Новая атака сольдовцев последовала спустя четверть часа после моего разговора с полковником Терцо. Вражеские штурмовики волной, со всех ног бежали вперед, падая на стерню, стреляя, вскакивая и вновь устремляясь к нам, пока не полегли все до единого. За первой волной последовала вторая, за второй – третья…

…а после атаки более не возобновлялись.

Считаные недели тому назад мне довелось увидеть массированную атаку ханьцев. Поле боя почернело от наступавших, и всякий штурмовик, поразив одного, видел, как на месте убитого появляется новый боец, а на его месте – новый, а на его месте – новый… как люди сменяют друг друга, словно разбивающиеся оземь капли дождя! Возможно, после этого зрелища сольдовские штурмовики и показались мне куда менее грозными, чем в действительности? Нет, в мужестве и дисциплине им не откажешь, но поначалу я опасался, что их атака – всего лишь отвлекающий маневр, а наконец осознав, что новой атаки не будет, испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Конечно, бегать и прыгать, как в молодости, наши ветераны уже не могли, однако, буде возникнет нужда, вполне могли, укрываясь за стенами, вести огонь хоть до вечера – и выстояли! Некоторые из женщин, я замечал, так и не отвыкли жмуриться, нажимая на спуск, но это уже не имело особого значения, а если кто-то без стеснения плакал, так ведь и мне слезы застилали глаза.

Вторая волна докатилась до самых глубоких рвов перед нашими стенами, и несколько атакующих, спрыгнув вниз, попытались вскарабкаться на противоположную сторону, однако предприятия более безнадежного мне не под силу даже вообразить. Одного я как следует приложил по темечку навершием посоха и тем самым спас его от гибели: еще полсекунды, и ему наверняка вышибли бы мозги пулей.

Третья, последняя волна, по-моему, остановилась не менее чем в получейне от нас. Там составлявшие ее штурмовики дрогнули, всколыхнулись, паля и падая, а недолгое время спустя развернулись и устремились назад.

Инклито повел за ними в погоню резервы, нашу немногочисленную кавалерию – большей частью мальчишек и штурмовиков, вместе с ними оборонявших холмы. Вскарабкавшись на одну из наших стен, как незадолго до этого на приступку, и глядя им вслед, я опять пожалел о простенькой – пара линз, бронза да дерево – подзорной трубе, оставленной дома, на Ящерице. Горохом высыпавшая из холмов, орда вновь исчезала меж ними, преследуемая не столько нашим резервом, сколько размашисто шагавшими следом разрывами снарядов наших тяжелых пушек, далекими пятнышками угрюмо-черного дыма да недолговечными фонтанчиками пыли, казавшейся издали чем-то вроде желтоватой, словно моча, воды.

После этого из дел насущных нам осталась только зачистка. Немногие уцелевшие сольдовцы сдались – их следовало собрать вместе и обыскать, изъяв припрятанное оружие, а наших раненых перевязать, организовать уход, устроить как можно удобнее. Двое из стариков, согласившихся еще раз встать на защиту поселения, оказались врачами. Один из них, осмотревший и заново перевязавший мою рану за день до нынешнего сражения, получил ранение сам: сольдовская пуля так скверно размозжила его правую руку, что ее пришлось отнять едва ли не по плечо. Когда же с этим было покончено, он принялся помогать остальным, делая, что возможно, левой рукой и командуя женщинами, которых счел обладающими склонностью к врачеванию.

Одним словом, наше положение оказалось отнюдь не радужным, однако раненым сольдовцам пришлось куда хуже, поскольку внимания им мы, пока не управимся с собственными пострадавшими, уделить не могли. На нашей стороне преобладали ранения в голову, руки, плечи, и в этом смысле нам, можно сказать, повезло, так как многие из пострадавших женщин самым трогательным, самым непреклонным манером возражали против срезания с тела платьев и нижних рубашек, а ведь без этого зачастую было не обойтись.

