С тех пор как я в последний раз брался за перо, случилось столько всякого, что впору начинать новую книгу… либо заканчивать эту. Пожалуй, займусь-ка я нынче вечером и тем и другим, благо момент для того и другого – уместнее не придумаешь.

Долгое время сидел я возле нашего костерка, писал и любовался звездами, восходящими над заросшими колючим кустарником холмами, которыми нам со Шкурой пришлось проезжать в тот день. Знаю, Джали от нас отнюдь не отстала, что и удостоверил (и до сих пор удостоверяет, как ни прошу я его разговаривать тише, не будя Шкуру) Орев. Правоту Орева подтверждают наши кони: по-моему, лошади вообще не любят и не на шутку боятся запаха крови.

В иных доказательствах я не нуждался, однако они не заставили себя ждать. Казалось, студеный зимний ветер несет к нам влажное, парное зловоние Зеленого, словно бесплодный, одряхлевший со временем седой старик, несущий на руках истлевший труп прекрасной девушки. Поглощенный работой, я не сводил глаз с бумаги, щурился, вглядывался в каждую выведенную букву: ведь писать при свете костра – задача отнюдь не из легких… и все это время мне чудилось, будто слева, незримый, но совсем рядом, крадется сквозь мрак великан-человекоубийца с Зеленого, покрывая каждым неторопливым, осторожным, крушащим тонкий ледок шажком по два десятка кубитов. Стоило мне, вскинув голову, взглянуть поверх костерка, свет пламени озарил силуэты широких, истекающих влагой листьев, а из листвы устремился на свет мотылек с переливчатыми, изукрашенными рукою некоего божества странным орнаментом в виде креста и круга крыльями, куда шире листа бумаги, на которой я все это пишу… но лишь затем, чтоб исчезнуть из виду, едва я моргнул.

Как только я смежил веки, ко мне шагнула Джали. В богато расшитом платье она казалась куда прекраснее, чем нагишом, в Круговороте Красного Солнца.

– Да, эта жаркая духота тебе определенно к лицу, – заметил я. – Ты просто создана для Зеленого.

Джали притворно надула губы.

– Я-то думала: вот будет тебе сюрприз, если из этого вообще что-нибудь выйдет… а ты, значит, все знал заранее?

– Некоторое время назад здесь должен был появиться мой сын. Уснул он задолго до того, как я закончил писать.

Джали кивнула, окаменев лицом.

– Не совратила ли ты его? Следует полагать, времени, чтобы одеться и уйти, ему хватило бы с избытком.

– Не твое дело!

– Выходит, нет, иначе не преминула бы похвалиться.

– А я говорю: не твое дело! Тебе не приходит в голову, что он мог просто не пожелать с тобой видеться? Я же предупредила его: вскоре ты тоже окажешься здесь.

– Разумеется. Особенно если ты на вершине страсти укусила его в шею, как того штурмовика, проводившего нас до крепостцы над мостом через ров.

– И вовсе я его не кусала!

– Действительно, не кусала, поскольку не сумела его соблазнить. Наверняка ты имела в виду именно это, так как…

– Мальчик… идти!

Закруживший над нами Орев вновь сделался втрое больше обычного и до смешного напоминал пернатого карлика с руками чрезмерной длины.

– Если эта ссора продолжится, мы со Шкурой снова прогоним тебя прочь, как прогнали от костерка у края замерзших топей, – предупредил я. – Это Зеленый, а ты здесь человеческое существо. Помнишь Ригольо? Струйка слюны изо рта, остекленевший взгляд…

Все это Джали помнила превосходно, иначе, пожалуй, не содрогнулась бы.

– Не стану уверять, будто ценю твою жизнь дороже, чем ты сама, однако ж она дорога мне. Не лучше ли нам быть друзьями?..

Сказать я хотел: «Не лучше ли нам быть друзьями, как в Гаоне и в том крестьянском доме у поля битвы», однако Джали, зарыдав, бросилась мне на грудь, и продолжать явно не имело ни малейшего смысла.

Застав нас в таком положении, вернувшийся Шкура учтиво помолчал, пока мы не разомкнули объятий.

– Отец, я тут людей поблизости отыскал. Разговаривать нам с ней больше не хотелось, я и сказал: пойду осмотрюсь вокруг, а ты, говорю, жди его – тебя то есть – здесь.

– Я тебе не прислуга, мальчишка! – огрызнулась Джали, утирая нос рукавом. – Это ты мне надоел, ясно? Твой отец – вдвое больше мужчина, чем ты!

– Знаю, знаю. Отец, хочешь взглянуть на них?

– Да. Думаю, среди них окажется и твой брат.

– А здесь ты с виду не очень-то… не очень-то на себя прежнего похож! – выпалил Шкура. – Куда меньше, чем в тех землях с широченной рекой!

Я не ответил ни слова.

– Ладно. Если хочешь, мы с Оревом покажем дорогу.

Пройдя около полулиги, мы вышли из джунглей на расчищенные земли. Тянувшаяся от опушки поверх довольно высокой насыпи тропка позволила нам миновать обширные, залитые водой рисовые поля, не промочив ног. Сиявшее за нашими спинами, точно добела раскаленная сковорода, Короткое Солнце отправляло вперед наши тени – темных, мрачных вестников нечеловечески высокого роста. Мой посох остался у костерка, и я, на ходу творя себе новый, очень похожий, с веселым любопытством наблюдал за его тенью, поначалу блеклой, однако ж густевшей, черневшей, по мере того как посох в руке обретал вес, осязаемость, прочность.

