Случилось это два года назад, когда мы небольшой компанией ездили в Сольдо родственников навестить. Жили они на большой ферме. Нет, не такой большущей, как эта, и не такой богатой, но куда больше, богаче множества ферм в той части круговорота. Богаче и больше многих из местных ферм, если уж на то пошло.

Земли восточнее дальнего из полей этой фермы уже не пахали. Сразу за полем начиналось подножье горы, и склон становился чересчур крутым для вспашки. Там пасли коз да овец, а юноши порой ходили туда охотиться. Меня с собой не брали, а потому я в один прекрасный день решила погулять в тех местах сама. Ни пулевого ружья, ни лука, ни еще чего-нибудь в этом роде с собой не взяла, так как на самом деле убивать зверей не хотела, какой бы замечательной ни оказалась добыча. Я, о чем почти всем вам известно, крови ужасно боюсь. Смотреть не могу, как свинью режут или хотя бы утку.

Поднимались на той ферме, как и здесь, спозаранку, однако я встала раньше всех остальных. Проснулась, оделась и двинулась через поля еще до ростени, как выражаются старики. Помнится, очень боялась, что окажусь под деревьями раньше рассвета, но волновалась зря. Светать начало, пока я полями шла, а к тому времени, как добралась до высоких деревьев, совсем уже рассвело, тени от всего вокруг потянулись. А лес оказался красивым – просто загляденье. Подлесок овцы с козами объели начисто, а больших деревьев не тронули, и мне показалось, будто иду я по громадному зданию наподобие капеллы какого-нибудь божества из прежнего нашего круговорота. Конечно, самой мне таких капелл видеть не приходилось, но Салика, с тех пор как я здесь гощу, много о них рассказывала, и лес на описанные ею здания походил в точности. Мора наверняка уже гадает, не боялась ли я заблудиться, – сама она в незнакомых местах вечно плутает… нет, не боялась. Я же все время шла вверх и знала: чтобы вернуться обратно на ферму, где мы остановились, нужно всего-то навсего вниз, под горку идти. Ничуточки в себе не сомневалась, и потому забрела довольно-таки далеко.

Шла, шла, карабкалась в гору до самой середины утра и вышла к узенькому ручейку. Зачерпнутая горстью, чтобы напиться, вода в нем оказалась просто-таки ледяной, талыми водами со снежной шапки горы. Русло, выточенное ею в камне, казалось затейливым, интересным, и я решила немного пройтись вдоль ручья, прежде чем поверну назад.

Прошла не слишком-то далеко – слышу, ребенок кричит, совсем маленький. Естественно, я первым делом подумала, что он заблудился, и поспешила ему на помощь, вдоль ручья, карабкаясь через валуны, однако минуту-другую спустя сообразила: он же, наверное, до смерти перепуган, а значит, если выломиться к нему из лесу с треском-грохотом, может перепугаться еще сильнее и убежать. Сбавила я шаг, постаралась идти потише, вроде как крадучись, но все равно довольно быстро. К счастью, ручей шумел так, что заглушал мои шаги и весь прочий наделанный мной шум – скажем, если о камень случайно споткнусь или щебень захрустит под ногами.

Довольно скоро наткнулась я на жутко грязную женщину, державшую жутко грязного, совсем голого малыша так, что он в воде по колено, и оттиравшую его каким-то жутко грязным тряпьем. Подбегаю к ней: что ты такое творишь, спрашиваю, как тебе только в голову пришло?.. Несчастный малыш уже красней свеклы, дрожит так, что у меня сердце защемило от жалости, замерз, перепуган…

А эта женщина глядит на меня спокойно, как ни в чем не бывало, и отвечает: это ее, дескать, сын, а не мой, и, стало быть, где да как она его моет, не моего ума дело.

Нет, я не настолько сильна, как Мора, и с этой женщиной вряд ли могла бы в силе сравниться, но в тот момент ни о чем таком даже не вспомнила. Сунула кулак ей под нос и кричу: если кто над детьми издевается, это дело всякого, кто ни окажется рядом, в такое всякий, кричу, должен вмешаться! Еще сказала, что даже не подумала бы вмешиваться, когда мать за проказы ребенка шлепает или моет его на обычный манер, но в ручье вода ледяная, малыш так и помереть может запросто, и если мне придется камнями в нее швырять или палкой бить, я так и сделаю. В конце концов действительно камень в руки взяла. Тогда она вынула малыша из воды, подхватила на руки, обняла и говорит мне:

– Вот ты говоришь, он тут, в ручье, помереть может, но даже не догадываешься, насколько права. Я его топить сюда привела, и утоплю, как только ты уберешься.

