1. Айзек

– Что еще там курица лапой нацарапала? – спросил Айзек, показав Химене на бортовой журнал, который лежал у нее на коленях.

Она недоуменно посмотрела на него:

– Какая еще курица?

– Клеттер пишет – что курица лапой царапает! Так мы говорим про каракули.

Впервые Айзеку пришлось что-то объяснять Химене, а не наоборот. Маленькая победа.

– У вас ведь есть куры в деревне, верно? – спросил он.

– Конечно, есть, – ответила Химена. – А царапаются кошки, а не куры.

Она вздохнула и, улыбнувшись, закончила:

– Если, конечно, их дразнить.

– Если раздразнить курицу, будет царапаться не хуже кошки, – с трудом сдерживая улыбку, сказал Айзек. Шутить не хотелось, но Химена подставилась сама.

– Не давай этому парню над собой потешаться, – вмешался Фрайпан. – Я-то видел, какой у него почерк. Там не курица, там осел царапал!

И старик рассмеялся, довольный своей шуткой. Уткнув кончик своей палки в днище берга, он спросил Айзека:

– С тобой все в порядке?

Айзек посмотрел на Миоко и Джеки. Между ними лежало тело Триш, завернутое в черную ткань, взятую на Вилле. Что тут может быть в порядке?

И, тем не менее, он солгал:

– В порядке…

– Ну-ну, – покачал головой Фрайпан и посмотрел на Айзека так, словно тот должен был сказать ему что-то еще.

– Что-то еще? – спросил Айзек.

Фрайпан кивнул:

– Что-то еще… – повторил он слова Айзека, хотя по его виду можно было судить, что собирался он сказать нечто новое, еще не сказанное.

Затем, мотнув головой, старик произнес:

– Триш, как ты знаешь, любила Садину больше всех в жизни, и это чувство было взаимным. А поскольку Садина была твоим лучшим другом, а Триш – самым близким ей человеком, то смерть Триш – это и удар по тебе. Со мной такое было, сынок. Было. И, тем не менее, я сейчас здесь, в том числе и ради тебя.

Некоторое время они сидели и молчали, причем у Айзека глаза были на мокром месте, и он едва сдерживался, чтобы не разреветься. Наконец, он нашел в себе силы заговорить:

– Триш всегда мечтала, когда построит собственный дом, завести большой курятник с петухами.

Говоря это, он вернулся мыслями к тем счастливым дням на острове, когда им так хорошо было вместе – ему, Триш, Садине…

– Я говорил ей, что петухи обязательно передерутся, потому что они такие… драчуны от природы. Но она клялась, что сможет заставить петухов жить мирно и счастливо, потому что будет давать им вдоволь корма. И тогда петухи непременно подружатся. Станут лучшими друзьями. Ну что за чушь!

Посмотрев на маленькое тело, завернутое в черную материю, Айзек потер плечо и подумал о том, что никогда больше не услышит от Триш ее безумных идей, не будет арбитром в ее мелких стычках с…

Садиной…

– Представить себе не могу, что когда-нибудь потеряю и Садину, – дрожащим голосом проговорил Айзек, и пара слез выкатилась из его глаз, скользнув вниз по щеке.

– И не представляй! – сказала Химена, словно сделать это было проще простого. – Займи свой ум чем-нибудь более важным.

– Эти двое, Айзек и Садина, – начал объяснять Химене Фрайпан, – знали друг друга с тех пор, как начали под стол пешком ходить.

Пришлось Айзеку вновь во все вмешаться:

– Это шутка. Ни под какой стол мы пешком не ходили. Просто так говорят. Мы знаем друг друга с самого детства.

– Спасибо, что все прояснил, – отозвалась Химена, иронически улыбнувшись.

Айзек думал о тех временах, когда они втроем – он, Садина и Триш – дурачились, чтобы заставить друг друга засмеяться. Но более всего он тосковал по тем маленьким и ни для кого более не заметным знакам внимания, которые оказывала ему Садина. По сути, с их помощью она и спасла Айзека, когда погибла вся его семья.

– Иногда мне нужно было, чтобы Садина меня обняла, а она думала, что это поставит меня в неловкое положение, и тогда она просто брала меня за руку и быстро ее пожимала.

– Да, она чертовски тепло к тебе относилась, – согласно кивнул головой Фрайпан.