Как я уже рассказывал, обнесенных стеной городов, кроме Бланко, мне здесь, на Синем, до сих пор не встречалось. Карья же оказалась обнесенной стеною деревней: подобные ей я на Зеленом уже видывал, однако их стены представляли собой всего-навсего примитивные палисады из заостренных кольев, немногим выше, прочнее обычного забора. Карью окружал широкий, заполненный водой ров, а палисад венчал земляную насыпь, облицованную кирпичом, причем каждый из изрядно высоких кольев превосходил толщиной туловище взрослого человека.

– Впечатляюще, – заметил я, повернувшись к Шкуре.

– А по-моему, каменные стены, как в Бланко, куда лучше.

– Уверен, здесь с тобою вполне согласны и вскоре обзаведутся ими.

Джали, вцепившаяся в мою свободную руку, озадаченно подняла взгляд кверху.

– И что во всем этом толку, если ингуми умеют летать?

У ворот сидели либо праздно расхаживали из стороны в сторону с полдюжины стариков, и я, опасаясь, как бы они ее не услышали, поспешил сменить предмет разговора:

– Ни разу еще не видел тебя столь красивой и просто обязан сказать об этом прямо. Солнце здесь весьма яркое, и, по-моему, способно отыскать, выявить незначительные изъяны любого из женских лиц… любого, кроме твоего!

Джали улыбнулась, сверкнув прекрасными, ровными зубами в ослепительных лучах солнца.

Старший из стариков, столь же седобородый, как я, восседавший на грубо сколоченном табурете, точно на гаонском троне, сплюнул под ноги.

– Вижу, она не ингума, миралали, и парнишка вон тот не ингум… а вот насчет тебя как?

– Я – человек, в точности как и ты.

– Засучи рукава. Покажи запястья.

Я передал посох Шкуре, послушно поддернул рукава и, даже не представляя себе, что он хочет увидеть, так и сяк повертел ладонями.

– Твоя жена? – спросил, указав на Джали, один из остальных, седоволосый хромец.

– Вовсе нет, – отвечал я.

– Инканто, дорогой мой, ты только позови! – шепнула Джали мне на ухо.

– Жена мальчишки?

– Это мой сын. Зовут его Шкура, и он еще не женат. Самого меня зовут Бивень. Эта женщина – наша подруга, не более, но и не менее. Ее имя – Джали.

Седобородый зловеще откашлялся и сплюнул, явно подавая остальным знак придержать языки.

– Дурное имя для женщины. Злое.

– Давай я его сменю, – предложила Джали. – Тебе какое больше понравится?

Седобородый не удостоил ее даже взгляда.

– Что вам здесь нужно?

– Мы пришли повидаться с еще одним из моих сыновей – с Жилой, старшим братом Шкуры.

Стоило мне помянуть Жилу, собравшиеся у ворот слегка встрепенулись.

– По-моему, он живет здесь, – продолжал я, – и если кто-нибудь объяснит нам, как найти его дом, мы вас более не обеспокоим.

– Ты, стало быть, отец Жилы?

Я кивнул.

Седобородый обвел взглядом безмолвных зевак, выбрал одного, повелительно махнул рукой, и получивший поручение поспешил прочь. Я двинулся было за ним, но путь мне преградил толстяк с маслянистой черной бородой.

– Известно ли тебе, что Жила – наш реис? – спросил он.

– Нет, – покачав головой, признался я, – однако я весьма рад это слышать. Выйдет ли он сюда по просьбе посланного за ним?

– Посланный ушел не за ним. Отправлен он к малики. К колодцу. Место женщин там. Малики поговорит с вашей женщиной.

Джали рассмеялась, словно все мы попали на некое празднество.

– Смотри, Инканто, не вздумай меня обижать, не то я ей столько сказочных выдумок о тебе расскажу! Начиная с того, как ты слопал целую уйму мышей!

– Уж лучше расскажи о нем правду, – посоветовал чернобородый.

– По-моему, он тебя не узнает. Наверняка не узнает, – шепнул Шкура, дернув меня за рукав.

– Значит, придется доказывать, что я тот, за кого себя выдаю, в точности как при встрече с тобой.

Джали коснулась моего плеча.

– Кажется, вот она, эта самая… как там ее называли? Ты вправду хочешь, чтоб я с ней поговорила?

– Да. По крайней мере вначале.

Ростом малики оказалась выше большинства женщин, чопорно прямой, с продолговатым скуластым лицом и ястребиным носом. Седобородый старик, не поднимаясь с табурета, поклонился ей, на что она ответила ледяной улыбкой и легким наклоном головы.

– Видим: идут, малики, – пояснил седобородый. – Идут, а прямо над ними летит какая-то довольно крупная тварь. На ингума вроде бы непохожая, но величиной как раз с одного из этаких, небольших. Но, кажется, не понравилась ей на вид наша Карья. Развернулась она и улетела назад, в джунгли, прежде чем эти до ворот успели дойти.

