Дописав эти слова, «А после я отправлюсь домой», я выкинул последнее из перьев Орева. Теперь пишу обычным – серым, гусиным, как все прочие… а описать, прежде чем наступит тот самый великий день, день, когда я смогу оставить эти края, нужно столькое, что я даже не знаю, с чего начать.

Как там назвал меня тот мальчуган, внук садовника? «Решателем»? Вот и сейчас мне предстоит принять кой-какое решение, пусть даже одно из самых мелких и незначительных: о многом ли написать до отъезда? Поскольку я твердо намерен увезти эту повесть с собой, ты наверняка скажешь: что бы я ни решил, разница невелика. Возможно, но мне нравится ощущение некоей завершенности в подобных вещах, возникающее, когда какому-либо делу подводишь какой-либо итог. Очевидно, изложить на бумаге все я за такой срок не смогу, однако надеюсь довести рассказ до отбытия посадочной шлюпки с Синего. Многие из дней, проведенных в полете, я предпочел бы забыть навсегда, а значит, закончить лучше всего, не добравшись до них, и после этого прекратить писать вовсе.

Однако перед тем как начать, мне следует описать, чем мы втроем занимались минувшей ночью: это, по крайней мере, не займет много времени. Все прошло в точности как было задумано, начиная с принесенной Вечерней записки и далее. Главный садовник, встретивший нас в условленном месте, привел с собой тощую смирную старую корову, и мы, шлепая по лужам, двинулись в путь сквозь пелену теплого проливного дождя. Поднять и сдвинуть камень оказалось намного трудней, чем я думал, глядя, как легко ворочают эти плиты четверо землекопов. Думаю, нам с садовником без помощи Вечерни сия задача оказалась бы не по плечу: мы и втроем-то еле управились. Затем садовник начал копать. Копал он всю жизнь, так что свое дело знает.

Говоря откровенно, под землей я не на шутку опасался отыскать всего-навсего нечто вроде засохшей медузы, труп существа наподобие Крайта. Нет, захороненная под плитой ингума оказалась похожа, скорее, на иссохшие останки ребенка. Возможно, она, даже извлеченная мной из могилы, пыталась, как у ингуми в обычае, прикинуться человеком, но если и так, вышло у нее – ужаснее некуда.

Мы с Вечерней попробовали заговорить с нею. (Вечерню я думал оставить поблизости, в карауле, но дождь лил такой, что корову нашу – и ту едва разглядишь, а уж явившегося среди ночи на площадь заметишь лишь после того, как он на тебя наткнется.) Увы, все наши старания оказались напрасны: ингума так ослабла, что не могла выговорить ни слова. Тогда я усадил ее верхом на корову и прижал пастью к шее несчастной скотины. И с тех пор уже раз десять успел вымыть руки.

Казалось, кормлению промокшей, курящейся паром, как и мы трое, ингумы не будет конца. Со временем она несколько увеличилась в размерах и, может быть, сделалась несколько светлее прежнего, хотя разглядеть цвет ее кожи в неверных отсветах Мехманова фонаря было отнюдь не просто, но этим все и ограничилось.

И тут…

Пожалуй, дальнейшего мне хоть сколь-нибудь содержательно не передать. Вот если б ты увидела все своими глазами, как мы! Два события, происшедших в один и тот же миг… но не могу же я описать оба разом: какое-то непременно окажется первым, а другое – вторым. Крапива, Крапива… прочтешь ли ты это когда-нибудь? А если прочтешь, что обо мне подумаешь?

Проливной дождь вдруг прекратился. Подобное здесь в порядке вещей: вроде бы льет как из ведра, конца-края ненастью не видно, однако еще секунда – и ничего, кроме капели с крыш домов вокруг рыночной площади. В тот же миг ингума соскользнула с костлявой коровьей спины, и, стоило ее ногам коснуться каменной мостовой – глядь, нет никакой ингумы! На ее месте, рядом с коровой, появилась женщина разве что самую малость выше Вечерни, жутко истощенная, с огнем в глазах, а голый череп ее будто бы покрылся невесть откуда взявшимися прядками жидких рыжеватых волос… однако я, захлестнув ее шею цепью и щелкнув замком, нащупал нечто совершенно иное.

– Ты, должно быть, гадаешь, чего ради мы тебя вызволили, – заговорил я.

– Нет, – отвечала ингума, окинув взглядом могилу, где так долго томилась в неволе. – А ты не желаешь ли закопать эту яму, пока ее кто-нибудь не увидел?

Разумеется, да: к тому времени как Мехман, завершив труд, бросил лопату, мы с Вечерней едва не приплясывали от нетерпения. Поначалу я собирался поговорить с ингумой там же, на месте, однако рассудил, что теперь, когда с неба не льет, торчать посреди площади – безумие чистой воды. Наскоро обсудив положение, мы решили перебраться в домик Мехмана на задах дворцового сада.