Так я, мало-помалу, всю правду из нее и вытянула. Оказывается, муж этой женщины умер, оставив ее с шестью детишками. Последние несколько лет жила она с одним человеком, надеясь, что тот со временем на ней женится. Он-то и был отцом малыша, которого она мыла в ручье, а недавно ушел от нее, а ей самой столько ртов прокормить не под силу. Оттого решила она облегчить себе бремя хотя бы на одного, и выбрала этого, седьмого ребенка, младшего из сыновей, самого слабосильного, с которым наверняка управиться сможет. Однако стоило им дойти до ручья, стало ей совестно, а может, остатки гордости в сердце проснулись, вот она и подумала: приведу-ка мальчишку по мере возможности хоть в мало-мальски пристойный вид, чтобы не опозорил семью, когда его тело отыщут.

Выслушала я ее рассказ до конца и спросила, не раздумала ли она топить сына, пока говорила со мной. Нет, говорит, не раздумала, теперь мальчишка достаточно чист, и она твердо намерена утопить его, как только я уберусь с глаз долой… и добавила, что он с каждым днем все больше и больше на отца похож. Услышав это, я поняла: другого выхода нет. Заставила ее отдать малыша мне, а взамен пообещала, если придет к вечеру в дом, где я гощу, позаботиться, чтоб ей дали пищи для прочих детишек и для нее самой.

Ну и неловко же было возвращаться в дом, где я гостила, правду сказать, на правах бедной родственницы, с оборванным мальчишкой лет около трех в придачу! Однако я так и сделала, а наша родня, люди порядочные, добросердечные, накормили его и устроили ему кроватку в той же комнате, где поселили меня. С хозяйкой дома я объяснилась ближе к вечеру, до появления его матери, и вместе мы рассудили, что малыша мне лучше всего увезти с собою домой, а там подыскать порядочную семью, согласную принять его к себе. Не думай, жители Сольдо вовсе не поголовно скверные, хотя у нас с их поселением раздоры. Словом, на том мы и порешили, и мать мальчишки, явившись к нам, получила от хозяйки дома пару замечательных, жирных гусей.

Все согласились, что мальчуган – просто прелесть, хотя малыш оказался не слишком-то смышленым и вдобавок после того ужасного купания, а может, здорово перепуганный намерениями матери утопить его, довольно сильно занемог. Собственного имени он не знал, а если знал, то назваться не захотел, и мы назвали его Брикко – за то, что уж очень черен был, когда я привела его в дом.

Главной загвоздкой оказалась его мать. В первый вечер она – я уж рассказывала – явилась к черному ходу и получила пару гусей. И на следующий вечер вернулась, желая получить еще что-нибудь. И получила. И следующим вечером тоже, и следующим… но в предпоследний вечер ей дали, кажется, всего две репки, а в последний не дали ничего вовсе.

Пошла она тогда к властям, заявила, что я похитила ее сына, и судья отправил за ним пару штурмовиков. Судьей, понимаете, был не дюко, а просто человек, назначенный им для разбора незначительных дел.

Кончилось все, о чем мне следовало догадаться заранее, тем, что мать с мальчишкой и меня потащили в суд, а родные, с кем я приехала, и тамошние наши родственники тоже отправились с нами, меня поддержать. Я рассказала судье обо всем случившемся, в точности как вам сегодня рассказываю, а мать мальчишки объявила, что все это ложь, что она с сыном ягоды в лесу собирала, а я похитила мальчика, стоило только ей оставить его без присмотра.

То есть это сначала она так утверждала. Однако судья задал ей пару-другую неудобных вопросов, и всем сделалось ясно, как оно было на самом деле, а хозяйка дома, у которой мы останавливались, засвидетельствовала, что она ни разу не требовала вернуть ей Брикко – только за пищей, чтоб другим детям домой отнести, приходила исправно.

И тут судья поступил – разумнее некуда. Поставил он самого Брикко на небольшой помост рядом с собой, поговорил с ним немножко, а напоследок спросил, чего ему больше хочется – вернуться домой, к матери, или остаться со мной. Брикко ответил, что хочет остаться со мной, и на том разбирательство кончилось.

После этого мы сразу же засобирались домой. Из-за суда нам пришлось задержаться в гостях месяцем дольше, чем мы рассчитывали, и, ясное дело, всем уже не терпелось отправиться восвояси. Первую ночь мы, как говорится, провели у обочины, но на второй ночлег остановились в гостинице, отыскав одну, вполне приличную, с разумными ценами за постой. Ну что ж, знать бы все наперед… Проснулась я поутру, а Брикко и след простыл.