Погибших мы уложили как можно благочиннее, за неимением лишних простыней с одеялами прикрыв их сеном, соломой и хворостом. К тому времени недолгий пасмурный день завершился, а с наступлением сумерек закончился и снегопад. Теплее вот, к сожалению, не стало – скорее, наоборот; на холоде раненые (особенно раненые сольдовцы) умирали один за другим, а мы, остальные, еле двигались от усталости. Немногим хватило сил разложить костерки и поужинать неприкосновенным запасом, обнаруженным при убитых сольдовцах. Большинству, и мне в том числе, хотелось только улечься – где угодно, лишь бы прилечь – и уснуть.

Едва я собрался удалиться в крестьянский дом, к нашему лагерю вышел первый отряд из поселения. Составляли его, большей частью, бойцы, защищавшие холмы вместе с Инклито – другими словами, те, кто бежал, в девяти случаях из десяти побросав оружие, чтоб укрыться за стенами Бланко. Не сомневаюсь, многие прошли через наши позиции, либо обогнули их стороной всего день-другой тому назад. Среди них оказалось и несколько офицеров. Этих я объявил арестованными, велел связать им руки, взять под охрану и усадить на снег, вместе с пленными сольдовцами, а остальным приказал взять пулевые ружья (благо оружия у нас теперь имелось в избытке) и присоединиться к нам.

Как только мы управились с первой группой, к нам явилась вторая, а к тому времени как мы разобрались и с ней, подошла третья. Наконец мы со Сфидо, не в силах даже разговаривать, удалились в дом, и, к немалому собственному удовольствию, обнаружили, что старуха-хозяйка затопила в нашей комнате печь. Сфидо уснул немедля, но я, обнаружив, что, несмотря на усталость, заснуть не могу, сел к столу, написал о том, как заметил в наших рядах мальчишку, весьма похожего на Шкуру с Копытом, затем поднялся, подошел к двери хозяйской спальни и, не услышав внутри дыхания старухи, постучался, однако ответа не получил.

Возвращаясь в отведенную нам комнату, как можно мягче переступая через тела множества спавших, устроившихся на полу поверх одеял, я услышал где-то вдали стрельбу, визг и вопли. Тут же подняв тревогу, я со всех ног, хотя искренне полагал, будто не в силах даже идти, устремился наружу и сделал в жарком бою, вспыхнувшем в темном лесу у реки, все, на что только хватило голоса вкупе с азотом.

Как мы впоследствии узнали от взятых в плен, менее сотни лейб-гвардейцев дюко отыскали место, где смогли перейти реку вброд, по горло в ледяной воде, подняв пулевые ружья с патронташами над головой. Невольно думаю: если бы предводители орды Сольдо измыслили и предприняли такую затею, сохранив орду в целости, дела для нас обернулись бы крайне скверно. На протяжении битвы я постоянно опасался попыток повторной атаки на наши позиции с правого фланга – либо силами свежих кавалерийских частей (откуда мне было знать наверняка, что у сольдовцев таковых нет?), либо пехотой. Две сотни человек с той стороны действительно не на шутку затруднили бы наше положение, а в каждой из трех волн, атаковавших с фронта, бойцов насчитывалось куда больше!

Минуту назад, улегшись навзничь, взглянул на звезды. Сколь же они холодны, сколь прекрасны, сколь далеки! Зеленый, как раз уходящий за горизонт, с виду кажется таким же холодным и почти таким же далеким, однако его изнурительной влажной жары я не забуду до конца жизни. Здесь нашим раненым грозила смерть от боли и холода, а там в любую царапину сразу же проникало множество неведомых хворей. Как ярко я помню те гниющие раны! Товарищи умирали, но гниль в их ранах продолжала жить, киша синими с желтым слизнями и полосатыми тварями, напоминавшими крохотных кальмаров…

Да что там раны! Стоило поднести к губам чашевидный лист с дождевой водой – глядь, в воде уже полным-полно тоненьких, точно нити, зеленых червей.

А вон, высоко в небе, Круговорот – еще одно холодное царство удушливой жары, и я бродил по нему ночами, тянувшимися дни напролет…

Ночами, во тьме, не видя над головой ни сих манящих звезд, ни сияния небесной тверди.