– Теперь это покажется глупым, – продолжал Айзек, – но когда, после гибели моих близких, мне почудилось, что из меня по капле вытекает жизнь, она смогла вновь вдохнуть ее в меня.

Он и улыбался, и плакал одновременно.

– Если бы она была здесь, я по одному только ее слову мигом бы бросил свое глупое нытье.

Он всхлипнул, и одновременно засмеялся.

– И, если бы была жива Триш, она заявила бы, что жизнь едва держится на ногах и вот-вот слетит с катушек.

Он вновь всхлипнул:

– Как все это глупо!

И принялся рассматривать ожерелье с куском плавника, которое они сняли с Триш перед тем, как обернуть ее в черную ткань.

– Хорошо, что ты это рассказал, – произнес Фрайпан, похлопав Айзека по плечу. – Не стоит все держать в себе.

– А вы все еще думаете, – начал Айзек, но осекся, понимая, что его вопрос может расстроить старика. – Все еще думаете, что ПОРОК несет людям добро? Или, как вы говорите, значительную долю добра?

Старик сел, привалившись спиной к борту берга, и сказал:

– Я думаю, я не знаю того, чего я не знаю.

Прищурившись, он посмотрел на восходящее солнце и продолжил:

– Я встречал людей, которые на протяжении своей жизни бывали и добрыми, и злыми. Иногда люди переходят от крайности к крайности, а иногда несут в себе и то, и другое… одновременно.

Голова Айзека пухла от мыслей, но самый больной вопрос, на который он хотел найти ответ, был такой: какого черта именно Анне Клеттер поручили такое важное дело, как связь с Секвенсорами?

– Эй, Сиан! – крикнул он пилоту. – Каким образом Клеттер получила координаты Секвенсоров?

Сиан ответил, даже не взглянув на Айзека через плечо:

– Только те, кто имел отношение к основанию ПОРОКа, знали их точное местонахождение, и каждый из них в следующем поколении выбирал того, кому доверял этот секрет. Так и шло от поколения к поколению. Очевидно, и Клеттер получила координаты от какого-нибудь посвященного, в качестве его преемника.

Айзек посмотрел в иллюминатор и вместо безбрежного океана увидел простиравшуюся под ними землю – леса, скалистые горы, долины и реки, заснеженные вершины и озера. Никогда Земля не открывалась перед ним во всей своей красоте – от горизонта до горизонта залитая свежим солнечным светом.

– Но каким образом все это так долго оставалось тайной? – спросила Сиана Химена.

– Не такой уж и тайной! – пренебрежительно фыркнул тот. – Правда просачивалась по кусочку, по фрагменту, и никогда целиком, а потому те, кто что-то узнавал, часто заполняли недостающие звенья истории своими домыслами. Так рождались легенды.

– Вот как? – хмыкнула Химена, которая сидела с таким видом, словно она одна знала правду. – И Божество с Аляски тоже создавало легенду?

Сиан глянул на нее через плечо и кивнул:

– Именно! Божество, Остатки Нации – все они думают, что располагают полной информацией относительно того, что есть Эволюция. Но эта информация вот уже целое столетие искажена ложью.

– Полной правдой не располагают даже сами Секвенсоры, – усмехнулся Эррос.

Но как же они могут не знать правды о самих себе? – подумал Айзек.

– И ты хочешь им ее сообщить? – с иронической улыбкой спросил Сиан брата.

– Вот уж нет! Была охота! – отозвался тот, таким образом положив конец разговорам.

Они летели над скалами, которые так напоминали родной остров; целые десятки миль каменистые громады, теснясь, торчали из земли, словно зубы. Именно на одной из таких скал Айзек стоял, когда впервые увидел корабль, на котором приплыла Анна Клеттер. Может быть, Айзек тоже обрел способность внутреннего видения, но, глядя на эти каменные глыбы, он ощутил странное, доселе незнакомое чувство. Он посмотрел на Химену, но та не выказывала ни страха, ни глубокой задумчивости.

– Ничего себе! – прошептал Фрайпан, глядящий в иллюминатор снижающегося берга. – Как красиво! Просто чудо!

Они спустились достаточно низко для того, чтобы рассмотреть скальный пейзаж в деталях. Берг заложил правый поворот и, выпустив шасси, пошел к земле. Перемахнув через небольшое возвышение, берг вылетел к расположенному в низине большому озеру, чей дальний берег формировала скальная гряда.

