Ну вот, у меня снова есть бумага, и чернил в этой крохотной склянке еще уйма. Кроме того, владелец лавки наверняка даст мне еще чернил, стоит только попросить. Удивительное дело: как много порой может значить десть писчей бумаги для человека, не так давно изготовлявшего ее многими кипами!

Поселение это обнесено стеной. Прежде я поселений, огражденных стеной целиком, не видел ни разу. Стена, правда, невысока – попадались мне куда выше, зато сплошная, замкнутая в кольцо, если не считать проемов там, где течет внутрь и наружу река.

По-моему, река эта – вовсе не та же самая, что у нас, на юге. Здешняя течет быстро, однако бесшумно, а может, я просто не слышу ее шума за шумом поселения. Вода в ней темна, отчего река с виду кажется суровой, сердитой.

Наша река, южная наша ленивица, постоянно улыбалась, а порой хохотала заливисто, в голос, сверкая над валунами белой пеной кружевных нижних юбок. В водах ее водились крокодилы, вернее, твари, прозванные среди нас крокодилами, – блестящие, вытянутые в длину изумрудные ящерицы о восьми лапах, с челюстями, точно капкан на крупного зверя. Нежившиеся под солнцем на берегах, они казались ленивыми, вялыми, словно сама Нади, однако их дважды раздвоенные синие языки мелькали, высовываясь из пастей и втягиваясь обратно, что твои язычки пламени. На мой взгляд, с крокодилами из Круговорота они если даже в родстве, то в очень дальнем, хотя, наверное, крокодилом вправе называться любой зверь схожей породы, подобно тому, как всякая птица зовется птицей…

Кстати о птицах: Орев по-прежнему со мной, восседает у меня на плече либо на верхушке посоха, где ему нравится даже больше.

Прежде чем мы добрались до поселения, я выстирал в местной реке одежду. Нескольких рыбок заметил, но крокодилов какой-либо разновидности – ни одного.

Посох мне вытесал встречный лесоруб. Имя его помню по сию пору: звали этого лесоруба Куджино. По-моему, человека доброжелательнее, дружелюбнее к незнакомцам я не встречал за всю жизнь. Вдобавок он оказался первым человеческим существом, встреченным мною на протяжении нескольких дней, и посему встрече с ним я был очень рад. Помог ему нагрузить осла, а после попросил позволения воспользоваться его топором, чтоб вырубить себе посох (воспользоваться азотом я, хотя ему сообщать об этом, конечно, не стал, уже пробовал, но азот, как ни осторожничай, крушил дерево в щепки).

Нет, об этом он не пожелал даже слышать. Кто разбирается в посохах, во всевозможных тростях да палках лучше любого другого? Он, Куджино! В деревне, если кому нужен посох, всякий идет к нему, и только к нему, так что посох он для меня вырубит сам. Сам, лично, выберет дерево и должным образом его подтешет.

– Все для тебя, как раз для тебя! Жердина, как высока, где за нее ухватиться. Все! Ну-ка, встань прямо!

Измерил он меня и взглядом, и ладонью, и, наконец, топором, так что теперь я знаю: росту во мне – два топора Куджино и еще обушок.

– Высок! Высок!

(На самом деле я вовсе не так уж высок, или, во всяком случае, выдающимся ростом вовсе не отличаюсь.)

Склонив голову влево, Куджино коснулся толстым мозолистым указательным пальцем уголка губ. Уверен, мой друг с юга не выглядел даже в десять раз менее внушительно, размышляя над планом сражения.

– Так! Ясно! – объявил он, хлопнув в ладоши, да с таким звуком, точно ударил доской о доску.

Привязав его ослика (так и оставшегося нагруженным, бедолагу), мы несколько углубились в лес и подошли к высокому дереву, обвитому ползучей лозой толще моего запястья. Пара мощных ударов топора разрубила ее стебель в двух местах, а третий рассек толстую ветку у верхушки отрубленной части.

– Здоровая-то какая лоза! – заметил Куджино с такой гордостью, точно сам ее вырастил. – Крепкая, как я сам.

С этим он, согнув руку в локте, продемонстрировал мне мускулы, действительно оказавшиеся весьма впечатляющими.

– Крепкая, но не жесткая…

Оторвав отрубленную часть лозы от ствола дерева (должно быть, благодарившего избавителя всей сердцевиной), он напряг силы и попробовал переломить ее о колено.

– Гнется, видал? Гнется, а не ломается. Прочнее не сыщешь!

Я рискнул заметить, что с виду посох ужасно велик.

– Так это ж еще не все!

Могучие пальцы Куджино очистили стебель от пористой, точно пробка, коры, и каких-то полминуты спустя у меня в руках оказался посох с загнутой под прямым углом верхушкой, доходящей мне до подбородка, почти прямой и вдобавок гладкий, словно стекло.

Он и сейчас со мной. Сам посох принадлежит мне, однако его изогнутым навершием владеет Орев, сию минуту пеняющий мне на невнимание, укоризненно бормоча над ухом:

– Р-рыбьи головы? Р-рыбьи головы?

В ответ я указываю на реку: рыбачь, дескать, сам. Он умеет, я знаю. Я, конечно, поесть тоже не против, но подкрепиться, если найду чем, успею и после затени. Сейчас лучи солнца, миновавшего половину пути к горизонту, падают наземь косо, освещение для письма – удобнее не придумать, а воздух здесь, у реки, свеж, прохладен, и движение его даже бризом не назовешь. То есть паруса не наполнит, однако чернила высушит замечательно. Что может быть лучше?

Да, пока не забыл. Тут нужно отметить: на Зеленом у нас растения, вроде названного моим добрым другом Куджино лозой, назывались лианами. Зеленый – круговорот, сотворенный специально для деревьев, и деревья Зеленого успешно справились со всеми трудностями, кроме них.