Неожиданным препятствием, и немалым, оказалась корова, от слабости едва державшаяся на ногах. Мехман, будь его воля, бросил бы ее там, на площади, но я, не желая оставлять за собой никаких следов, способных привлечь внимание к вскрытой могиле, не захотел об этом и слышать. Пленница предложила вернуть корове немного высосанной крови, однако, как бы ни обманывала меня ее внешность, огонь в глазах выдавал ингуму с головой, и я, сообразив, что у нее на уме, отверг предложение без колебаний.

В конце концов мы дотащили корову до сада, затворили ворота и позволили ей улечься. Нынче с утра Мехман собирался отвести ее на конюшни и сказать конюхам, что я решил взять ее на попечение: так порой изредка делают самые набожные из местных.

Пока я растолковывал ингуме, что узнал на Зеленом от Крайта, они с Вечерней ждали снаружи. Закончив, я постучал в окно, и оба вернулись в дом.

– Согласна ли ты выполнить все, что мы велим? – спросил я ингуму. – Или мне исполнить угрозу?

Ингума не ответила ни словом, только прикрыла лицо ладонями. Обнаженная безволосая змееподобная тварь в обличье женщины, она, пусть на время, утратила всю прежнюю гордость. Мехман с Вечерней, рассевшиеся по креслам в полушаге позади моего, молчали, не сводя с нее пристальных взглядов.

– Предупреждаю: откажешься – поделюсь сими знаниями со всем круговоротом. Я здесь правитель, так что мне поверят.

Стоило ингуме поднять голову, лицо ее вновь сделалось женским – прекрасным и в то же время порочным.

– Чего ты от меня хочешь?

Глаза ее оказались зелеными, хотя, возможно, это была только видимость.

– А ты сообразительна, – заметил я, тоже сев и уложив на колени вынутый из ножен меч.

– Более-менее. Грех жаловаться.

Костлявые плечи ингумы приподнялись и вновь поникли. Шириной плеч, не говоря уж о мускулах, она изрядно уступала Взморник – скелет, да и только.

Мехман, вспомнив о долге хозяина дома, поднялся на ноги.

– Не окажешь ли ты мне честь, раджан, угостившись чаем?

Видя, что доставлю ему этим немалое удовольствие, я согласно кивнул и попросил заодно принести мне тазик теплой воды, мыло и полотенце.

– Чаю, рани? – с поклоном обратился он к Вечерне.

Поначалу, обживаясь здесь, я даже не думал, что моих жен удостоят титула правительницы Тривиганта.

Вечерня, кивнув, улыбнулась, и Мехман с новым поклоном поспешил за дверь.

– Кабы думал, что знаешь ответ, спросил бы, долго ли ты пролежала в земле под тем камнем, – вновь обратился я к пленнице, – однако знать это тебе, полагаю, неоткуда.

Ингума отрицательно покачала головой.

– Думаю, годы.

– Согласен. Словом ты дорожишь?

– Данным по собственной воле? Да.

– Тогда дай слово исполнить в точности мой приказ.

Ингума качнула головой, да так энергично, что цепь на ее шее лязгнула, зазвенела.

– Пока на мне эта штука, мое слово – что пустой звук. Сними ее – вот тогда клятва меня и свяжет.

Я извлек из кармана ключ, но Вечерня ухватила меня за руку.

– Разве ты не удивился, что я не спрашиваю, – начала ингума, – зачем… зачем ты…

Возможно, ее чувства были чистой воды притворством, однако я в этом сомневаюсь.

– Я лишилась свободы. Ты надел мне на шею эту штуковину. Сними ее.

Кивком велев Вечерне остаться на месте, я снял с пленницы цепь.

– С этой минуты я повинуюсь тебе во всем, раджан, – потирая горло, словно натертое цепью до мозолей, объявила ингума.

Кожу ее там, где следовало быть порам, украшала едва заметная чешуя. Взглянув в окно, я обнаружил, что небо из черного сделалось серым.

– И поручишься в этом словом? – уточнил я.

– Да.

Прекрасно зная, что и ее нефритовые глаза, и впалые щеки – наполовину иллюзия, я все же невольно проникся к ней искренней жалостью.

– Да, даю в этом слово, если только ты не прикажешь отправляться обратно, в яму, навстречу смерти живьем.

– Не прикажу. А после того как выполнишь поручение, отпущу на все четыре стороны.

Вечерня негромко, с отвращением хмыкнула.

– Да, мне это тоже не по нраву, – признался я, – но что еще делать? Отправить ее драться за нас, а после убить?

Ингума, не поднимаясь с кресла, отвесила мне поклон – возможно, в насмешку, но, может, и от чистого сердца.

– Мне только что пришло в голову следующее, – заговорил я, рассудив, что лучше дождаться возвращения Мехмана. – Вы, ингуми, во многом сродни ящерицам, живущим в моем саду. Они умеют менять окраску, а посему из-за размеров и формы тела такую ящерицу, сидящую неподвижно, несложно принять за обломок бурой древесной коры, за зеленый лист и даже за лепесток розы нежно-телесного цвета. Да, признаю: как форма жизни, вы, ингуми, намного выше, но принцип, сдается мне, примерно тот же.

Нисколько не удивился бы, если б она заявила, что мы, все трое, – попросту крупные бесхвостые обезьяны (как, несомненно, ответил бы Крайт), однако пленница лишь согласно кивнула:

– Совершенно верно, раджан.