– Это всего-навсего ручная птица Инканто, малики, – присев в реверансе, сообщила Джали. – Он позволяет ей летать, где и когда заблагорассудится. Ручаюсь, она совершенно безвредна.

Малики внимательно оглядела нас всех. Прямые, темные с проседью, стянутые на затылке так туго, что весьма походили на шлем, ее волосы пробудили в памяти некую искорку, вспыхнувшую, но тут же угасшую.

– Который из них Инканто? Молодой или старый? – спросила она, остановив взгляд на Джали.

– Старый, малики.

– Он говорит, будто нашему Жиле папкой доводится, – проворчал хромец.

Малики взмахом руки велела ему помолчать.

– Как зовут молодого?

– Куойо, малики.

– На самом деле, Шкурой, – сообщил Шкура, – а моего отца на самом деле зовут Бивень.

Однако малики не удостоила его даже взгляда.

– Значит, ты лжешь мне, девочка? Как звать тебя саму?

– Вовсе нет, малики. Мне он при знакомстве назвался Куойо. Не стану же я тебе лгать, малики!

Малики, подойдя ближе, нежно коснулась ее волос.

– Уж ты-то солжешь кому угодно. Красавица, подлинная красавица… и прирожденная озорница. Я таких повидала, наверное, с тысячу, хотя настолько красивые среди них попадались нечасто. Где ты провела эту ночь?

Вопрос застал Джали врасплох.

– Где провела… ночь… ну, я… э-э…

– Признавайся, да не вздумай лгать. Ложь я распознаю немедля.

– Др-рянь твар-рь! – каркнул Орев с крыши одного из блокгаузов по бокам от ворот. – Др-рянь! Сквер-рная! Твар-рь… летать!

– Это и есть птица Инканто, малики, – не упуская возможности, затараторила Джали. – Та самая, я про нее рассказывала. Разговаривать умеет, только смысла в ее словах никакого.

Малики подняла взгляд на Орева.

– Никогда еще подобных не видела. Где ты его раздобыла?

– Так он ведь не мой, малики. И даже нисколько меня не любит. Хозяин его – Инканто.

– Вправду ли он отец Жилы?

– Инканто? Наверное, да. Сам он говорит да, а он… э-э… куда честнее меня.

– То же самое можно сказать о множестве человек, – заметила малики, приподняв бровь. – Любишь его?

– О, да!

– А как насчет его сына, Куойо?

– Противный, неблагодарный, злопамятный мальчишка!

Казалось, Джали готова зашипеть от ярости, словно кошка.

– Однако в женщинах, по-моему, разбирается превосходно. Зачем ты здесь?

– Ты!.. – Джали сверкнула глазами. – Я тебе отвечать не обязана!

– Ошибаешься. Здесь у нас заведено так: свяжем девчонке ноги – и в колодец ее, на длинной веревке. А вытащим – глядишь, она уж как шелковая. Или не дышит больше. Если ни то ни другое, снова ее в колодец…

Одарив Джали крокодильей улыбкой, малики взялась за меня.

– А ты, стало быть, Инканто? О чем с этими людьми говорил?

– Они не пожелали нас пропустить, и мы надеялись узнать от них, где тут живет мой сын, или хоть вызвать его сюда через кого-нибудь.

Малики вновь приподняла бровь:

– Твой сын? Жила?

– Совершенно верно.

– А твое настоящее имя?..

– Бивень, как и сказал тебе мой сын Шкура.

– Ты родился в Круговороте Длинного Солнца. Не отпирайся. В каком городе?

– Отпираться я и не думал. В Вироне.

Кивок малики явно предназначался не столько мне, сколько ей же самой.

– Жилы сейчас дома нет, но в скором времени мы ожидаем его обратно. Дела семейные – забота его личная, и я их утрясать не намерена. Идемте со мной. Все трое.

Мы кротко, будто три овечки, последовали за ней вдоль узкой, изрядно пыльной улочки меж двух рядов крытых соломой бревенчатых хижин, не слишком отличавшихся от большинства построек в Новом Вироне, и наконец вышли на небольшую площадь, полную женщин, беседовавших меж собой – кто по двое, а кто и группами.

– А вот и колодец, в который мы твою рыжую спустим вниз головой, – заговорила малики, указав на колодезный сруб в четыре бревна высотой. – Вода в это время года поднимается высоко, так что лететь недолго. Пожалуй, эту придется макнуть не раз и не два…

– Инканто тебе не позволит! – покачав головой, заявила Джали.

– Инканто, сам называющий себя Бивнем, тут совсем ни при чем. Не его это дело. А тебя из обычной человеческой порядочности предупреждаю: вода там… заразы в ней – хоть отбавляй. Для стирки и огород поливать еще годится, а вот для питья приходится кипятить, так что гляди: чем меньше нахлебаешься, тем лучше.

С этим мы двинулись дальше, и я спросил, куда малики нас ведет.

– К дому Жилы. Тебе ведь туда нужно, так?

– Да, разумеется.

– Вот и ладно. Туда мы и идем. Подождете его там. До сумерек он должен вернуться, но в случае чего его жена, может, и пустит вас на ночлег, только ведите себя пристойно. Ты с ней знаком?

– Немного знаком, но меня она вряд ли вспомнит.