Пожалуй, с некоторой натяжкой Зеленый можно даже назвать круговоротом, сотворенным деревьями, покрывающими его сплошь, повсеместно, за исключением голого камня горных вершин и утесов да полюсов (или как еще следует называть эти области льдов)… впрочем, деревья мало-помалу осваиваются и там.

В Круговороте у нас имелся Восточный полюс и полюс Западный – два громадных пилона, а между ними, от одного к другому, тянулось Длинное Солнце. Посему у нас здесь (и на Зеленом) тоже есть условный, вымышленный Западный полюс, к которому движется Короткое Солнце, и в равной мере условный Восточный полюс, от коего оно якобы начинает путь. Однако с посадочной шлюпки всякому видно, что в действительности дела обстоят совершенно не так. В действительности таких мест не существует. Более того, как бы нам ни хотелось считать эти разноцветные круговороты цилиндрическими, на деле они шарообразны, и каждый, можно сказать, обладает в той же мере условным полюсом, или осью, сверху и снизу. Иными словами, любой схоласт, решивший проиллюстрировать их устройство моделями, обязательно столкнулся бы с необходимостью насадить модели на тонкие оси, дабы сферы вращались как полагается, а оставленные торчать сверху и снизу концы поддерживающих их осей, полюсов, в глазах народов, населяющих шарообразные круговороты, выглядели бы в точности как наши пилоны.

Пока я дописывал последние строки, ко мне подсел человек по имени Инклито. Вскоре мы с ним разговорились, как свойственно людям, за неимением прочих занятий нежащимся на солнце, точно крокодилы погожим осенним днем, и языки наши заработали если не столь же зрелищно, то все же довольно проворно.

Естественно, разговор он начал с вопроса, что я такое пишу, а я признался, что пишу сущие глупости, поскольку так оно и есть на самом деле.

– Ну нет, скорее, вещи разумные, – возразил он. – Ты ведь человек мудрый, это всякому видно. Человек такой мудрости – он глупого не напишет.

– Но возьмется ли мудрый писать вообще? – парировал я.

Правду сказать, мне просто хотелось задать ему какой-нибудь безобидный вопрос для поддержания разговора, и этот пришел на ум первым.

– Возьмется ли, мастер? – не моргнув глазом вернул он мой вопрос мне.

Подобного обращения я вовсе не ожидал, однако здесь оно, похоже, в обычае. Дома, на родине, так чаще всего обращались к учителям наподобие мастера Меченоса, ремесленникам, достигшим значительных высот в избранном ремесле, а еще мастером (или маэстро) называли выдающихся музыкантов либо художников.

– Писать человек мудрый, может быть, и возьмется, – ответил я, – только не так. Не о том. То есть описывать собственную жизнь, подобно мне, не станет. Сообразит, что ни в чем не повинные люди, читая его записи, могут животы со смеху надорвать… а мудрые если и чинят вред ближним, то лишь намеренно. По необходимости.

– Неплохо сказано. Я сам – тоже старый вояка, – приосанившись, заметил Инклито.

В ответ я сообщил, что отношусь к сему занятию с великим почтением, однако к людям военным не принадлежу и не принадлежал сроду.

– А рана?

Я, опасаясь, что рана в боку снова кровит и пачкает ризы, поспешно опустил взгляд.

– Что, и там? Я-то о глазе…

(Надо бы раздобыть где-нибудь хоть тряпку да повязать ею глаз, на манер Свина.)

– Прошу прощения, – заметив, как я переменился в лице, продолжил Инклито. – Сам знаю, приятного в этаких напоминаниях мало.

Собственное его лицо – широкое, прямоугольное – также обезображено, но какой-то кожной болезнью. Не из тех лиц, что привлекают женщин, однако мужество, честность, сила и разум отражены на нем весьма явственно. Сейчас, дожидаясь его, пригласившего меня к ужину, я не знаю о нем почти ничего, но, судя по увиденному и услышанному, полагаю, что человек этот долгое время нес на плечах груз немалой ответственности и спрашивал с самого себя куда строже, чем с остальных.

Проболтали мы, вызывая друг друга на откровенность, около часа, а то и больше. По-моему, излагать всего сказанного здесь не стоит. О себе я старался без надобности не распространяться, поскольку не желал рассказывать, как бездарно провалил порученное мне дело. Инклито держался не менее скромно – очевидно, поскольку терпеть не мог похвальбы.

– Пока ты здесь, у нас, – с улыбкой сообщил он, – придется всякий раз, как пойдешь помочиться, обо мне вспоминать. Клоаки-то наши сточные… они, понимаешь, мои.

– То есть? Ты изобрел их?

– Начертил кое-что. Построить – построили, да неудачно, – хмыкнув, признался он. – Пришлось мои чертежи в клочья порвать и все копать заново.

Похоже, кроме этого, он имел офицерский чин.

– Вот ты пешком к нам пришел, – продолжил он, вспомнив услышанное от меня в начале беседы, – а ужинать нынче вечером где собираешься?

– Вряд ли я… Орев, да помолчи же! Словом, никаких планов на сей счет я пока что не строил.

Инклито вновь хмыкнул.

– Думаешь, я в свои клоаки на ужин тебя приглашу? Стало быть, у меня. Дома. В семь. Пойдет? Сможешь к семи прибыть?

Я ответил, что с радостью прибуду к семи, если он объяснит куда.

– Путь к нам вообще-то неблизкий. Я тебя сам отвезу. Ты где остановился?

«Остановиться» казалось выражением достаточно неопределенным, чтоб, не греша против истины, слегка расширить его смысл, и я, припомнив название нужной улочки, объяснил, что «остановился» в лавке, где меня снабдили бумагой.

