пароходы, плавающие по Амуру.

В Сретенском устроена гавань для починки и зимовки пароходов.

Водное сообщение по Амуру производится двадцатью четырьмя паровыми судами, но это сообщение далеко нельзя назвать скорым и удобным. Определенных, правильных рейсов не существует до сих пор.

Пассажиры волей или неволей должны иногда сидеть здесь недели две-три в ожидании отходящего парохода. Если число пассажиров велико, то они помещаются как попало: кто в каюте, набитой народом, как сельди в бочке, а кто и на палубе, под открытым небом.

Пароходство в Сретенском начинается, как только Шилка очистится ото льда, обыкновенно в конце апреля или начале мая, и оканчивается в начале октября, то есть продолжается пять месяцев.

Большой помехой пароходству служит мелководье Шилки. При малой глубине и очень быстром течении плавание здесь довольно опасно, и пароходы иногда садятся на мель; даже получаются пробоины.

Последнее удовольствие суждено было испытать и мне, когда наконец 9 июня пароход вышел из Сретенского и направился вниз по Шилке. Не успели мы отойти и сотни километров, как пароход налетел с размаху на камень, получил огромную пробоину в подводной части и должен был остановиться для починки на Шилкинском заводе.

Между тем вода в Шилке начала опять убывать. Пароход после починки мог простоять здесь долгое время; поэтому я решился ехать дальше на лодке.

Пригласив с собой одного из пассажиров, ехавшего на пароходе, и уложив кое-как свои вещи на утлой ладье, мы пустились вниз по реке. Признаюсь, я был отчасти рад такому случаю. Путешествуя в лодке, я мог располагать своим временем и ближе познакомиться с местностями, по которым проезжал.

На всем двухсоткилометровом протяжении берега Шилки носят дикий, мрачный характер. Сжатая в одно русло шириной 150–200 метров, река быстро стремится между горами, которые часто вдвигаются в нее голыми отвесными утесами и только изредка образуют неширокие пади и долины.

Горы покрыты хвойными лесами, состоящими из сосны и лиственницы, а в иных местах, в особенности на россыпях, то есть рассыпавшихся от выветривания горных породах, совершенно обнажены.

Хотя животная жизнь в здешних горных лесах очень обильна и в них водится множество различных зверей (медведей, сохатых, изюбрей, белок, кабарги и отчасти соболей), но все-таки эти леса, как вообще сибирская тайга, характеризуются могильной тишиной и производят на непривычного человека мрачное, подавляющее впечатление. Даже певчую птицу можно услышать только изредка. Как будто птица боится петь в этой пустыне.

Остановишься, бывало, в таком лесу, прислушаешься — ни малейший звук не нарушает тишины. Разве только изредка стукнет дятел или прожужжит насекомое и улетит неизвестно куда. Столетние деревья угрюмо смотрят кругом, густое мелколесье и гниющие пни затрудняют путь на каждом шагу и дают живо чувствовать, что находишься в лесах девственных, до которых не коснулась рука человека…

Замечательно, что, несмотря на половину июня, по берегам Шилки иногда еще попадался лед, пластами метров полтораста длиной, при толщине около метра. Гребцы-казаки говорили мне, что тут можно встретить лед до начала июля.

Во время плавания нам везде попадались различные птицы: кулики, утки, чомги, цапли, черные аисты. Как страстный охотник, я не мог утерпеть, чтобы не выстрелить в ту или другую из них.

Остановки из-за моей охоты задерживали скорость езды; мой товарищ пассажир сто раз каялся, что поехал со мной. Я сам давал себе обещание не вылезать больше из лодки и не ходить в сторону, но через какой-нибудь час вновь замечал орла или аиста, и вновь повторялась та же история.

Однажды мне посчастливилось даже убить кабаргу, которая переплывала через Шилку. Вообще кабарги здесь очень много по скалистым утесам и каменистым россыпям в горах, но это зверь весьма чуткий и осторожный, так что убить его очень трудно.

