Сын мой рассказал историю о войне, памятной для нас всех. Моя история – о временах куда более давних, о временах войны под Длинным Солнцем. Когда все это случилось, я сама едва-едва вышла из детского возраста.

Да, едва-едва вышла из детского возраста, однако в те дни за мною уже ухаживали двое весьма видных юношей, а звали их Турко и Каско. Симпатизировавшая Турко, я по сей день не могу забыть, как мы, сидя под сенью апельсиновых деревьев, говорили о любви и о будущей нашей семье. Вспоминая обо всем этом сейчас, я… отчего-то мне кажется, будто мы сидели, беседовали между собой таким образом часто, но этого быть не может, поскольку апельсины из воспоминаний неизменно в цвету. Насколько же дольше тянулись в те времена годы!

Но вот началась война. Достаточно состоятельный, чтобы обзавестись превосходным конем, Каско сделался кавалеристом и прискакал повидаться со мной напоследок, прежде чем отправиться в бой. По-моему, времени было около полудня, я прилегла отдохнуть у себя в спальне. Его стук и воркотню нашей старой служанки, направившейся к дверям, слышу даже сейчас… Кто это, я поняла не глядя. Поднялась, вышла поговорить с ним.

– Я вернусь к тебе, – объявил он. – Вернусь, а сейчас скажу вот что. Застану здесь этого лживого проныру Турко – уложу к твоим ногам его труп. Так и знай.

Юношей Каско был крепким, сильным, отважным, но его почти сразу же ранило. Вроде бы – по моим, разумеется, впечатлениям – только-только ускакал на войну, а мне приносят от него первое письмо из госпиталя. Сейчас уже не помню в точности всего, о чем там, в том первом письме, говорилось, но все его письма походили одно на другое, как две капли воды. Он преклоняется передо мной, восхищается мной, а если я хоть погляжу в сторону какого-нибудь другого мужчины, отрежет мне нос под корень… и это еще не самое худшее. Надеюсь, ни одной из вас, девочки, таких писем не пишут и не напишут впредь. Вы уж поверьте: в них нет ничего, ничего приятного.

Как и следовало ожидать, он раз за разом упрашивал, умолял меня навестить его в госпитале, и в день свадьбы я заглянула к нему. Однако Каско, лежавший без чувств, увидеться со мною не смог. Представьте, если сумеете, охватившее меня облегчение! Отыскав присматривавшую за ним сиделку, я спросила, поправится ли он, а она ответила: нет. Как же я была рада… словами не описать!

И все-таки Каско поправился. С нашей парадной двери еще черный венок не убран, а он уж идет, грохоча огромными кавалерийскими сапогами, бороздя волочащимся позади кончиком сабли дорожную пыль… Кавалерийский мундир висел на нем, точно обноски на огородном пугале, однако при виде венка и моего черного платья он выпрямился, учтиво склонил голову.

– Отец? – спросил он.

– Нет, муж, – ответила я.

Каско воззрился на меня в изумлении.

– Уж не считаешь ли ты, Каско, будто, кроме тебя, никто из штурмовиков не пострадал в боях? – спросила я. – Патре соединил нас в каких-то двух десятках коек от той, на которой лежал ты, а после церемонии мне позволили забрать его к нам и ухаживать за ним самой.

Как полыхнули его глаза! Я уж думала, в горло мне сейчас вцепится.

– Госпиталю, понимаешь ли, требовалась койка. Что муж мой умрет, как бы они либо я ни старались, там видели, и потому позволили перевезти его сюда. Когда он скончался, его похоронили на нашем семейном кладбище, возле сада, где мы обычно сидели вдвоем, за беседой, и не было еще дня, чтоб я в слезах не преклоняла коленей у его могилы.

– Покажи ее.

Я покачала головой.

– Хочешь взглянуть на нее и помолиться о нем, пожалуйста, но я туда с тобой не пойду.

Каско, кивнув, направился через дом, к черному ходу, а я вернулась в спальню и заперлась на замок. О том, что он натворил, мне рассказали лишь после.

Меня он оставил, кипя от ярости, однако вернулся притихшим… притихшим, безукоризненно вежливым. Его возвращение я видела из окна. С виду он казался столь слабым, немощным, что у меня защемило сердце. В конце концов, он любил меня как умел, а в том, что мне не хотелось любви подобного рода, ни моей, ни его вины не было. Мало этого, он храбро отправился защищать Грандечитту и перенес тяжелейшее ранение…

Я вновь сошла вниз, пригласила его присесть, предложила принести ему бокал вина и каких-нибудь фруктов для подкрепления сил перед возвращением в город.