– А, знаю, знаю. Выходит, Аттено тебя приютил?

– В общем, да… надеюсь, не выгонит.

Инклито расхохотался. Добродушный громкий смех его оказался весьма приятен на слух.

– Выгонит – покажу тебе мои клоаки. Никакой сырости – ночуй на здоровье! Заберу тебя в шесть, идет? Оттуда, где ты остановился.

Посему я и здесь. Шести еще нет, но заняться мне все равно нечем, а хозяин лавки весьма любезно позволил мне писать, усевшись возле окна. Полагаю, таким образом я служу ему чем-то вроде живой вывески, привлекающей покупателей. Вновь подметя полы, раз уже подметенные в обмен на десть писчей бумаги, я смахнул отовсюду пыль и разложил поаккуратнее кое-какие мелочи на полках. Работа, знакомая с детства… Я бы и перья пучками связал, как в отцовской лавке, если б хозяин не успел увязать весь наличный запас сам.

Вот бы нам брать за нашу бумагу столько же, сколько он берет за свою! Мы с Крапивой озолотились бы.

Рассказ Инклито о местных сточных клоаках пробудил в памяти весьма неприятные воспоминания о громадной клоаке на Зеленом, под Градом Ингуми. Если уж составлять хронику собственных злоключений (чем я, похоже, и занят), без этого, самого жуткого, в ней не обойтись никак.

Жила и все остальные уснули. Я же, сидя без сна, вновь вспоминал недолгий визит Крайта, и тут к нам вошел тот самый Сосед. Отворенную дверь он оставил распахнутой настежь, а я, целиком поглощенный размышлениями, не следует ли разбудить товарищей по несчастью да призвать их, пока есть возможность, к побегу, не сумел ответить ему ничего осмысленного.

– Ты ведь наш друг? – с улыбкой спросил он, указав на колечко Взморник.

Голос его волновал, будоражил, но описать охвативших меня чувств я не в силах. Казалось, любое произнесенное им слово означает, что все несчастья, обрушившиеся на мою голову, – попросту шутки, проказы.

– Да, – подтвердил я. – То есть хотел бы быть вашим другом.

Сосед улыбнулся вновь. Лицо его скрывала тень широкополой шляпы, однако блеск зубов я разглядел превосходно.

– Значит, ты согласишься отворить для нас клоаку? Мы просим тебя о помощи.

В тот миг мне больше всего, всеми фибрами собственного существа хотелось ответить, что я с радостью помогу им, а если угодно, согласен трудиться в этой клоаке хоть до конца дней, однако ответил я лишь:

– Не могу. Все мы в плену.

Исключительно глупое замечание: я ведь прекрасно видел за его плечом (и даже, до некоторой степени, сквозь его тело) распахнутую во всю ширину дверь.

Сосед оглянулся.

– Да, верно, ваши пленители могут разгневаться.

– Надеюсь… ладно, это, на самом-то деле, неважно, вот только оставлять здесь друзей не хотелось бы. Нельзя ли взять их с собой?

Сосед отрицательно качнул головой.

– Так я и думал. Ну а хоть сына?

– Нет.

К этому времени мы уже вышли наружу, и Сосед с грохотом захлопнул за нами дверь.

– Так ты их всех перебудишь, – негромко пробормотал я, втайне опасаясь, как бы на шум не явился кто-либо из ингумов.

– Мы и хотим разбудить вас всех, – отвечал Сосед. – Раскрыть вам глаза.

– В каком смысле? Известить о грозящей опасности? Так уже поздно: теперь-то мы знаем все.

Тут я в нескольких словах рассказал ему, как мы захватили шлюпку и как, приземлившись, вновь оказались в плену у ингуми.

– Наоборот, – сказал он, дослушав меня до конца.

Теперь-то, посвященный в секрет Крайта, я понимаю и смысл его ответа, однако в то время даже не представлял себе, что он имел в виду.

Узкая дверь вывела нас в пустынный внутренний дворик, а оттуда мы вышли на улицу. Ночной небосвод украшала пара светящихся небесных тел заметно крупнее звезд. Казалось, оба они порождают множество теней (по большей части расплывчатых, зыбких, однако местами очень и очень темных), хотя света в действительности не дают. Нет, я вовсе не хочу сказать, что так оно и было, – всего лишь описываю навеваемое ими впечатление.

– Не боишься ли ты подземелий либо замкнутых помещений? Многие среди вас боятся.

– Не знаю. Давненько не доводилось попадать в таковые.

Однако, едва умолкнув, я вспомнил яму, из которой меня вытащил Крайт, и добавил:

– За исключением одного, но боялся я его, поскольку не мог оттуда выбраться.

Сосед задумчиво оглядел меня с головы до ног. Написанное так, как я только что написал, это кажется глупым: ведь разглядеть выражения его лица мне не удавалось. Наверное, лучше сказать, что он повернул ко мне голову и словно бы изучал меня секунд этак пять.

– Из клоаки ты выбраться сможешь, если, конечно, не утонешь, – заверил он.

– Рад слышать.

– Станет страшно – ничто не мешает тебе покинуть клоаку, не отворяя ее. Согласен попробовать?

– Пожалуй, согласен. Со страхами постараюсь справиться. А ты со мной не пойдешь?

– Нет, – отвечал он.

После этого мы долгое время шли молча и так, в молчании, миновали несколько улиц – по крайней мере, четыре, а то и пять. Дело было в Граде Ингуми, время перевалило за полночь, однако ингуми, как здесь, так и на Зеленом, в особенности активны именно по ночам. В то время меня изрядно удивляло, что на глаза их попадается так мало и что они не замечают нас, но теперь-то я знаю: бодрствовавшие искали крови, а посреди собственного города найти пропитание не рассчитывали.