– Мечница она добрая. Увидишь ее, наверняка скажешь: не может быть, толста чересчур, однако прекрасно рубиться ей это нисколько не мешает. Мы слышали, когда-то ты тоже прекрасно владел клинком, но, наверное, теперь у тебя ноги уже не те?

– Да, – признался я, – владеть мечом я, было дело, учился, но особых высот не достиг. Уверен, Жила изрядно преувеличивает мои успехи.

– Ошибаешься: он о тебе не рассказывает вообще.

Остановившись перед бревенчатой хижиной несколько больше соседних, малики извлекла из ножен на поясе кинжал и постучала им в дверь.

Дверь отворила улыбчивая молодая женщина, заметно растолстевшая с тех пор, как мне довелось свести с ней знакомство. Из-за спины ее выглядывали наружу двое мальчишек, совсем еще малышей.

– Бала, нам нужно войти. Разговор к тебе есть, – сообщила малики. – Найдется минутка-другая?

Изнутри повеяло легкой вонью, отнесенной мною на счет малышей.

– Да-да, конечно! Входи! У нас и фрукты найдутся. Вина выпьешь?

Малики отрицательно покачала головой.

– А ты, сударь?

Я, поблагодарив, ответил, что с удовольствием выпью бокальчик. Шкура с Джали кивнули.

– Птичка… пить? – каркнул Орев, вприскочку последовав за нами.

– И нельзя ли также воды для моей птицы? Если у тебя найдется такая, которую можно пить.

Хозяйка, с любопытством оглядев Орева, грузно опустилась на колени и совершенно по-птичьи склонила голову вбок.

– Здоровенный какой! Обещаешь Шаука с Карном не клевать?

– Клевать… фр-рукты!

Бала, зарумянившись ярче прежнего, подняла взгляд на меня.

– Он виноград любит?

– Виногррад? Любишь!

– Вот и ладно: виноград там, в миске. Он же твой, сударь, да? Ручной? Угостишь его сам? Присаживайся, будь добр. И вы садитесь, садитесь, пожалуйста.

С этим она поспешила к дверям, а Орев взлетел на спинку просторного кресла из гладкого полированного дерева, подальше от неуемных хватких ручонок Шаука с Карном.

Малики уселась в кресло поменьше, оставив для нас пару прочных, широких скамей.

– Двое мальчишек. Естественно, им хочется дочку, но Бала на судьбу не жалуется.

Я, осмотрев малышей, вспомнил Шкуру с Копытом в первые годы жизни.

– Не близнецы…

– Нет. Шауку три, а Карну, должно быть, два, если я верно помню, когда Бала разрешилась от бремени, – подтвердила малики и направила указательный палец на Джали: – Ты. Как тебя звать? Я до сих пор не знаю твоего имени, а мне ведь придется представить тебя хозяйке.

– Мое имя здесь, у вас, не в чести, – ответила Джали и перевела взгляд на меня: – Можно, я другое ей назову?

– Разумеется, Иудино Дерево.

– Меня зовут Иудино Дерево, малики.

– Понятно. А как звали до этого?

– Джали.

Малики повернулась ко мне:

– У вас женские имена – названия цветов, взятые из Общего Языка. У нас здесь для имен и еще кое-чего в ходу Высшая Речь. К примеру, «малики» – вовсе не имя. А ты, наверное, думал иначе?

– Поначалу – да, – кивнув, подтвердил я.

– Я – малики, то есть судья в нашей деревне. Твой сын, Жила, если он тебе вправду сын, – реис. Генерал, только настоящей орды у нас нет. Командует отрядом воинов.

– Да, боец он великолепный. Жаль, что его нет дома.

– Мне тоже. Будь он здесь, я бы свалила все это дело на него и горя не знала, но он на охоту ушел.

Услышав ее последние слова, Бала, вошедшая к нам с бокалами и карафом вина на подносе, с легким удивлением подняла брови.

– Да, охоту Жила обожал с малолетства и охотником стал отменным, – откликнулся я. – На Ящерице, как подрос, исправно снабжал всех нас мясом.

Бала водрузила поднос на стол и откинула со вспотевшего лба прядь светлых волос.

– Так ты знал его еще там? Про Ящерицу он рассказывает порой… чаще всего мать вспоминает.

– Инканто – его отец, – сообщила ей Джали.

Бала в изумлении вытаращила глаза.

– Вернее сказать, призрак его отца, – уточнил я. – Все мы, все трое – в некотором роде призраки либо видения. Все четверо, считая Орева.

Малики щелкнула пальцами.

– Так и есть! Орев! А я-то вспоминаю-вспоминаю, чуть не свихнулась. Ну как, кальд, все еще не узнаешь меня? Ты вроде бы тоже припомнить что-то старался.

– У меня нет права на сей титул, – покачав головой, возразил я.

– Нет? Ничего, все равно так и буду тебя именовать: того, другого не помню, – отрезала малики, и уголки ее губ едва заметно, на толщину волоса, приподнялись кверху. – Ну, кто я?

Я вновь покачал головой.

– Знаю, состарилась здорово. Ты тоже. Как-никак, почти четверть века прошло…

– Долгое вр-ремя! – пояснил (насколько я мог судить, для Балы) Орев.

Малики также повернулась к хозяйке дома:

– По-моему, отец Жилы погиб где-то здесь?