Знаю, Крапива никогда этого не прочтет – и, мало этого, сам спрятал бы от нее рукопись, сиди она сейчас рядом, по правую руку, – однако ж послать ей весточку, передать письмецо с Оревом, мне, при желании, отнюдь не заказано, верно? Мысль эта постоянно приходит мне в голову и изгоняется прочь с тех самых пор, как он по моей просьбе летал на поиски Взморник. Заговорив с нею, я не стал бы сообщать, что пока жив, поскольку это лишь исполнит ее ложных надежд; скорее, напомнил бы: Иносущий, бог, положивший начало нашему роду в каком-то неведомом круговороте короткого солнца, обращающемся вокруг одной из мириадов звезд, которыми я любуюсь сию минуту, существует и посейчас, в равной мере для нас обоих.

Должно быть, некогда здесь его, уж не знаю, под каким именем, чтили Соседи. Свершив ради спокойствия Инклито жертвоприношение и выяснив, что Мора жива (теперь это подтвердил и Легаро), я жаждал добрых вестей и благосклонности высших сил не меньше, чем сам Инклито. Надеюсь завтра – а если не завтра, то как-нибудь вскоре, на днях – отыскать в здешних холмах их алтарь. Не найдется, построю сам и там принесу ему, Иносущему, жертву. Или просто поклонюсь безо всяких жертв – знаю, это куда скорее придется Ореву по сердцу.

* * *

Еще новости, и снова добрые превыше всяких надежд, но, прежде чем писать о них, нужно (как я и замышлял накануне вечером) отметить, что наутро после баталии мне пришлось принять сразу несколько непростых решений. Верно я рассудил или нет, сказать не могу до сих пор. Суди уж об этом сама, дорогая Крапива… или ты, незнакомый читатель, кто бы ты ни был.

Сфидо настойчиво уговаривал меня последовать за Инклито всеми нашими силами. Утверждая (и, на мой взгляд, нисколько не ошибаясь), что войну в действительности нельзя считать выигранной, пока противник не лишен способности воевать подчистую. По его словам, даже сумев настичь врага и навязать ему бой, Инклито не обязательно сможет разбить и уничтожить настигнутых – весьма вероятно, для этого потребуются все наши бойцы, хоть мужчины, хоть женщины, способные нажимать на спуск.

Тем временем Римандо убеждал меня отправить всех женщин назад, в Бланко, с тяжелыми орудиями, поскольку пушек с собою в холмы явно не уволочь, как бы ни пригодились они там на случай столкновения с сольдовцами. В Бланко же, напоминал он, пушки окажутся бесполезны без бойцов на стенах, а в решительную, неудержимую атаку на врага женщины не пойдут, какие бы приказания я им ни отдал. Не пойдут, однако под началом знающего командира прекрасно смогут оборонять поселение, а оборона ему необходима как воздух, поскольку, потеряв поселение, мы лишимся всего. Что ж, по крайней мере, в последнем он был абсолютно прав, но…

Но, поблагодарив обоих за советы, я, как обычно, принял решение сам.

Во-первых, сбыл с рук остатки денег, собранных нами в Бланко. Выпускать их из виду я не осмеливался, и, памятуя о тяжести сундука, где мы со Сфидо хранили их, рассудил, что от денег лучше всего избавиться, прежде чем наши силы снимутся с лагеря. Собрав всех бойцов, я объяснил, что уже выдал наемникам жалованье за полмесяца и разделил остаток между всеми, бившимися накануне, причем офицерам – двойную долю, а каждому из обычных штурмовиков досталось почти столько же серебра, сколько наемникам.