– Скажу откровенно, я мог бы пойти с тобой, – сообщил Сосед. – А мог бы отворить клоаку сам, без твоей помощи.

– В таком случае я вдвойне благодарен тебе за освобождение, – откликнулся я.

– Но если я помогу тебе, она засорится снова.

На этом он умолк, явно ожидая ответа, и я кивнул головой.

– Так уж мне кажется, хотя я могу и ошибаться. Разумеется, она почти наверняка засорится снова, пусть даже ты выполнишь нашу просьбу. К несчастью, такой исход гораздо вероятнее прочих.

– Однако ждать этого, наверное, придется не один год? – предположил я.

– Верно. И в той же мере неважно. Важно другое: отворенная тобой, клоака может никогда больше не засориться.

По-моему, я улыбнулся – и, боюсь, с горечью.

– Уж не считаешь ли ты, будто я способен творить чудеса?

– Если ты сам этого не знаешь, не знаю и я, – с мрачноватой серьезностью отвечал он.

Тут мы свернули в здание, пострадавшее от времени куда сильней большинства построек в этом полуразрушенном городе. Окинув взглядом коробку без крыши и россыпи битого камня на полу, я спросил, сумеем ли мы отсюда спуститься в клоаку.

– Нет. В клоаку мы могли бы спуститься и из подземелья, где тебя держали под замком, а вход, которым ты туда спустишься, довольно далеко отсюда. Не станешь ли ты возражать, если я коснусь твоего лица? На мой взгляд, это весьма желательно.

Я согласился, и он смазал мои щеки каким-то пахучим маслом. Казалось, этот сладкий аромат перенесся сюда из круговорота куда более отдаленного, чем все три мне известных. Мало этого, он навевал весьма странные мысли – яркие, всепоглощающие, точно сны наяву. Возможно, в сем и заключалось его назначение.

Побеседовал с торговцем писчими принадлежностями – зовут его, как и сказал Инклито, Аттено. Спросил, не против ли он, если я нынче переночую здесь, и пообещал не брать ничего без его позволения. Аттено ответил, что устроит мне небольшую постель – таким образом я, очевидно, могу рассчитывать на парочку одолженных им одеял. Вот перемена так перемена! Однако об одеялах, оставленных той ханьской девочке, я не жалею нисколько, хотя с тех пор и вынужден был спать, не снимая риз. Кстати, по пути через лес они еще и порвались в двух местах, но та добрая женщина заштопала прорехи.

По словам Аттено, Инклито – человек весьма важный. Услышав, что Инклито собирается за мной заехать, он проникся ко мне изрядным почтением и полюбопытствовал, не умею ли я «чего-нибудь этакого». Не зная, как его следует понимать, я ответил: да, кое-что, дескать, умею. На сем он, многозначительно, понимающе округлив глаза, удалился.

– Человек… Хор-роший! – аттестовал его на прощание Орев.

Чувствую себя здесь… наверное, точно так же чувствуют себя среди нас Соседи. Мы готовы поверить, будто они – ни много ни мало меньшие боги, всеведущие, наделенные всевозможными непостижимыми силами, но сами себе Соседи наверняка кажутся существами совершенно обычными. Тот, о котором я писал выше (по имени он так и не назвался), было дело, сказал:

– Ты думаешь, что мне известно все о тебе и твоем сыне.

– Нет, – возразил я, – думаю лишь, что ты мог слышать обо мне от Соседей, с которыми я разговаривал на Синем.

– Ты – вероятней всего, – сказал он в ответ, но что я вероятнее всего сделаю или кем окажусь, так и не уточнил.

Коснуться мечей, обнаружившихся за отворившейся бронзовой скрижалью, я отважился вовсе не сразу.

– Сам выберешь или лучше мне выбрать за тебя? – спросил Сосед.

Я ответил, что предпочту доверить выбор ему, так как не знаю, с кем, с какими тварями мне предстоит биться.

– Надеюсь, биться тебе не придется вообще. Думаю, не придется. Как, все еще хочешь оставить выбор за мной?

– Уверен, ты разбираешься в них куда лучше меня.

Сосед, кивнув, выбрал для меня меч. Нарисовать такой было бы проще простого, но описать словами, по-моему, гораздо трудней. Сейчас попробую.

Клинок оказался черным – надо думать, от древности. Украшали его… нет, по-моему, не письмена: что могла означать эта узорчатая вязь, я себе даже не представляю. Расширявшийся к концу, клинок резко сходил на нет к острию, а к рукояти сужался плавно изогнутой внутрь кривой, отчего, несмотря на прямизну обуха, несколько походил на серп.

Однако я описал его, каким увидел, вынув из ножен, а прежде следовало бы сказать, что хранился он в черных ножнах из какого-то твердого, теплого на ощупь материала, которого я не сумел опознать, а к ножнам множеством узких, тоненьких ремешков крепилась поясная портупея.

– Нравится?

– Будто продолжение руки, – ответил я, успев осмотреть клинок, извлеченный из ножен, еще до того, как Сосед задал этот вопрос.

* * *

Солнце взошло, а значит, для продолжения сна пора подыскивать другое место. Минувшей ночью поспать мне толком не удалось: Инклито привез меня назад слишком поздно, да и съел я за ужином куда больше, чем следовало. По-моему, ел я с тех пор, как меня угощали похлебкой в деревне Куджино, впервые, и, помня об этом, не раз напоминал себе об осторожности, но сам не заметил, как переусердствовал, а там уж осторожничать было поздно. Однажды Шелк говорил нам, что опыт – превосходный наставник, вот только его уроки безнадежно запаздывают, и я убеждаюсь в этом на протяжении всей моей жизни.