– Должно быть, да. Мы думаем, да.

Шкура звучно откашлялся.

– Можно мне слово сказать? Я – брат Жилы. Честное слово, брат.

– Ну если уж птице кальда не возбраняется говорить, то тебе-то – тем более, – отвечала малики.

– Выходит, тебе я довожусь деверем, – продолжил Шкура, поднявшись и протянув Бале руку, – ты мне – невесткой, а они – племянниками. Надо же, дядюшкой стал! – со смехом добавил он.

Бала, пожав его руку, расплылась в сердечной улыбке.

– На самом деле нас здесь нет. На самом деле мы все на Синем, только нам с отцом захотелось взглянуть, как Жила тут поживает, вот мы и пришли. И Джали с нами отправилась: ей здесь нравится больше. И Орев.

– Сдается мне, Бивень, или Инканто, или Шелк, или как его по-настоящему звать, доводится твоему мужу отцом в глазах богини, – объяснила Бале малика. – Отцом в глазах Майнфрейма… или еще как-нибудь этак. О, вспомнила я его второе звание. «Патера», верно? – уточнила она, вопросительно взглянув на меня.

– У меня и на это звание никаких прав нет, но – да, память тебя не подводит.

– Это на их Высшей Речи, почти ими позабытой, означает «отец». Патера… вроде как «папенька».

Стоило Бале усесться, ее младший сынишка тут же полез к ней на колени, и она, подхватив и подняв его, с задумчивым видом вздохнула.

– Жалко, Жилы нет дома…

– Мне тоже жаль, только вряд ли он нам помог бы хоть чем-нибудь, – отвечала малики.

– И еще вонь эта… вы уж меня извините. Жила не хочет, чтоб я туда спускалась чистоту наводить, но я спущусь и уберу, если он сам не возьмется за дело сразу же, как только вернется. Даже сейчас убрала бы – ты только покарауль.

Малики отрицательно покачала головой.

– Будь у меня время – не отказалась бы, но все же мужскую работу должны исполнять мужчины.

– Хочешь, я уберу, а ты, если надо, покараулишь, – предложил Шкура. – А о чем вообще речь? Что там у вас?

На неизменно суровом лице малики отразилась лютая ярость.

– Пленные. Пленные, взятые в последнем крупном бою. В подвале сидят, в цепях. Сколько там, Бала? Шестеро?

– Пятеро, – ответила Бала, покачав головой.

– Кто умер? Женщина?

– Нет, один из мужчин. Вот сюда получил пулю, – пояснила нам Бала, приложив ладонь к изрядному животу. – Под конец Жила его вывел наверх. Ослаб он так, что ничего б уже не смог сделать, но я все равно старалась к нему мальчишек близко не подпускать.

– Так ему и надо: он наш дом сжечь хотел! – объявил Шаук и энергично закивал, подтверждая собственную правоту.

– Бедняжка, – пробормотал Орев.

– Насколько я понимаю, здешние деревни воюют между собой? – вздохнул я. – Вот и на Синем почти то же самое. Поселения бьются друг с дружкой не на жизнь, а на смерть…

– А где ваша посадочная шлюпка? – с нарочитой небрежностью полюбопытствовала малики.

– Шлюпки у нас нет. Кстати, я как раз собирался спросить тебя, но лучше спрошу вас обеих: нет ли посадочной шлюпки где-нибудь здесь, поблизости?

– Есть, есть, – закивала Бала. – Та самая, которую отец Жилы пробовал починить. Только она не летает.

– Да, знаю.

– Так тебе требуется кто-нибудь, чтоб за пленниками убрать? – подал голос Шкура. – Это от них вонь? Гляди, я прямо сейчас могу взяться.

– Хор-роший мальчик! – одобрительно каркнул Орев и даже зааплодировал, шумно хлопая крыльями.

– Только пулевое ружье лучше здесь, наверху оставь, – посоветовала малики. – Давай сюда.

Шкура перевел взгляд с меня на нее.

– Отцу оставлю.

– Это моя деревня!

Я принял у Шкуры пулевое ружье и передал ей.

– Действительно. Не сомневаюсь, ты честно вернешь его Шкуре, как только он покончит с мужской работой.

Малики, кивнув, положила ружье на колени и смерила строгим взглядом Шаука с Карном.

– Идем покажу, только меч прихвачу!

Бала со Шкурой поспешили к дверям.

– Вы прибыли сюда на посадочной шлюпке, – заговорила малики, повернувшись к нам с Джали. – Скорее всего, сегодня. Я поняла это сразу, едва взглянув на волосы вашей девчонки. И теперь хочу знать, где она. Где шлюпка?

– Я ведь сказал: шлюпки у нас нет. Да, прибыли мы только сегодня, тут ты ничуть не ошиблась, но не на шлюпке. Пойми, в действительности мы… не настоящие. Не существуем здесь и сейчас в том смысле, в каком существуете вы, как и сказал тебе мой сын.

Малики задумчиво покачала головой.

– Кто ж мог подумать, что мальчишка говорит правду…

– Я слышал, как он пробовал лгать, и лгун из него – скверней некуда, как и из меня самого. Вот у Джали – о чем ты и догадалась в мгновение ока – получается много лучше.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! Бог говор-рить!

По губам малики зазмеилась ледяная улыбка.