Каско, поблагодарив меня, сел и сказал, что ему нездоровится… впрочем, это я заметила и сама.

– Да… бокал вина… будь добра, – сказал он. (До конца дней не забуду, как побледнела его кожа под бородой, какое сходство приобрело его лицо с обтянутым кожей черепом!) – Любого, какое у вас отыщется. Выпью и больше не стану тебя беспокоить.

Этому я не поверила. Напротив, не сомневалась, что, почувствовав себя лучше, он снова, по-прежнему примется за ухаживания, и загодя собралась с духом, готовясь отвергнуть их, однако же поспешила на кухню, наполнила вином крохотный бокальчик, из которого пила сама, пока не доросла до ужинов с мамой и папой, и принесла ему.

Долго ли я отсутствовала? Сколько раз с тех пор думала да гадала… Возможно, полминуты. А может, минуту. А может, две – но не дольше, никак не дольше, однако этого оказалось довольно. Вернувшись, я обнаружила его на полу, упавшим замертво с кресла, выронила бокал с вином, закричала, но… Казалось, на крик никто не отзывается целую вечность. К тому времени как кто-то явился в гостиную, я, преодолев худшие из опасений, опустилась на колени, принялась подбирать осколки бокала и вытирать разлитое вино и только тут заметила пропажу сабли Каско: пояс с портупеей остались при нем, но ножны оказались пусты.

Ну а теперь пришла пора рассказать, что поведала мне на следующий день наша старая служанка Скьямацца. Видите ли, она, опасаясь, как бы Каско не вздумалось осквернить могилу мужа, последовала за ним на некотором расстоянии.

Подойдя к могиле, Каско остановился, постоял над нею минуту-другую. Камнем ее увенчать еще не успели, и, по словам Скьямаццы, он словно бы сомневался, вправду ли это могила моего усопшего мужа, несмотря на груду цветов, оставленных мной поверх холмика. Затем он огляделся вокруг, да так пристально, что Скьямацца всерьез испугалась оказаться замеченной, хотя пряталась за деревом, довольно далеко от него. Ей подумалось, что оглядывался он в поисках еще одной свежей могилы, но, по-моему, Каско просто проверял, нет ли кого поблизости.

Наконец обнажил он саблю, опустился на колени, а рукоять перехватил так, что Скьямацца сразу же поняла суть его затеи, но закричать не осмелилась. Стоя на коленях поверх могильного холмика, прямо на груди моего Турко, он стиснул обеими руками рукоять сабли и занес оружие над головой.

Дальше… Скьямацца назвала случившееся чудом. Возможно, так оно и было, а может, и нет – об этом судите сами.

Как бы там ни было, рядом с Каско появился изрядного роста человек с птицей на плече. Откуда он взялся, как подошел, Скьямацца не видела. Не видела она также, куда он направился, уходя. Стоило Каско занести над могилой саблю – словно кинжал! – Скьямацца зажмурилась в ужасе, а после открыла глаза и видит: вот он, этот рослый незнакомец, здесь. Не иначе – ведун, стрего. Заговорил он с Каско, да так громко, что старушка Скьямацца тоже все слышала.

– Разят мертвых, – сказал, – только трусы: ведь мертвые беззащитны.

Каско, опустив саблю, что-то ответил, но что, Скьямацца не разобрала.

– Как угодно, – сказал ему стрего, – только помни: мертвые могут за себя отомстить.

Тут подал голос и фамильяр стрего. Говорящих птиц я слышала множество, но те постоянно тараторили какой-то вздор, а Скьямацца клялась, что эта заговорила с Каско, как человек с человеком:

– Остер-регись! – говорит. – Остер-регись!

Захлопала крыльями и исчезла, а вместе с нею исчез и сам стрего.

Каско вновь поднял саблю, замер на миг, то ли молясь, то ли выбранившись, и вонзил клинок в рыхлый холмик могилы моего мужа по самую рукоять. После этого он, по рассказам Скьямаццы, поднялся, растоптал, расшвырял ногой цветы несчастного Турко – едва ли в пляс на могиле не пустился от ярости. Видя это, Скьямацца, до смерти перепуганная, поспешила прочь.