Нужно отметить, Инклито приехал за мною в повозке, и я уселся в нее, едва дописав слово «вопрос» да помахав на ходу страницей, чтобы скорее подсохли чернила.

– И птица, стало быть, при тебе, – с явным удовольствием заметил Инклито.

В ответ я проворчал нечто вроде «от него, дескать, попробуй избавься», а Орев добавил к сему:

– Птичка… тут!

– Он ведь и там, у реки, с тобой был, но улетел, и я решил, что все перепутал. Что птица на самом деле не твоя.

– Если уж кто из нас кому и хозяин, то, скорее, он мне, – объяснил я, нисколько не погрешив против истины.

Инклито самодовольно захохотал.

– Наши-то, местные… думают, ты – ведун, а все из-за птицы. Верят во всякое этакое…

Я заметил, что в поселении все очень добры ко мне, и я, хотя провел здесь лишь два дня, успел проникнуться к местным жителям глубочайшей симпатией.

– Здесь жизни радоваться умеют, – не слишком доходчиво пояснил я, – а те, кто рад жизни, – люди обычно хорошие, добрые… даже если дурные.

– Ты нашим тоже по нраву, только одежда твоя их пугает. Черного цвета побаиваются.

– Вот как?

Тут я едва не начал объяснять, что на мне ризы авгура, но в последний момент передумал: к чему?

– Наши думают, это значит, что ты, если захочешь, навредить человеку можешь. Вот и птица у тебя черная. С клювом красным, как кровь.

– Птичка… Хор-роший! Добр-р!

Инклито заулыбался.

– Вот и они на это надеются. На доброту твою, птичью. Ведуны часто при себе ручных зверей держат. Обычно кошек, но не всегда. Фамильяров. Знаешь?

В ответ на его испытующий взгляд я отрицательно покачал головой.

– Такой зверь ведуну или ведьме – все равно что родня. Бывает, на самом деле фамильяр ему отец или мать… вот так как-то. Смешно, думаешь? Согласен, смешно. Вот у меня, к примеру, любимый конь есть. Но не из этих. Не отец мне. Просто мой конь.

Я еще раз повторил, что Орев вовсе не мой.

– Но волосы у тебя белые. Потому наши думают: если ты и чинишь кому зло, так только плохим людям… даже если они хороши, – со смехом добавил Инклито.

Я возразил: дескать, слаб и хвор чересчур, чтоб хоть кому-нибудь навредить, да и оружия у меня в любом случае нет. В последнем, конечно, соврал, однако пускать в ход азот Гиацинт совершенно не собирался, и уж это-то – чистая правда.

Кажется, тут мы подъехали к въездным воротам. Ворота оказались закрыты и заперты на засовы – по словам Инклито, с затенью их положено запирать до утра, однако караульные, отсалютовав ему, распахнули створки, как только он натянул вожжи.

– На ужин я тебя пригласил почему? По сердцу ты мне пришелся, – уверенно объявил он, как только повозка, загрохотав, тронулась с места.

– Человек… Хор-роший? – пробормотал Орев.

Я, ничуть в этом не сомневаясь, согласно кивнул.

– Вот ты, скажем, есть хочешь? А мне хочется тебя накормить. Но это еще не все.

– Этого я и опасался, – заметил я.

– И зря опасался, зря! Хочу, понимаешь, чтоб наши тебя со мной увидели. Увидят – подумают, что ты свой, нашу сторону держишь, и зла тебе никакого не сделают. Что в этом плохого?

– Ничего, – подтвердил я. – Наоборот, это очень кстати. Теперь понятно, отчего ты приехал за мной в открытой повозке и сам за кучера: мы оба у всех на виду.

Инклито вновь рассмеялся, да так звучно, раскатисто, что я нисколько не удивился бы, откликнись окружившие нас темные поля гулким эхом.

– Я всегда правлю сам. Кучер у меня в хозяйстве, конечно, есть – для черной работы, но лошадьми правлю я. Люблю это дело. Свежий воздух люблю, солнце, ветер…

– И я тоже, если погода хороша, как сейчас. А кто же, позволь поинтересоваться, на другой стороне?

Инклито махнул рукой, словно другая сторона не стоила даже его презрения.

– Сольдо и еще парочка. Деремся, будто братья… понимаешь, о чем я?

– Понимаю. Некоторый опыт есть.

– Так вот, большинство поселений… как бы это сказать… Кто из каких мест прибыл оттуда, сверху… где солнце тянется через все небо…

Замявшись, он ткнул вверх кончиком кнутовища.

– Из Круговорота Длинного Солнца.

– Вот именно. Чаще всего, кто там земляками был, и здесь в одном поселении собирались. Вот там, откуда ты сам, другие ваши поселения есть?

– На Синем – нет.

– Вот именно, – повторил он. – А у нас по-другому. Наших сюда прилетела целая уйма. Разными шлюпками. Вожаки тоже разные. Однако ж все мы из Грандечитты. Город-то, понимаешь ли, не из маленьких…

– Да уж, пожалуй.

– Для одного поселения многовато. Вышло целых четыре. Наше – Бланко. Тебе здесь, говоришь, нравится? Мне тоже. Сильнее всего нравится, что правят им люди. Без дюко. Собираемся вместе, обсуждаем дела и сами принимаем решения. Есть у нас, правда, такие, которых и слушать никто не желает… ну, сам понимаешь, наверное.

– Но есть и те, к чьему слову прислушиваются.

– Вот! Говорю же: мудрости тебе не занимать. А в Сольдо всем заправляет дюко, дюко Ригольо. И нами заодно командовать хочет. Что нам, ясное дело, не по нутру. А у него штурмовиков куча, и он, где только может, набирает еще. Земли им раздает, а? Серебро. Лошадей. Чего ни пожелают. У него много. Одна беда: нанимать-то особо некого. Ты Шелка знаешь?