– Твоя птица ей явно не верит.

– Не верит, – подтвердил я. – Я верю, но Орев – нет.

Джали улыбнулась мне во весь рот, прислонившись спиной к стене из грубо отесанных бревен. Пожалуй, красоты ее хватило бы, чтобы разбить хоть целую тысячу сердец.

– Ты, кальд, по сердцу мне пришелся, – сказала малики. – И мне, и всем нашим вообще. Генерал Саба не раз говорила, что особы порядочнее, приятнее, умнее – мужчины ли, женщины – в жизни еще не встречала, и благодарила богиню за этакое благословение: ведь враг из тебя вышел бы грозный. Вот, превосходная же подсказка! Неужели не припоминаешь?..

Я покачал головой.

– Тривигантку я узнал в тебе почти сразу же, едва увидев, и подсказки мне ни к чему. Что же до приписываемого мне ума, умом я, сама видишь, отнюдь не силен. Кто я таков, тебе неизвестно в той же мере, в какой мне неизвестно, кто такова ты – разница лишь в том, что я сознаю собственное неведение. Принять меня за кальда Шелка!.. Столь лестные заблуждения на свой счет опровергать нелегко, однако же ты ошибаешься. Поверь, ошибаешься, и еще как.

– Проснемся ли мы поутру, заночевав здесь? – осведомилась Джали. – То есть проснемся ли здесь же?

– Не знаю. По-моему, вряд ли.

– Тогда я спать не собираюсь. Надеюсь, вы со Шкурой мне уснуть не дадите? Я, со своей стороны, тоже постараюсь, чтоб вы не уснули!

Глаза ее насмешливо, чувственно заблестели.

Малики хмыкнула.

– Будь добра, расскажи подробнее, как у вас обстоят дела, – попросил я ее. – Очевидно, пленники Жилы напали на вашу деревню. Откуда они явились?

– Оттуда, из древнего города, – ответила малики, махнув рукой за окно. – Там их полным-полно.

– А вот это – вряд ли. Когда мы с горсткой наемных бойцов очищали его, там даже ингуми оказалось не так уж много, хотя, разумеется, куда больше, чем хотелось бы. Сейчас их наверняка еще меньше. Видимо, пленники Жилы – их рабы либо бывшие рабы?

– Да. У нас их зовут ингуманами, или попросту нелюдями.

– И те люди у ворот опасались, что мы окажемся ингуманами, верно? Посему и попросили меня показать запястья – полагаю, в поисках отметин от кандалов.

– Точно. А я поняла, что вы не из них, как только увидела волосы этой девчонки. Таких ухоженных волос здесь нет ни у кого. Ни у одной из женщин. Вон, вспомни хоть Балу.

– Ее волосы вполне чисты и опрятно уложены, как и твои.

– Спасибо на добром слове. Но если б я их распустила, разницу заметил бы даже ты.

Джали склонила голову так, что ее длинные темно-рыжие локоны совершенно заслонили лицо.

– Удивительно, что ингуми осмеливаются вооружать рабов, – заметил я.

– Вот и мне удивительно, – подняв голову, согласилась Джали.

– Уверена, о предосторожностях они не забывают, – рассудила малики.

– Вне всяких сомнений. Джали, ты здесь уже бывала… можно ведь так сказать?

– Сказал уже.

– Действительно. А можно ли полагать, что в те времена так не делалось… то есть оружия рабам не давали?

Джали кивнула.

– По-моему, тогда здесь людей было куда как меньше.

– А много ли с тех пор прошло времени?

– Не знаю.

– Годы?

– Я попала на шлюпку совсем несмышленой, – взглянув на малики, сообщила Джали.

– Повезло тебе, девочка, – откликнулась малики.

– Ну, даже не знаю… я бы, если можно, осталась здесь.

– Но ты – всего-навсего морок, я знаю. Без сочувствий, надеюсь, как-нибудь обойдешься?

– Так это же все, что тут говорили раджан с Куойо, неправда! – с жаром, какого я никогда прежде за нею не замечал, всем телом подавшись вперед, выпалила Джали. – Вот они, настоящие мы! Они говорят: на самом деле мы, дескать, сейчас на Синем… но просто водят тебя за нос! Мы здесь!

– В последнее охотно верю.

– Большинство ваших – выходцы из Тривиганта? – спросил я, подведя итог впечатлениям от деревни, о судейских обязанностях малики и должности моего сына. – Должно быть, да, если и имена, и титулы у вас взяты из тривигантской Высшей Речи. «Шаук» и «Карн» – имена наверняка тривигантские, у нас в Вироне я таких не встречал… и «Бала», видимо, тоже.

Малики кивнула.

– Да, около двух третей из Тривиганта, а прочие – кто откуда. Вот, например, твой сын из Вирона.

– Ну, нашего города он ни разу не видел, поскольку рожден на Синем, однако я понимаю, о чем ты. Действительно, рос и воспитывался он в виронском культурном окружении.

– Точно. Отправленная в Вирон, я понимала, что там все окажется непривычным, чужим, однако вовсе не ожидала, что настолько! О многом, считавшемся на родине само собой разумеющимся, в Вироне слыхом никто не слыхивал… зато сейчас Жила кажется вполне знакомым, своим. То есть помимо того, что он мне друг, настоящий друг. Когда-то я провела в Вироне несколько месяцев и кое с кем из ваших познакомилась довольно близко, но прочие чужеземцы здесь, в Карье, сплошь из городов, о которых я дома даже не слышала.