Затем я, твердо решив выступить лучше, чем в первый раз, произнес еще одну речь. В которой объяснил, что орудия необходимо оттащить назад, в Бланко, а поскольку волов мы съели, тащить их придется силой человеческих мускулов, если, конечно, нам не удастся найти новых волов либо мулов. С другой стороны, сказал я, Инклито, дабы закрепить одержанную нами вчера победу, наверняка потребуется вся возможная помощь. Посему желающие вернуться в Бланко вольны идти. Пусть под началом майора Адатты (повышенной мною в звании не сходя с места) и капитана Римандо помогут отвезти в поселение пушки, отконвоируют пленных, а после обороняют поселение, буде враг разобьет Инклито в холмах.

– Ну а что до нас с полковником Сфидо, мы вернемся в холмы, дабы предотвратить сей нежеланный исход. Кто пожелает пойти с нами – милости просим.

Присоединиться к нам пожелали все пришедшие из поселения после вчерашней битвы, примерно треть женщин, мальчишки, не взятые с собою Инклито, и две трети стариков-ветеранов. Могу лишь сказать, что все три группы изрядно меня удивили. На второй день мы догнали Инклито, а об остальном – по крайней мере, о самых важных событиях – я уже написал.

Ну а теперь о добрых вестях. Мы взяли в плен дюко, генерала Морелло и полковника Терцо. Все трое переоделись в мундиры рядовых штурмовиков лейб-гвардии дюко, но отношение к ним со стороны других пленников (один плюнул дюко в лицо) привлекло внимание Сфидо. Сейчас мы, в сопровождении четырех конных, везем всех троих в Бланко. Сегодня заночуем под открытым небом, однако завтра я надеюсь вернуться к месту сражения: хотелось бы кое-что проверить на опыте.

* * *

Имел разговор с дюко. Какой же он выдающийся человек! И как же я, остолоп, не догадался об этом давным-давно?!

Подобно Мамелхве, дюко оказался одним из спящих. Я полюбопытствовал, не знал ли он ее, хотя до ответа на сей вопрос мне, будь я в своем уме, следовало додуматься самому, без подсказок.

– Возможно, я и знал твою подругу под этим именем или под неким другим, – объяснил дюко, – но точно ответить, увы, не смогу. Я ведь лишь спустя долгое время, не один год спустя, понял, что многое просто забыл, и, мало этого, далеко не все, о чем помню, происходило в действительности.

– Покидая родной круговорот, мы взяли с собой очень многих из вас, – сказал я. – Столь многих, что нам пришлось занять не одну, а две посадочные шлюпки, и то еле все поместились. Те, кто вырос в Вироне, не пожелали разделяться, поэтому все мы погрузились в одну из шлюпок. Свободные места заполнили спящими вроде тебя, а кому не хватило, разместились в другой шлюпке. Со временем наши спящие… как бы тут лучше выразиться…

– Сделались похожи на вас. Начали одеваться и разговаривать в вашей манере. Уверовали в то же самое, во что верите вы, поселенцы из Нового Вирона.

Сказать я вообще-то собирался вовсе не то, но за его предположение ухватился немедля.

– Да, такое я видел сам, и сам так поступил, – объявил дюко. – Наши воспоминания заслуживают доверия даже меньше, чем ваши. Поначалу каждый из нас старается жить, руководствуясь ими, но рано или поздно на горьком, весьма горьком опыте выясняет, что они только сбивают с толку.

Сделав паузу, он оглянулся на пленных товарищей, генерала Морелло с полковником Терцо. Разумеется, с виду оба казались спящими и, вероятно, не притворялись.

– Не хотелось бы мне, чтоб они это слышали, – пояснил дюко. – Ни к чему им. Совсем ни к чему. Да, подобные вещи более не важны, однако гордость я сохранил, хотя с радостью избавился бы от нее раз и навсегда.

– Бедняга! – посочувствовал ему Орев.

Дюко кивнул на него.

– Вот она, основная причина того, что все вокруг считают тебя, мастер Инканто, могущественным волшебником. Говорящая птица, да еще умение являться в чужие сны, как в тот, мой, и ее с собой приносить. В Круговороте подобных ей говорящих птиц не имелось, да и здесь их навряд ли много.

Пришлось объяснить, что Орев прибыл сюда именно из Круговорота, в точности как и я сам.