– Знавал когда-то.

– Понятно… – Оставив без внимания лошадей, Инклито повернулся ко мне. – Твоего имени я выспрашивать не стану.

Вспомнив о Свине, я попросил его предложить подходящее самому.

– Вот как? Серьезно?

– А отчего нет? – подтвердил я. – Имен ты наверняка знаешь множество.

– Тогда – Инканто. Нравится? С таким именем ты и нашим придешься по сердцу.

Я согласно кивнул.

– Значит, отныне так меня и зовут. Инканто. Слыхал, Орев? Запоминай.

– Птичка… смышлен!

– Надеюсь, так оно и есть.

– Подраться со мной не желаешь? – осведомился Инклито.

– Нет, – ответил я. – Разумеется, нет.

– Вот и мне с тобой драться не хочется.

Вложив кнут в гнездо, он перехватил вожжи левой рукой, а правую протянул мне, и мы обменялись рукопожатием.

– Тогда расскажу все как есть, – продолжил Инклито. – У меня брат был – это его так звали. В живых его нет. Умер еще младенцем. Мать моя его помнит, и, может, ты из-за имени ей понравишься. Сам я, конечно, не помню. Я тогда даже не родился. Только камень его и помню.

– В Грандечитте?

– Точно так. Мы отбыли. Умершие – те там остались. Хотя, может, и не навсегда. Мы тут читали о Шелке. Про него книга есть.

Я кивнул.

– Читали и думали: он, верно, тоже мертв… и вдруг: бабах! – С этими словами он щелкнул кнутом над лошадиными спинами. – Этот самый Шелк в каком-то поселении к югу от нас. В горном поселении – Гаон называется. Нанимает людей воевать за него. Штурмовиков нанимает. Вот для дюко Ригольо никого и не осталось!

На сей раз смех Инклито прозвучал не так громко, как прежде.

– Я и говорю родным: Шелк здесь, говорю, и непременно придет нам на помощь… только, понимаешь, Инканто, никак в толк не возьму, откуда ему про нас знать.

– По-моему, он вряд ли знает о вас.

– Ты ранен. Нет, я не про глаз – про ту, что свежее, под одеждой. Может, пес тяпнул, а?

Я ответил, что псы тут ни при чем.

– Так, может, иглострел?

Я отрицательно покачал головой.

– А может, и пуля.

На это я ответил молчанием.

– Везучий ты человек, – продолжил Инклито, не дождавшись ответа. – В кого пуля попала, обычно не выживают. Вот и Шелк в точности как ты. Так о нем в книге сказано. Не боец, не штурмовик, но тоже бьется. Порой носит с собой иглострел, а если что, палкой огулять может, – заметил он, постучав рукоятью кнута о мой посох.

– Нет, я, что бы ни прошло тебе в голову, вовсе не Шелк. Врать тебе я не хочу.

– Я и не заставляю, Инканто. Ты мне брат, но драться мы с тобой не станем.

Тут он завел рассказ о своей военной карьере, оказавшейся весьма продолжительной, а после того как мы проехали около полулиги, сказал:

– Мне от тебя совет нужен, Инканто. Помощь твоя нужна. Может, ты и не понимаешь отчего…

– С полдюжины догадок предложить могу.

– Незачем. Я тебе прямо скажу. Здесь, в Бланко, советы всем даю я. Как упражняться. Как биться. У нас собрания в обычае, я рассказывал. Когда мы собираемся вместе, называется это Корпо. Наши хотят знать. Я роюсь в голове и объясняю, – сообщил он, сделав вид, будто вытаскивает что-то из собственного уха. – Теперь там больше нет ничего. Пусто. Потому тебя и прошу.

– Человек… мудр-р, – каркнул Орев и, взвившись в воздух, понесся над пастбищем к лесу.

– Тогда вот тебе первый мой совет: не поддавайся искушению просить совета у тех, кто хуже тебя знаком с положением дел, – сказал я.

– Совет хоть куда, – чмокнув лошадям и изобразив на лице задумчивость, пробормотал Инклито. – То есть советов по опыту войны на юге у тебя просить без толку? Ты о ней вовсе ничего не знаешь?

– Уверен, если и знаю, то куда меньше, чем ты.

Действительно, никаких новостей о южных событиях я не слышал уже около недели.

– Если я расскажу тебе, что не дает мне покоя…

Здесь ему пришлось прерваться: дорога под колесами повозки сделалась на редкость ухабистой.

– Если расскажу, может, самому придет на ум что-то стоящее. Вот этот Шелк. Не из книжки Шелк, настоящий. Живой.

Я согласно кивнул.

– В помощь своим нанял бойцов со стороны. Я же говорил, так? Нанял.

– Допустим.

– У нас еще слово такое для них имелось… забыл. Ну да ладно. Вижу, ты о них кое-что знаешь. Так вот, этот настоящий человек, которого зовут Шелком, – он победит. Его поселение победит. Тогда нанятым им бойцам придется искать других нанимателей: есть-то, небось, хочется каждый день. Оставит ли он при них розданные им пулевые ружья, Инканто? В книжке оставил. Как полагаешь, может, и сейчас так же поступит?

– По-моему, у большинства из них пулевые ружья уже есть, – заметил я. – Как будет с теми, кто не имел и, возможно, получил их, я себе просто не представляю.

А как же? Решение ведь оставалось за Хари Мау!

– Рискуют эти наемники, как ни крути, получат они оружие или нет, – в раздумьях пробормотал Инклито. – Ты, может, скажешь: наймите их сами, но наниматель с ними тоже рискует здорово, да и не осилим мы… не настолько богаты.

– А дюко Ригольо богат?