Здесь позвольте на минутку-другую прерваться. По глазам вижу, у тебя, Инканто, накопилось немало вопросов… что ж, постараюсь, попробую на них ответить. Наш сад и кладбище ограждала стена, каменная, высотой примерно вот с эту дверь, а в стене имелась пара калиток. Ту, что дальше от дома, постоянно держали запертой, отпирая лишь по необходимости. Однако соседские мальчишки порой лазали к нам через стену воровать фрукты, а значит, тот стрего тоже мог ее перелезть. Возможно также, что он, подобно Скьямацце, вышел следом за Каско из нашего дома. Зачем он к нам приходил? Возможно, отец, или мать, или брат втайне советовались с ним о чем-то… как знать? Я, со своей стороны, думаю, что он прилетел к нам в сад, как прилетают в сад птицы, приняв облик птицы, а может, и в собственном облике. Живя в Круговороте, ни сном ни духом не ведая об ингуми, все мы знали, что стрего умеют летать, когда пожелают. Может быть, вам, молодым, и смешно сейчас меня слушать, но знайте: в каждой из подобных историй – а слышали вы их от меня множество – имеется хотя бы крупица правды. Во многих даже куда больше крупицы.

Вначале мы думали, что Каско похоронят родные, однако его отец с обоими братьями погибли в том же сражении, когда его ранило, и из всей их семьи не осталось в живых никого, кроме бабки, такой же старухи, как я сейчас, выжившей из ума до полной неспособности справиться с каким-либо делом серьезнее выпечки пирога. Кажется, она дала отцу денег, и похороны от начала до конца организовал он. Мундир Каско, как я уже рассказывала, оказался ему слишком велик, и посему похоронили его в хорошей бархатной рубашке, из которой вырос мой брат. Что сталось с его одеждой и длинной саблей, выдернутой братом из могилы моего мужа? Об этом я даже не подозревала многие-многие месяцы…

Однако тут следовало бы уточнить: «моего первого мужа». Да будет тебе известно, Фава, замужем я побывала пять раз, хотя, глядя на меня ныне, ты вряд ли подумаешь, что кто-либо мог согласиться взять меня в жены. Мне и по сию пору нелегко рассказывать обо всем этом, а для вас с Морой подобные материи наверняка скучны, и посему сегодня я постараюсь разделаться с ними как можно скорее.

Следующим летом я вышла замуж снова. Человек второй мой муж был – просто чудо: и сердцем добр, и собою весьма хорош. Едва наступила осень, он отправился с парой друзей на охоту, в первый раз разлучившись со мной. И, по словам друзей, упал с лошади, а к тому времени, как они подоспели на помощь, испустил дух.

Многие месяцы я никак не могла в это поверить. Каждое утро просыпалась от стука служанки и поднималась с кровати в полной уверенности, что он вернется ко мне через денек-другой… однако, пока умывалась и одевалась, его гибель накрывала меня, стискивала, будто в кулаке… Ужасное было время.

Ужасное!

Миновало три года, и я вновь вышла замуж – за хорошего человека, спокойного, трудолюбивого, старательного. Готового, как сам выразился, ради меня рискнуть, бросить вызов проклятию. Видите ли, к этому времени многие вокруг поговаривали, будто я проклята… двадцати еще нет, а уже двух супругов похоронила. Самые злобные из злопыхателей намекали даже, что я сама же и довела их до могилы.

Год и пять месяцев прожили мы вместе в счастье и радости. Затем захворал мой отец. В то время наши работники по его поручению окапывали каналами одно из принадлежавших ему полей: осушенная, эта болотистая низинка, по мысли отца, могла стать неплохим пастбищем. Сам он подняться с постели не мог, а брат жил в городе, и потому отец попросил моего мужа взглянуть на поле, проверить, как движется дело. Звали его… то есть мужа, третьего из моих мужей… звали его Соленно. Вторым был Джойозо.

Соленно, сколько мне помнится, немножко превосходил Джойозо ростом… а может, мне просто так кажется за давностью лет. Тело его привезли в дом сплошь перемазанным болотной жижей. С тех пор я видеть не могу грязи и ила – спросите сына, он подтвердит. Пришлось матери отмывать его при помощи старушки Скьямаццы… я ей помочь не смогла. Бальзамировщики снова омыли его – по крайней мере, уверяли меня, будто омыли, однако от тела, пусть даже набальзамированного, обряженного во все новое, чистое, разило болотом, пока не закрыли гроб.

Однажды вечером я разговорилась с матерью. Не знаю… не могу сказать, сколько времени миновало со смерти Соленно. Неделя, две… а может, и месяц. Что-то наподобие. Охваченная отчаянием, я не знала, что делать. Снова и снова рассказывала ей, как любила Турко, а напоследок призналась, что словно бы трижды пережила его смерть.