Джали вздохнула.

– Ну и велик же, должно быть, этот круговорот – Круговорот Длинного Солнца… Как ты думаешь, раджан, очень ли он далеко от нас?

– По-моему, тот, куда мы попали с дюко, гораздо дальше, – ответил я и вновь обратился к малики: – Хотелось бы расспросить тебя о вашей посадочной шлюпке и о прилетевших сюда с тобою из Тривиганта, но прежде нужно отметить, что патера Кетцаль прибыл к нам, в Вирон, отсюда, с Зеленого, это я теперь знаю точно. Помнишь патеру Кетцаля? Нашего Пролокутора?

– О да, еще бы!

– Я многие годы гадал, как ему удалось добраться до Круговорота Длинного Солнца. Нам ведь сказали, что до нашего прилета в Майнфрейм ни одна из посадочных шлюпок Круговорота не покидала. Ты, случаем, не летала ли с нами в Майнфрейм на том воздушном корабле?

Малики с улыбкой покачала головой.

– Значит, одна из моих догадок не оправдалась. Я думал, не ты ли в чине лейтенанта присматривала за нами, взятыми в плен.

– Я старше, чем тебе кажется, кальд, – по-прежнему улыбаясь, подсказала малики.

– Настолько стара и мудра, что можешь объяснить, как патере Кетцалю удалось добраться с Зеленого в Круговорот Длинного Солнца?

Малики поджала губы.

– Прежде чем кто-либо добрался сюда? А он, говоришь, ингум?

Я кивнул.

– Это очень многое объясняет. В то время мне ничего подобного в голову не приходило. Тем более что об ингуми я тогда даже не слышала.

– Я тоже, но, полагаю, именно ингуми стали одной из первопричин появления легенд о демонах. Если это действительно так, в Круговорот Длинного Солнца он прибыл не в одиночку.

– Они способны летать сквозь бездну, отделяющую Зеленый от Синего. Об этом тебе, кальд, известно?

Я вновь кивнул.

– Значит, они могли таким же образом долететь и до Круговорота Длинного Солнца.

– Нет. Далеко слишком, – возразила Джали.

Малики негромко, пренебрежительно хмыкнула.

– Ну да, конечно: ты же жила здесь ребенком, тебе ли не знать!

– Ясное дело, мои познания невелики, но пара простейших вещей мне известна, и эта – одна из них. Помнишь, раджан, ты как-то спрашивал об этом в Гаоне, а я ответила: не знаю?

– Помню, – подтвердил я.

– Так и есть, ответа я не знаю, но точно знаю одно: не мог он туда долететь, как ингуми летают на Синий и обратно. Ни один из ингуми без воздуха столько времени не протянет. Ты уверен, что оттуда до того времени – то есть до вас – не уходило ни одной посадочной шлюпки?

Я отрицательно покачал головой.

– Напротив. По сему поводу нас наверняка ввели в заблуждение, хотя, полагаю, ненамеренно. Без злого умысла.

– Так вот тебе и ответ, и нас спрашивать незачем. Шлюпки сюда, вниз, спускались полными, а назад возвращались порожняком, если прилетевшие тому не препятствовали.

В улыбке малики изрядно прибавилось горечи.

– Да, кальд… вот в том-то я, видишь ли, и ошиблась.

– Будь добра, называй меня Бивнем.

Просьбу она пропустила мимо ушей.

– И ведь знали же, знали заранее! Конечно, мужчины, поднявшиеся с нами на борт, понятия ни о чем не имели, однако наша богиня предупредила рани. Поэтому я отправилась с ними, а через год-другой, согласно плану, должна была вернуться и доложить обо всем генералиссиме. Шпионить, если угодно, была ею послана. Однако ж для поселения сделала все что могла, да и первоначальное мое задание уже ни для кого не секрет.

– Кажется, понимаю… Жилу ты назвала генералом, реисом, но тривигантки не подчинились бы генералу-мужчине ни под каким видом. Кстати, Бала тоже родилась в Тривиганте?

– С такими-то соломенными волосами? Разумеется, нет. Отец ее – да, но мать из женщин, подобранных нашими мужчинами здесь.

– Вот как…

– Ну а это, пожалуй, со стороны покажется хвастовством, а хвастать я не люблю, – посерьезнев, без тени улыбки продолжала малики, – но: посадочных шлюпок с поселенцами сюда прибыло множество, однако добиться того же, чего и мы, не удалось почти никому. Мужчины бились и гибли в боях с ингуми и их ингуманами, а женщины разбегались кто куда. Большинство погубили джунгли, но кое-кому удалось добраться до других поселений. Так вышло и с матерью Балы. В те дни мы принимали к себе всех женщин, кто ни попросится.

– Выходит, ваша шлюпка не смогла вернуться назад?

– Смогла и вернулась, но без меня. Мне бы оставить на борту охрану, но я не сочла этого необходимым… да и людей лишних у нас не имелось.