Местные жители устраивают в лесах завалы из валежника, оставляя в них метров через сто проходы, в которых настораживаются бревна. Встречая на своем пути такой завал, кабарга идет вдоль него, пока не найдет отверстие, в которое старается пролезть. В это время настороженное бревно падает и давит зверя. Такой лов бывает особенно удачен в декабре, когда самец везде следует за самкой, которая идет впереди. Когда упавшее бревно задавит самку, тогда самец еще долго бегает около этого места, попадает на другой проход и бывает задавлен. Кабаргу, так же как и косулю, можно убивать на «пищик», подражая голосу ее детеныша.

Мясо кабарги на вкус неприятно. Главная выгода от этого зверя, кроме шкуры, мешочек мускуса, который находится у самца на брюхе и ценится в здешних местах от одного до двух рублей.

Благодаря быстрому течению Шилки мы успевали, несмотря на частые остановки, проезжать километров по 100 в сутки и 14 июня прибыли к тому месту, где эта река, сливаясь с Аргунью, дает начало великому Амуру.

Амур имеет здесь не более 320 метров в ширину и, почти не изменяя характера берегов Шилки, прорывается через северную часть Хинганского хребта, который, как известно, отделяет Маньчжурию от Монголии. И здесь, и несколько дальше река имеет общее направление к востоку до Албазина — казачьей станицы, выстроенной на месте бывшего городка, знаменитого геройской защитой в конце XVII столетия горстью наших казаков против многочисленного китайского войска, их осаждавшего. В самой станице до сих пор еще видны остатки валов прежнего укрепления, а на острове противоположного берега реки сохранились следы китайской батареи.

Прибыв в Албазин, я застал там совершенно неожиданно пароход, отходивший в город Благовещенск, и, оставив лодку, поплыл дальше опять на пароходе.

Начиная отсюда вместе с поворотом Амура к югу изменяется характер его течения. Взамен этого сжатого русла река разбивается на рукава, образует большие и малые острова, хотя ширина ее увеличивается немного. Быстрота течения все еще очень велика, и часто можно слышать особый дребезжащий шум от мелкой гальки, которую катит река по своему песчаному и каменистому ложу.

Обе стороны Амура по-прежнему обставлены горами, которые здесь уже гораздо ниже и носят более мягкий характер.

Из многих, часто весьма красивых и величественных утесов, образуемых береговыми горами, замечательны скала Корсакова и гора Цагаяни, которая протянулась дугой более чем на километр по левому берегу реки и возвышается до 100 метров над ее уровнем. Желтоватые изборожденные бока этой горы, состоящие из песчаника, представляют красивый вид, и в них заметны прослойки каменного угля, который по временам дымится.

С изменением характера Амура изменяется и характер береговой растительности. В лесах начинает попадаться больше лиственных деревьев и кустарников, несколько пород которых, например дуб и лещина, не встречаются во всей Сибири и в первый раз появляются на Аргуни и на Амуре возле Албазина. Чем дальше к югу, тем больше лиственные деревья замещают собой хвойные и ниже устья Кумары составляют главную массу лесной растительности.

По всему левому берегу Амура, начиная от слияния Шилки с Аргунью до Благовещенска, в станицах занимаются земледелием и ежегодно выставляют на службу около ста пятидесяти человек. Казаки, как я слышал, живут довольно порядочно, по крайней мере круглый год имеют собственный хлеб.

Кроме казаков, на верхнем Амуре встречаются орочены, кочующие по Шилке и Амуру до Албазина, и манегры, обитающие ниже, почти до устья Зеи. Как те, так и другие занимаются исключительно охотой и рыбной ловлей, а потому кочуют с места на место. Для меновой торговли с русскими купцами орочены собираются ежегодно в декабре в долину реки Олдоя, одного из левых притоков верхнего Амура, а манегры в то же время приезжают в устье Кумары, куда являются маньчжуры со своими товарами.

Во время проезда я часто видел по берегам Амура сделанные из бересты юрты этих людей, прикочевавших сюда для ловли рыбы, преимущественно осетров и калуг, которые в это время идут вверх по реке для метания икры.