Мать обняла меня и, понимающе кивая, выслушала, а после, когда я выговорилась и выплакала все слезы, сказала вот что:

– Ты же все это время старалась отыскать его заново. Я об этом догадывалась с самого начала, а теперь знаю точно. Что Соленно несколько походил на него, заметили все, а Джойозо постоянно напоминал мне Турко. И голос, и жесты… все то же самое.

Тут я, наверное, вздохнула и утерла глаза. Плакать уже не могла, как только что и рассказывала.

– Послушай меня, доченька. Турко в живых больше нет. Ищи того, кого полюбишь самого по себе, такого, как есть, а не из-за сходства с Турко.

Так я и сделала. Так и нашла отца Инклито. Хотите знать, как он выглядел? Взгляните на моего сына. Большущий, сильный, грубоватый, но добрый. Замечательный был человек, и меня полюбил, будто олень равнину. Бросил он сердце к моим ногам, и мы поженились. Прошел месяц. За ним другой. За ним третий. Миновал целый год! Я понесла, но сына потеряла, однако спустя еще год вновь понесла и родила Инклито. Вдвоем мы отлучили его от груди, вдвоем глядели, как он учится ходить…

И вот однажды муж показал мне пару старых сапог – нечищеных, сплошь в засохшей грязи.

– Чьи это? – спрашивает.

Гляжу я на них, гляжу… вроде знакомые, но больше я ничего сказать не смогла.

– Штурмовика сапоги. Кавалерийские. Твой брат в кавалерии не служил? Или отец, может?

Конечно же, то были сапоги Каско. Насчет Каско я при муже до того самого дня, кажется, даже не заикалась, но тут рассказала ему всю историю от начала и до конца, как сегодня рассказываю вам.

– А-а, – говорит муж, а сам ставит сапоги на пол и встает рядышком. – Нет, мне маловаты будут. Чересчур тесны. Ногу не втисну… и замечательно: вон, тут внутри пакость какая!

Поднял он правый сапог и показал мне острую белую занозу, с виду вроде обломка кости, насквозь пронзившую кожу голенища у самой щиколотки.

– Это ж клык шипохвостой гадюки, – объясняет, – если, конечно, я ничего не путаю. Кабы владелец сапог не расстался с саблей, не пришлось бы ему эту тварь каблуком топтать. По сей день мог бы жив быть.

Уверена, теперь-то вы понимаете, что произошло прежде. Джойозо, отыскав эти сапоги, отправился в них на охоту и укололся. Мало-помалу яд, засохший в клыке, проникал в кровь, и вскоре его оказалось довольно для остановки сердца. Ну а несчастный Соленно, также найдя их в дальнем углу перешедшего к нему шкафа, отправился в них осматривать заболоченное поле отца…

Все просто, логично, скажете вы? Однако я куда старше любого из вас, и, сдается мне, тут нужно добавить еще кое-что. Выходит, Турко отомстил за себя, как и предупреждал Каско тот стрего. Скажите, случалось ли вам когда-нибудь встречать человека, напоминавшего вас самих?

Нет? Никому не случалось? И тебе, Фава? И тебе, Инканто?

Качаете головами… и правильно. Таких не доводилось и не доведется встретить никому. Мне много раз говорили, будто такая-то и такая-то выглядит точь-в-точь как я. Я навещала ее, беседовала с ней и неизменно уходила восвояси с ощущением, будто женщины, схожей со мной еще меньше, не найти во всем круговороте. То же самое вышло и с Турко. Нам с матерью Джойозо и Соленно казались очень похожими на него, но самому Турко оба наверняка напоминали Каско… подобно Каско, соперничали с ним, добиваясь моей руки, и даже сапоги носили того же размера.

– Прекрасная история! – восхитился я. – Одна из лучших, какие я когда-либо слышал!

– А мне пришлось пережить ее, – откликнулась мать Инклито, – хотя подобного сорта истории куда лучше слушать, чем переживать самому, ты уж поверь, пусть даже и кончилось все так хорошо. Будем надеяться, на долю наших девочек такого не выпадет.

Тут в гостиную заглянула веселая, жизнерадостная, круглощекая девица в перепачканном переднике и сообщила, что ужин готов. Инклито вскочил с кресла.

– Чудесно, Они! Я уже с голоду помираю! Как там, состряпано ли для меня что-то особое?