– Еще как! – подтвердил Инклито, щелкнув кнутом. – Из своих же людей выжимает.

Мне сразу же вспомнился план советника Лори, хотя о нем я в то время не обмолвился ни словцом.

– Если вы не в состоянии перекупить этих наемников, то, полагаю, вряд ли сумеете помешать дюко нанять их.

Инклито уныло кивнул.

– Однако вполне можете откладывать схватку до тех пор, пока у него не кончатся средства на их содержание, – с не слишком-то искренним оптимизмом продолжил я. – Пока они служат ему, время на вашей стороне. Если не ошибаюсь, ты говорил, что он, решив воевать с вами, заручился помощью других поселений?

– Ну да. Новелла-Читты и Ольмо. Они от нас дальше, чем Сольдо, и правят ими такие же дюко или еще кто-то вроде. Это один довод за…

Я кивнул в знак того, что мысль понял.

– Что же они выигрывают в случае победы дюко Ригольо?

– Может, он их в покое оставит… Не знаю. Думаю, они его просто боятся. Видишь вон тот холм? – спросил Инклито, указав вперед рукоятью кнута.

Погода выдалась ясной, и Зеленый над нашими головами сиял – ярче некуда. В его сиянии открытый холмистый простор всякий раз обретает несколько призрачный, потусторонний вид, но, кажется, я никогда не осознавал этого столь же остро, как накануне вечером.

– Оттуда мое хозяйство видать. Свернем туда, проедем поверху – сам поглядеть сможешь.

– Свернем… только ради этого? Чтобы взглянуть на твой дом?

– Наверное, надо бы тебе рассказать…

Вновь щелкнув кнутом, подхлестнув лошадей, вмиг перешедших на рысь, Инклито бросил кнут на колени и звучно хлопнул по лбу.

– Эх, дурень я, дурень!

– У меня есть множество причин в сем усомниться, – заметил я.

– Вот дурень-то! Решил, будто должен рассказывать то, что ты и так знаешь! Да, опасаюсь я… опасаюсь шпиона в собственном доме.

– Собственного кучера?

Инклито отрицательно покачал головой:

– Нет, этот – вряд ли: глуп он на редкость.

Пожав плечами, он вновь щелкнул кнутом над взмокшими лошадиными спинами.

– Хотя, может, ему и хватило глупости польститься на карточки дюко, а?

– Вполне возможно. Что ж, раз уж мне предстоит ужинать с тобой и твоими родными… кстати, еще раз благодарю за приглашение… пожалуй, тебе стоит рассказать, кто живет в твоем доме и кого из них ты подозреваешь.

– Идет.

Повозка въехала на гребень холма, и Инклито натянул вожжи.

– Еще минутка, и пущу их шагом. Им ведь, когда разгорячатся, лучше пройтись малость, чем на месте стоять.

Я согласно кивнул.

– Жены у меня не имеется. Об этом лучше сразу сказать, чтоб тебе было понятнее. Из Грандечитты она отбыла со мной вместе, и… скажи, на той шлюпке, которой ты прибыл, среди женщин погибшие были?

– Были, причем немало. И среди мужчин тоже. А уж детишек погибло куда больше, чем женщин и мужчин, вместе взятых. Что ж, прими соболезнования, сколь бы ни запоздалые, по поводу гибели супруги.

Инклито о чем-то задумался.

– А где твоя птица? – помолчав, спросил он.

– Понятия не имею. Окрестности, надо думать, осматривает. Захочет – вернется, а не захочет…

– Вот как? Ну, может, оно и к лучшему. Без него мать не примет тебя за стрего… то есть за ведуна. Так она их называет.

Сказано все это было с улыбкой: блеск зубов на фоне смуглого лица я разглядел отчетливо, но тут же почувствовал, что сказанное Инклито нужно принять всерьез.

– Мать, значит, живет с тобой?

Инклито кивнул:

– Да, я как раз и начал о том, кто у меня в доме и кому можно довериться. Так вот, мать и дочь. Их сразу же со счетов сбрасываем. Может, шпион ко мне и затесался, а? Но, если и затесался, это уж точно не они. Дом мой видишь?

– Если не путаю его ни с чем другим.

Хозяйство Инклито представляло собой не один дом, а кучку невысоких, беленых известью зданий, наполовину заслоненных от нас колоннадой изящных деревьев.

Широкие плечи Инклито дрогнули, приподнялись и снова поникли книзу.

– Землю я по прибытии получил неплохую. Наши меня жалели из-за гибели Дзитты, а я с тех пор помогаю, кому могу. Помогаю поселению с войной, а после Корпо проголосовал и еще мне надел увеличил. Только прирезанным я заняться не смог, далеко оно чересчур, и обменялся с соседом. Два к одному. То есть он от меня получил вдвое больше, чем мне отдал. Как оно, а? – Инклито довольно осклабился. – Не слишком-то выгодно? Ничего, я – человек не жадный.

– Но землю ты от него получил хорошую? – спросил я, чувствуя, что понимаю, в чем суть.

– Еще бы! Замечательная земля, совсем как моя, вон там, – подтвердил он, указав вперед. – А взамен отдал землю похуже, да и от Бланко далеко. Отчего она мне и не понравилась.

Я промолчал, вслушиваясь в ночную тишь и ожидая продолжения.

– На родине, в Грандечитте, была у нас мудрая присказка. Ты, должно быть, таких много знаешь.

– Наверное, да… кое-что знаю.

– Может, и эту слыхал. У нас говорилось: если труд – дело хорошее, отчего богачи работать не рвутся? Но вот я теперь богат, а от работы не бегаю. Наоборот. Тружусь, сколько могу.

Вздохнув, Инклито встряхнул вожжами, и лошади медленным шагом тронулись с места.