– А у меня есть идея, – внезапно заговорила Джали. – Конечно, вам обоим она покажется глупостью…

– Твой сын сделал все, Бивень, – перебила ее вошедшая к нам Бала. – Да, он и вправду брат Жилы. Мне это стало ясно, как только он взялся за дело и заговорил с ними. Чудесный парень! Совсем как мой муж.

Шкура, переступивший порог за ней следом, покраснел и уставился на носки собственных сапог.

– Спасибо на добром слове, – отвечал я.

– Так он же в тебя пошел, – сказала Джали, – и, кстати, тебе надо бы то же самое сделать. Поговорить с ними. Ты ж хочешь выяснить, как можно попасть отсюда в Круговорот Длинного Солнца? Они вполне могут знать. Это и есть моя идея, раджан.

– Что ж, мысль, на мой взгляд, неплохая. Бала, позволь, я спущусь в ваш подвал и побеседую с пленными?

– Поскольку Жилы сейчас с нами нет, я должна буду пойти с тобой, – сообщила малики. – И Бала тоже.

– И я, – добавила Джали. – Идея же, как-никак, моя.

Шкура, кашлянув, покосился на Балу.

– Отец, там, внизу, обстановка не очень-то, – смущенно пробормотал он. – То есть мы все, что можно, прибрали, горшки опорожнили и сполоснули, однако…

– Понимаю. В Бланко я велел приковать кое-кого к стене сухой сточной клоаки. Надеюсь, к этому времени их уже освободили.

– Я что предлагаю: по-моему, со всеми тебе говорить незачем…

– А кем же имеет смысл ограничиться? Главным?

– Тем, здоровенным? – подхватила Бала.

Шкура покачал головой:

– Женщиной.

– А-а! – с улыбкой воскликнула малики.

– Да, и неплохо бы ее сюда привести. Вместо того чтоб всем вниз спускаться. Ослабла она здорово – похоже, на ногах еле держится. Впятером нам уж точно бояться нечего.

– Уверен, ты совершенно прав. Возможно, пока остальные не слышат, она станет разговорчивее. Вот только удобно ли сие для… одним словом, Бала, ты не против?

– Если малики позволит.

– Она…

На этом Шкура, вновь кашлянув, умолк.

– Кто «она»? Пленница? Договаривай, раз уж начал.

– Отец, не могли бы мы поговорить еще где-нибудь? С глазу на глаз, а? – попросил Шкура, бросив многозначительный взгляд на Джали с малики.

– Так ты узнал ее? Кто она?

Шкура отрицательно покачал головой.

– Бедный мальчик! – каркнул Орев.

– Значит, она узнала тебя либо что-то сказала, и ты не хочешь, чтоб это слышали остальные… хотя Бала ее слова наверняка уже слышала.

Шкура неохотно кивнул.

– Вздор какой-то. Возможно, опасный. Рассказывай, Бала! Рассказывай все как есть! – велела малики.

– Да нет, ничего этакого, – слегка сконфуженно ответила Бала. – Он ей повязку с ноги снимать взялся, а она говорит: он, дескать, одного ее старого знакомого очень напоминает.

– И это все?! – рявкнула малики.

Бала кивнула.

– Бивня, отец, – виновато пробормотал Шкура. – Сказала: его Бивнем звали, а я вроде как здорово с виду на него похожу.

– И все?

– Тр-реп – нет! – посоветовал Орев.

– Ага. Наверное, этого Бала не слышала – другими делами была занята.

Малики, подняв руку, указала на меня пальцем:

– А Бивнем, помнится, назвался ты.

– Так и есть.

– Однако сын на тебя не слишком-то похож.

– Там, в лагере, он походил на меня куда больше, – сообщил ей Шкура.

– Тр-реп – нет!

Малики смерила Орева строгим взглядом и вновь повернулась к Шкуре.

– То есть ты, юноша, хочешь сказать, будто он от места к месту меняет внешность?

Шкура, отчаянно покраснев, указал на Джали:

– И она тоже! Не веришь, ее спроси!

Малики поднялась на ноги.

– Да вы все свихнулись! Вконец свихнулись, как наш Надар!

– В таком случае нас и слушать незачем, – подытожил я. – Давай лучше послушаем, что скажет пленница. Полагаю, она-то в своем уме?

– Ну билась, точно безумная, – с явным удовлетворением отвечала малики. – Сдался и ее сдаться заставил один из мужчин, когда Жила с полусотней бойцов отрезал их от своих и в кольцо взял.

Я хотел было сказать, что столь храбрую женщину следует выслушать непременно, однако малики перебила меня в самом начале:

– Стало быть, ты постоянно меняешься, будто морок? И по-прежнему утверждаешь, что вы, все трое, нам попросту чудитесь?

– Где пулевое ружье моего сына? – полюбопытствовал я. – Перед тем как Шкура отправился в подвал, к пленникам, ружье забрала на хранение ты и, на мой взгляд, поступила весьма предусмотрительно.

Малики смущенно, озадаченно огляделась.

– Еще недавно ты держала его на коленях обеими руками, очевидно, опасаясь, как бы моим внукам не вздумалось с ним поиграть. Где же оно теперь?

– Р-ружье – нет! – объявил Орев.

Я повернулся к Шкуре с Балой:

– Будьте добры, приведите пленницу к нам. Мне нужно взглянуть на нее. Может статься, это немаловажно.