– Мы думаем, тебе понравится, – подмигнув ему, отвечала девица.

Возглавляемые хозяином дома, мы, все пятеро, проследовали в изрядных размеров столовую. В дальнем углу ее, над полыхавшим в камине огнем, жарились на вертелах все четыре четверти туши годовалого холощеного бычка. Инклито, немедля посетовав на жару, распахнул пару окон, и, говоря откровенно, я бы нисколько не пожалел, отвори он еще пару, хотя Фава поспешила, поменявшись местами с Морой, подсесть ближе к огню.

Мать Инклито плотнее укутала плечи шалью.

– Ну что ж, Инканто, теперь твой черед. Рассказывай, а мы постараемся передавать блюда потише, чтоб не мешать.

Тем временем Инклито протянул мне бутылку вина, а я, поблагодарив его, наполнил заново свой бокал.

– Очень рад, что мать хозяина дома рассказала свою историю прежде меня, – начал я, – поскольку до этого тщился вспомнить нечто достойное выигрыша. Однако, выслушав ее, я понял, что шансов у меня нет, а значит, рассказывать можно любые глупости, какие ни придут в голову. Так я и сделаю, но прежде хотел бы спросить вас всех вот о чем. Рассказ пока что не начат, а стало быть, отвечать можно вслух и говорить, кто о чем пожелает. Знавали ли вы когда-нибудь хоть одного человека, вернувшегося живым с Зеленого?

– Туда не попасть никому, – откликнулась Мора. – Для этого собственную посадочную шлюпку надо иметь, и чтоб она тебя слушалась.

– И разве не оттуда являются к нам ингуми? – добавила мать Инклито. – Все утверждают, что да, а людей, улетевших туда из Круговорота, давным-давно нет в живых.

Я перевел взгляд на Фаву. Та отрицательно покачала головой.

– Да откуда ж нам знать, где кто побывал? – пророкотал Инклито.

– Насколько тебе известно, – подсказал я.

– Ну, может… – Поразмыслив, Инклито покачал головой: – Нет. Нет, не знаю таких.

– Моя история – о человеке на Зеленом, – сообщил я всем разом. – На веру ее принимать не прошу. Выслушаете с удовольствием – и то хорошо. Для меня этого будет вполне довольно.

Здесь следовало бы поместить мою собственную историю, но на сегодня я совсем уже исписался. Оставлю ее до следующего раза, присовокупив к возвращению Орева (вот это – случай вправду забавный). Но прежде чем закрыть этот старый пенал, несомненно, оставленный на пепелище лавки отцом с тем, чтобы я отыскал его, опишу-ка я крайне странный сон, привидевшийся мне прошлой ночью, в местной писчебумажной лавке. Мне очень, очень хотелось бы знать, что он может значить, а если не описать его на бумаге сейчас, пока свеж в памяти, наверняка ведь забудется.

Уснув, я вновь оказался в той самой яме, сидящим, в точности как некогда просидел там многие часы, на самой ее середине. Рядом со мной лежал экземпляр Хресмологического Писания – ученический, пухлый, но небольшой, отпечатанный на самой тонкой бумаге. Подумав, что мне, за неимением иного занятия, не помешает приготовиться мыслями к наступлению сциллицы, я поднял его и открыл. Напротив страницы с текстом обнаружилось изображение Сциллы, гравюра в красных тонах, и, пока я читал противоположную страницу, Сцилла, напрягая все силы, рвалась из своей наружу.

«О да, – подумал я, – то, что кажется мне гравюрой, для нее – перепонка, промасленная и выскобленная овечья кожа, туго натянутая поверх Священного Окна».

Во сне эта причудливая, дикая мысль выглядела безукоризненно верной и совершенно обыденной, словно нечто, известное мне с раннего детства, но отчего-то упущенное из виду.

Завершая чтение очередного стиха, я всякий раз бросал взгляд на богиню, упиравшуюся в страницу всеми пятью парами рук.

– На помощь! На помощь! – негромко, едва различимо донеслось до моих ушей. – Остер-регись! Остер-регись!

Совсем как та птица из истории матери Инклито…

Тут я проснулся, а может, только подумал, будто проснулся, однако печатное изображение Сциллы не отставало, звало:

– На помощь! На помощь!

Сев, я оглядел крохотную писчебумажную лавку, словно сроду не видывал бумаги либо счетных книг, и тут Орев, как за ним водится, воскликнул в точности тем же голосом:

– Смотр-ри в оба!