– Тебе еще интересно, кто живет в моем доме? Кому я верю?

– Да, если ты не раздумал рассказывать.

– Семья. То есть я, моя мать и дочь. О них я уже говорил.

– Но не сказал, что это все.

– Все. Все, кто со мной в родстве. Еще у нас гостит подруга Моры, пока ее отец в отъезде.

– Мора – это твоя дочь?

– Точно так. А подругу ее зовут Фавой. Она тоже с нами ужинать будет. Девочка вроде хорошая…

– Однако ты ее подозреваешь?

Инклито, не выпуская вожжей, развел руками.

– Да тут кого только не заподозришь! А может, никакого шпиона и нет. Остальных перечислить? Всех поименно?

– Пока что просто расскажи, кто они таковы. С именами разберусь позже, по мере надобности.

– Ладно. Работников у меня трое. Один – тот самый кучер, о нем я уже рассказывал. Из всех троих самый старый. Зовут Аффито. На козлах только подменяет меня: повозка в основном для матери. Если ей или Море куда съездить нужно, приводит себя в порядок и везет. Сообразительностью не отличается, но с лошадьми дело знает. Вот, погляди. Взгляни на лошадей: видишь, как взмокли?

Я кивнул.

– Я гоню слишком быстро. Чересчур быстро. Аффито ездит медленнее, с ним на козлах у лошадей к концу остается куда больше сил. Двое других – его племянники, мелюзга брата Аффито. Родились уже здесь, не как мы с тобой.

Я вновь кивнул головой.

– Стало быть, у меня работников трое, и матери в помощь тоже три работницы наняты, только на самом деле помощниц у нее пять: Мора с Фавой ей тоже порой помогают кой в чем.

Я осведомился, чем заняты эти работницы.

– Одна стряпает, а две девчонки помогают в хозяйстве по мере надобности. Одна у стряпухи в помощницах. Зовут ее Онорифика. Другая моет полы, кровати застилает, понимаешь?

– По-моему, понимаю. Где ночуют твои работники?

– Мужчины-то? Где ночуют?

– Да. Это ведь не такая уж страшная тайна, верно? Ночуют они в доме?

Инклито покачал головой – по-моему, скорее удивленно, чем в знак отрицания.

– В большом амбаре на задах. Там, внутри, вроде домика небольшого устроено, как раз для них. Хочешь взглянуть, покажу.

– После ужина, может быть. Там видно будет. Ну а работницы? Они где ночуют?

– Думаешь, там же? Нет, нет, не там.

– Я ничего не думаю, – возразил я. – Просто хочу узнать.

– Стряпуха – в кухне. Кухня для нее и спальня, так что, если захочется чего-нибудь среди ночи, приходится в дверь стучаться. Порой там же с ней ночует одна из девчонок. А бывает, одна из девчонок у моей матери спит. Если мать опасается, что ей худо стать может или понадобится что-нибудь, одна из работниц ночует в ее спальне – мы там специально еще одну небольшую кровать завели. Или дочь моя, или даже Фава.

– Допустим, у матери спит твоя дочь, а стряпухе на кухне компания не нужна. Где в таком случае ночуют три остальные? – спросил я.

Инклито, отложив кнут, утер широкой ладонью испарину с массивного округлого лба. Облысел он в свои годы, о чем мне следовало рассказать куда раньше, почти целиком.

– Хочешь у нас нынче заночевать? Место найдется: в доме целых две комнаты пустуют, а постель тебе Торда устроит запросто.

– Нет, я ни на что не намекаю, просто стараюсь разобраться, кому из трех работниц проще подслушивать твои разговоры, читать твои письма и так далее, – пояснил я. – К примеру, кучер может подслушать твою беседу с другом, отвозя куда-нибудь вас обоих. Однако такого…

– Не бывает почти.

– Вот именно. Хотя он, вполне вероятно, может услышать, как твоя мать пересказывает что-либо услышанное от тебя кому-нибудь из подруг, а значит, окончательно исключать его из подозреваемых рановато. У двух других работников возможностей для шпионажа, по-видимому, еще меньше. Вот ты полагаешь, что я могу оказаться патерой Шелком. А хочешь послушать, что однажды сказал настоящий Шелк?

Инклито согласно кивнул:

– Особое что-то, а? Конечно хочу!

– Об этом есть в упомянутой тобой книге. Поскольку ты читал ее, весьма вероятно, ничего нового для тебя я не скажу. Вспомни: советник Потто там говорил, что любит загадки, а патера Шелк на это ответил: а я, дескать, нет – напротив, стараюсь распутывать их по мере возможности. Так вот, я стараюсь стать таким же, как он, всю жизнь. Кроме того, ты говорил, что нуждаешься в моем совете касательно войны, которая, согласно твоим опасениям, не за горами.

Инклито молча кивнул.

– Кое-что я готов посоветовать прямо сейчас. Дознайся, кто этот самый шпион, если он существует. Дознайся как можно скорее, а после, если это окажется осуществимым, перевербуй. Перемани на свою сторону, и пусть он снабжает дюко ложными сведениями.

– Ладно, Инканто. Вот вместе, вдвоем с тобой, и попробуем. Еще вопросы у тебя есть? Ко мне вопросы?

– Если я не ослышался и не обсчитался, за ужином нас соберется пятеро: ты, твоя мать с дочерью, подруга твоей дочери Фава и я. Кто будет накрывать на стол? Приносить с кухни блюда?

– Девчонки.

– Онорифика с Тордой?

– Ага. Бывает, жаркое, если на ужин что-то особенное, приносит сама Дечина, а иногда ей помогает мать, если хорошо себя чувствует.

Дечиной зовут стряпуху Инканто… однако к этому времени мы добрались до его крыльца, а сейчас мне настоятельно нужно поспать.