– Пусть так, но в Грандечитте о таких даже не слышали, это уж точно. Перед тем как твоя птица отвлекла нас, я собирался сказать, что в ложной памяти, полученной от Паса, хранились воспоминания об одном окончательном поражении… однако довольно. Довольно валить на него собственные оплошности.

С этим он надолго умолк, задумался, потирая массивный подбородок. Высоколобый, широкоплечий, с отчетливо очерченной переносицей под густыми черными бровями… пожалуй, такой человек уж точно не опустится до объяснения собственных промахов внешним влиянием!

– Я доверился Морелло. Отправился усмирять Ольмо, а его оставил здесь. Он говорил, что знает ваших людей и понимает, на что вы способны. Командиры у них, говорил, изрядно умны. Начнем хитрить, юлить, маневрировать – только спасибо скажут. Фехтовать с ними можно хоть целый день, и все без толку, но если пойти в лоб – молот, клещи, наковальня – сломим, уверял он… – Хмыкнув, дюко негромко горько рассмеялся. – Однако вы не сломались, и я должен был это предвидеть.

Я заметил, что генерал Морелло пробовал обойти нас с фланга.

– Да, но в открытую. Напоказ, рассчитывая вас напугать. И один Пас знает, что подумал, увидев, как твои бойцы, встречавшие нашу конницу редкой, растянутой цепью, не дрогнули, открыли стрельбу! Наверное, что это ты их заколдовал! – Вновь невеселый смех. – А Терцо ты внушаешь подлинный ужас. Любой разговор с тобой для него – мука мученическая… впрочем, это ты, должно быть, заметил сам.

– Бедняга! – сочувственно пробормотал Орев.

– Вот! Слышал? – На миг мне подумалось, что дюко Ригольо вот-вот заулыбается. – Сообразительная у тебя птица, мастер Инканто! Некто всегда побеждает, а значит, некто другой проигрывает, а он знай себе повторяет: «бедняга, бедняга», и забивать голову нашей беседой ему ни к чему. Эй, птичка, скажи еще раз: «бедняга».

– Нет. Нет.

– Вот! Еще расхожее выражение на любой случай. Однако… о чем, бишь, мы?

Я ответил, что рад буду побеседовать с ним о любом предмете, какой ему только захочется обсудить, поскольку сам факт сей беседы для меня – великая честь.

– Тогда давай поразмыслим о целесообразном: не стоит ли подбросить в костер еще хвороста? Я бы, буде ты так распорядишься, подбросил. Пусть даже поневоле. Однако спутанному по рукам и ногам, будто лошадь… уверен, мое положение ты понимаешь вполне.

– Бедняга!

Подбросив в костер хвороста, я снова поднес к его губам бутылку с вином, и он, надолго припав к горлышку, ухитрился утереть губы о ворот плаща.

– Благодарю. Ты крайне любезен. Знаешь ведь: именовать меня «Твое Великолепие» более незачем. К примеру, твой брат об этом даже не вспоминает.

– Инклито горд собственной невоспитанностью, – объяснил я, – и, сдается мне, вполне мог обращаться к тебе попросту «Ригольо», даже когда ты сидел на троне: подобное вполне в его характере… ну а сейчас, если и назвал бы тебя прежним титулом, то не иначе как с намерением оскорбить.

– То есть ему хватает порядочности не опускаться до оскорблений в адрес того, кто вот-вот распрощается с жизнью? Подобное встречается куда реже, чем можно подумать. Я ведь прекрасно понимаю: он мог бы попросту расстрелять меня.

– Р-резать – нет, – встревожился Орев.

– Полагаю, тебя будет судить Корпо, но смертный приговор… по-моему, вряд ли.

Дюко уныло покачал головой:

– У них нет выбора. Конечно, к власти я после всего этого уже не вернусь, и тем не менее. Тем не менее. Вдобавок уж Пасу-то ведомо… – Тут он умолк, оборвав мысль на середине. – Это ведь Пас, верно? Он у нас над богами главный?