– Вот оно! Озеро Надежды! – сказал Сиан, продолжая снижение и собираясь посадить берг на небольшую площадку на самом берегу озера.

Айзек ошарашенно смотрел на его поверхность. Какому идиоту, интересно, пришло в голову так назвать то, что он увидел внизу?

Озеро было заполнено кровью.

2. Минхо

Солдат учат приносить боль. Бить точно и сильно. И получать удовольствие от мучений тех, кого они терзают.

Мысли Минхо оторвались от тела и принялись парить над ним. Он уже не ощущал физически те удары, которыми осыпали его палачи – он стал, скорее, свидетелем, а не участником своей казни. Нет, Минхо ощущал давление каждого удара, который втаптывал его в землю, но боли от этих ударов он не чувствовал. Даже острая боль в сломанных ребрах и глазах постепенно утихла. Наверное, именно так все идет перед самой смертью, подумал Сирота.

– Пока с него хватит! – услышал он голос Младшего Скорбящего, который руководил казнью. – Оставьте урода.

Минхо почувствовал, как недовольны избивавшие его солдаты; да и сам он испытал некое разочарование: один точный удар мог бы оборвать его связи с жизнью.

– А эта жива? – спросил стоящий рядом солдат. – Что-то не шевелится!

– Не имеет значения! – ответил Младший Скорбящий. – Пятьдесят ударов трупу предателя. Начали!

И ушел, быстро скрывшись за поворотом стены.

Почему они бьют ее, а не его?

Продолжая пребывать за пределами собственного тела, Минхо смотрел, как солдаты начинают терзать ударами неподвижное тело Оранж. Он считал удары: один, два, пять…

И вдруг солдаты остановились.

Неожиданная тишина навалилась на Лабиринт, окутав его полуразрушенные стены.

Все застыло в покое, но на фоне этого безмолвия вдруг возник некий звук; Минхо не сразу определил его природу, хотя следы этого звука плавали где-то в глубинах его памяти. Ветер, свистящий в оснастке корабля. Крик чаек в открытом океане. Звук смеха на палубе, когда Доминик пел свои бессмысленные песни, а Оранж тихо мурлыкала что-то себе под нос, подпевая ему.

Вот оно! Мелодия! Звук пения!

Мелодия становилась все громче и отчетливее, и постепенно к Минхо вернулось ощущение боли, словно все чувства его внезапно ожили.

Оранж!

Она пела все громче, пока без слов, и Минхо восхитился: вот это тактический ход! Вот это уловка! Притвориться мертвой, а затем, выждав момент, обезоружить врага, поставив его в тупик неожиданностью своих действий! Он захотел улыбнуться, но смог лишь закашляться.

Теперь Оранж добавила к песне слова, и пела она с такой эмоциональной силой, что могла бы заработать еще пятьдесят ударов, если бы поблизости оказался хотя бы один Скорбящий. Но начальства не было, и солдаты, застывшие над Оранж, были полностью парализованы недоумением: только что перед ними лежал явный труп, а теперь этот труп издает чудесные звуки, словно в него вселилось некое потустороннее нечто, сущность которого им не понять.

Жаль, что она не запела раньше! Может быть, Минхо удалось бы вырубить пару-тройку солдат, хотя сделать это со связанными руками и перебитым дыханием не так просто. Ну что ж, тогда он просто поблагодарит ее за предсмертный подарок.

За прекрасную песню!

Сирота по имени Минхо при рождении не имел ровным счетом ничего. Умирает же он богачом.

Боль вновь принялась пульсировать во всех частях его тела, и Минхо пожелал, чтобы солдаты снова принялись за дело и, наконец, избавили его и Оранж от мучений. Но ее голос продолжал танцевать между стенами Лабиринта, и с каждой минутой звучал все громче. Минхо, закрыв глаза, лежал тихо, наслаждаясь каждой секундой музыки, как вдруг некая тень упала на него.

Моргнув, он открыл глаза. Но веки его распухли от побоев и бензина, и увидел он немного: на фоне горящего костра над ним склонилась человеческая фигура среднего размера. И фигура заговорила:

– Я – Кит. Помнишь меня? Я вытащу тебя отсюда, Минхо!