Хотела вернуться разыскать его, вправду хотела, но остальные не пожелали об этом и слышать, а возвращаться обратно одной… сами ведь понимаете, как опасны дороги для девчонки вроде меня, странствующей в одиночку. Что случилось, всем нам было очевидно – по крайней мере, других мыслей в голову не пришло никому: мальчишка, затосковав по дому, сбежал. Порассуждали мы малость, подумали, сумеет ли он благополучно добраться домой; двое мужчин-верховых поискали его час-другой, но не нашли, и остальные решили, что до дому мальчишка со временем доберется или же, отыскав по пути приют получше, останется там.

– И вот на этом месте, – объявила Фава, – мне хотелось бы, прервавшись, спросить вас всех, кто что думает о моей истории. Да, правило насчет «не перебивать» я помню, а потому давайте считать, что на этом она и закончилась, но до самого конца я ее доскажу после того, как мы обсудим рассказанное до сих пор. Осталось совсем чуть-чуть.

– А что тут сказать? – заговорил Инклито. – Вот вам наглядный пример, как скверно живется в Сольдо беднякам! Шестнадцать лет, и эта семья потеряла всю доставшуюся им землю. Впроголодь жить была вынуждена. Мы здесь такого стараемся не допускать.

С этим он оглядел нас, приглашая поспорить, но спорить с ним никто не стал.

– И случилось это, значит, два года тому назад? – переспросила его мать. – Ты же, Фава, сама еще малышкой совсем была.

Фава, согласно кивнув, бросила взгляд на Мору: ну, дескать, а что скажешь ты? В этот момент я невольно сравнил обеих – Мору, уже крупнее, выше большинства мужчин, изрядно смахивающую на определенного сорта юношу, вырядившегося в синее платьице и нарумянившего щеки, и Фаву, вдвое меньшую во всех отношениях, если уж не красавицу, то девочку вполне симпатичную, раскрасневшуюся, взиравшую на нее с хитрецой.

– По-моему, ты, Фава, все правильно сделала. Достойно поступила, – неторопливо пробасила Мора. – Знаю, другие со мной не согласны, но я вот так думаю.

Тогда Фава с улыбкой обратилась ко мне:

– Инканто, ты здесь, наверное, старше всех и, по словам хозяина дома, человек исключительной мудрости. Будь добр, позволь нам услышать твое мнение.

– Будучи вправду мудрым, – возразил я, – я воздержался бы от высказывания каких-либо мнений, пока не выслушаю всей истории целиком. Увы, мудрец из меня – так себе, и посему я признаюсь: мне эта история интересна. Особенно в части суда. Помнится, мне как-то раз доводилось слышать об очень похожем судебном казусе: там некая женщина заявляла, будто некая служанка – ее дочь, хотя сама девушка сие отрицала. Ну а теперь давайте выслушаем концовку.

– Как пожелаешь. Случилось все это два года назад, когда я, как и говорит Салика, была куда младше. В прошлом году мне выпала возможность побывать в Сольдо снова. Я, разумеется, ухватилась за эту возможность обеими руками и сразу же по приезде отправилась выяснять, что сталось с Брикко. За два дня сумела найти лачугу, где жила та семья, но, сами, думаю, понимаете, сталкиваться с его мамашей не испытывала никакого желания. Вместо этого побеседовала кое с кем из соседских детишек и описала им Брикко, уточнив, что он был в доме младшим. Не желает ли кто-нибудь угадать, что они мне рассказали?

Я отрицательно покачал головой. Инклито – тоже.

– Ребятишки сказали, что его забрали Прежние. Что он приглянулся какой-то высокородной даме из Прежнего народа, и та похитила его из дому. И что они изредка, от случая к случаю, видят его до сих пор – исхудавшего, бледного, очень-очень печального с виду… но вскоре он исчезает с глаз, будто призрак.

Мать Инклито вздохнула.

– Ну а теперь признайся начистоту, Фава: это все правда? Не твои выдумки?

– Я же не говорю, что он вправду является этим детишкам, – возразила Фава. – Пересказала только, что сама от них слышала… а слышала я это собственными ушами.

– Э-э, мелюзга какой только дичи не навыдумывает, – проворчал Инклито. – Твоя очередь, Мора. Давай послушаем, что ты рассказать сможешь.