– Нет, Твое Великолепие. По крайней мере, я так не считаю.

– Бедняга!

– Что, за живое задел? Ладно, давай о другом. Слышал, ты называешь меня «дюко Ригольо». Но к сему времени-то тебе наверняка должно было прийти в голову, что имени «Ригольо» мне изначально, сразу же после рождения, дать никак не могли!

Подобного мне в голову не приходило, в чем я и признался без околичностей.

– Звали меня Роджером. По крайней мере, так было напечатано на моем цилиндре. Роджер. Пусть и на камне так высекут, если, конечно, не пожалеют для меня камня.

Я вновь повторил, что у Бланко нет веских причин лишать его жизни.

– И тем не менее хотелось бы, если тебе удастся это устроить. Там, конечно, напишут «дюко Ригольо», и ладно, ничего страшного, но мне бы хотелось, чтоб где-нибудь приписали «Роджер». Если не трудно.

На этом дюко снова надолго умолк, с головой уйдя в размышления, но наконец встряхнулся, вскинул голову и продолжал:

– Ригольо меня называла одна знакомая, а за ней и остальные со временем подхватили. А знаешь, как я сделался дюко?

– Я полагал, Твое Великолепие каким-то манером выбрали в правители поселенцы, – ответил я.

– Дома, в Круговороте, они привыкли жить под властью дюко. Дюко всей Грандечитты. И рады были – по крайней мере на словах – избавиться от его гнета. Вот только сами собой управлять не умели. Даже не представляли, с какого конца взяться за дело. Имя «Ригольо» мне не нравилось вовсе, и посему я начал называть себя «дюко». Одному не понравилось – в зубы ему и с ног долой. Двух дней не прошло, как вокруг меня собралось с полдюжины парней помоложе, готовых любому за меня в зубы дать.

– Понимаю.

– Тогда взялся я улаживать споры. Если ты мне друг, значит, прав. Нет – решу дело в пользу слабой стороны, а тебе велю голову отрубить, если повод найду. Пара месяцев, и все в поселении сделались верными моими сторонниками.

Я, кивнув, сделал кое-какую зарубку в памяти.

– А Паса, или как там его звали, я помню великолепно. Он ведь проделывал почти то же самое, только в куда более крупном масштабе. Вставал на сторону друзей, в войнах слабых стран с сильными обычно поддерживал слабых, а дважды ему, знаешь ли, войн не проигрывали…

Внезапно ахнув, дюко протер глаза.

– Что ты такое в вино подмешал, мастер Инканто?

– Ничего, Твое Великолепие, – ответил я. – Вдобавок я сам пил его на твоих глазах.

– Нет, не в огне, а…

– Бер-регись! – каркнул Орев, в тревоге расправив крылья.

– Не в огне… над огнем!

Взглянув, куда он указывал, я обнаружил над костерком туманный, призрачный образ Мукор, словно бы восседавшей поверх клубов дыма.

– Малыш вернулся, – как ни в чем не бывало сообщила она. – Вернулся, а я и подумала: может, он тебе еще нужен?

– Ну и ну… да, да, разумеется! Разумеется… если можно.

– Вот и хорошо, а то он по тебе скучает. Сейчас же его и отправлю.

С этим она исчезла, будто растворившись в дыму, и я – совсем как в прежние дни, под Длинным Солнцем, – вспомнил о дюжине вопросов, которые должен, обязан был ей задать, но, увы, опоздал.

– Девочка… уйти? – осведомился Орев, защелкав клювом и встопорщив перья. – Девочка… пр-ризрак?

Я ответил: да, дескать, но, надеюсь, еще вернется, и тут же пожалел о собственной болтливости.

– Птичка – уйти!

Взвившись в воздух, Орев скрылся из виду на фоне ночного неба.

– Орев из ночных клушиц, – пояснил я дюко. – Не тревожься о нем: в темноте он видит гораздо лучше, чем мы с тобой в ясный полдень.

– Если я о чем и тревожусь, то отнюдь не о нем, – проворчал в ответ дюко.