Услыхав шум пароходных колес, вся эта толпа обыкновенно выбегала на песчаный берег и смотрела на нас с необычайным любопытством. Быстро катил мимо них пароход, и вслед за ним опять водворялась безмолвная тишина, постоянно царствующая в здешних местах и только изредка нарушаемая завыванием ветра в вершинах деревьев, журчанием горного ручья или отрывистым криком какого-нибудь зверя или птицы…

Но по мере того как мы спускались к югу, делались явственно заметны бóльшая теплота климата и большее развитие растительной жизни.

Луга уже везде красовались множеством пионов и лилий, а по мокрым местам — сплошными полосами великолепного синего касатика; желтоголовник, синюха, ломонос, а по лесам ландыш, водосбор и кукушьи сапожки были также в полном цвету.

Мы миновали наконец известную замечательность верхнего Амура — Улус-Модонскую излучину, где река, сделав дугу в 30 километров, снова подходит километра на 2 к прежнему месту, и прибыли 20 июня в Благовещенск.

Этот город вытянут более чем на 2 километра по берегу Амура, так что с первого взгляда кажется довольно обширным. На самом же деле все, что здесь есть лучшего, стоит на берегу реки, отойдя от которой несколько сот шагов, опять встречаешь пустую равнину. Население Благовещенска, простирающееся до трех с половиной тысяч душ, составляют войска и служащие чиновники; кроме того, есть также купцы русские и китайские.

Здесь иногда приходится жить недели две-три в ожидании отходящего парохода. Мне пришлось испытать подобное удовольствие только в течение двух суток. Сюда пришел пароход, остававшийся для починки на Шилкинском заводе и теперь отправлявшийся вниз по Амуру до Николаевска.

Я перебрался на этот пароход и с большой радостью поплыл дальше.

На другой день по выходе из Благовещенска мы достигли Буреинских гор, через которые на протяжении 150 километров проходит Амур ниже устья Буреи.

Узкой, чуть заметной полосой начинают синеть эти горы на горизонте необозримой равнины, которая тянется не прерываясь на левом берегу реки от самого Благовещенска. По мере того как пароход подвигается вперед, очертания хребта и его вершины делаются все яснее, и наконец у станицы Пашковой вы вступаете в горы, сплошь покрытые лиственными лесами. Они придают несравненно больше красоты ландшафту, чем хвойные породы, преобладающие в Шилкинских горах. Притом же здесь начинают попадаться многие виды деревьев и кустарников, свойственные более южным частям амурского бассейна, так что Буреинские горы принимаются границей между верхним и средним течениями Амура.

Прорыв Амура через главный кряж Малого Хингана происходит между станицами Раддевой и Помпеевкой на протяжении 75 километров. Здесь Амур вдруг суживает свое русло метров на 400 и без всяких рукавов быстро и извилисто стремится между горами, представляя на каждом шагу великолепные ландшафты.

Высокой отвесной стеной подходят горы к самому берегу, и вот кажется, что пароход стремится прямо на скалу, как вдруг новый крутой поворот реки открывает иную чудную панораму; но не успеешь достаточно налюбоваться ее красотой, как опять являются еще лучшие картины и так быстро сменяют одна другую, что едва успеваешь удерживать их в своем воображении.

По выходе из Буреинских гор Амур тотчас же разбивается на множество рукавов, и опять неоглядная равнина раскидывается по обе стороны реки. Вскоре Амур принимает справа самый большой из своих притоков — Сунгари. Вслед за тем размер Амура увеличивается почти вдвое: главное русло имеет здесь больше 2 километров, а по принятии реки Уссури — даже до 3 километров ширины.

Оставив позади Буреинские горы, быстро катили мы вниз по широкой реке, и 26 июня, ровно через месяц по выезде из Иркутска, я высадился в селении Хабаровка, лежащем при устье Уссури, по которой мог уже ехать не торопясь и значительную часть времени посвящать по мере своих сил и знаний на изучение страны, ее природы и жителей.