– Мне Пехла такую показывала, – вспомнила Вечерня. – Они мух языком ловят.

Ингума кивнула снова.

– Мы делаем то же, рани. Моего имени вы не спрашивали и своих не назвали…

Вечерня представилась, а я объяснил ей, что не интересовался именем ингумы, поскольку знал: как она ни назовись, любое имя окажется ложью.

– Если так, – сказала на это ингума, – значит, здесь, в вашем городе, мне и следует назваться Ложью… верно я выговариваю?

Тут к нам вернулся Мехман с теплой водой, мылом и полотенцем.

– Подноса у меня, к стыду моему, нет, раджан.

– Этого нужно стыдиться мне, а не тебе, – ответил я. – Я должен положить тебе лучшее жалованье и положу непременно. И поднос подарю. Вот этой ингуме хочется, чтоб мы называли ее именем, означающим «ложь», «лукавство», «обман»… как это будет по-местному?

– Джали.

– Благодарю тебя. Джали, этого человека зовут Мехман. А эту злобную женщину мы, Мехман, как ты и предложил, будем звать Джали.

Мехман поклонился ингуме.

– Так вот, Джали, – продолжил я, – первое: Мехману и его народу никакого зла не чинить.

– Я в твоей воле.

– Взгляни на него внимательно. Ни я, ни Вечерня на местных жителей не похожи, зато Мехман – типичный средний гаонец. Типичный житель нашего поселения: высокий, смуглый, но нос, рот и глаза – почти такие же, как у меня.

– Местных я видела, раджан.

– Прекрасно. Все они – мой народ. Чинить им зло нельзя. Нельзя ни при каких обстоятельствах, иначе… сама знаешь, как я поступлю.

– Будет исполнено, раджан. Однако я должна чем-то жить.

– И далеко не только жить, что понимаем мы оба. К этому я и собираюсь вот-вот перейти.

– А вдруг сюда явится еще ингума и нападет на кого-нибудь? – вмешалась Вечерня. – Мы ведь можем подумать, что это она.

– Действительно, можем. И вот поэтому она предупредит прочих ингуми, чтоб держались подальше… если, конечно, ей хватит здравого смысла. Далее. Джали, Вечерня родом из другого поселения, чужеземного поселения под названием Хань, воюющего с нашим поселением. Перед тобой юная ханька, куда привлекательнее подавляющего большинства.

Ингума замерла, не сводя голодного, остекленелого взгляда с лица Вечерни.

– Понимаю, раджан.

– Нападать на простых ханьцев либо жителей любого другого поселения тебе запрещается тоже. Однако штурмовики – все и каждый, бьющийся против нас, – дело другое. Они и есть твоя законная дичь.

Джали хотела было возразить, но тут же умолкла.

– Для тебя их более чем достаточно. Если хочешь, можешь также охотиться на их верховых лошадей и вьючной скот.

Ингума отрицательно покачала головой.

– Весьма великодушно, раджан, но от этого я откажусь.

– Сарказмом здесь дружбы не снискать.

– Разве я могу найти здесь друзей, раджан?

– Таким образом – нет. Согласна ли ты охотиться на ханьских штурмовиков, как я предлагаю?

– Я в твоей воле. Но хорошо бы мне раздобыть какую-нибудь одежду, – заметила Джали, огладив ладонями истощенное, с виду вполне человеческое тело. – И парик либо какой-нибудь головной убор. А также пудру, румяна и духи.

Я бросил взгляд на Вечерню. Та, понимающе кивнув, поспешила наружу.

– И пару-другую каких-нибудь побрякушек, раджан, если это не чересчур.

– Уверен, об этом Вечерня тоже как-нибудь догадается. Девушка она на редкость разумная.

Тут в комнату вошел Мехман с испускающим пар чайником и парой чашек, и я заверил его, что Вечерня вскоре вернется.

В третий раз ополоснув руки, я отхлебнул чаю и с благодарностью кивнул Мехману.

– Однако это еще не все, – предупредил я Джали.

– Еще поручения, раджан? Еще обязанности? Для меня?

Голос ее сделался столь женственным, что дух захватывало.

– Пусть будет так. Известно ли тебе, что там же, на площади, погребены другие ингуми?

Ее пустые глаза полыхнули огнем.

– Нет. Мы никогда не мучили вас так, как мучите нас вы.

– Так вот, я знаю, где именно они захоронены. Ханьцы – наши враги, но это касается только их бойцов. Об этом тебе уже сказано.

Мехман принес чашку ароматного чая для себя самого, и еще одну для Джали, и я указал ему на кресло.

– Не намерен ли ты, о милосерднейший раджан, откопать их и тоже заставить драться с врагом?

– Возможно. Вдобавок к охоте на силы ханьцев, я поручаю тебе любыми средствами, на твое собственное усмотрение, ослаблять их. Чинить им всевозможные неудобства. От подсказок, помня коварство и хитроумие вашей расы, воздержусь. Полагаюсь на тебя целиком. Делай все, что сочтешь нужным, – главное, не во вред нам.

– Понимаю, раджан.

– Сочтешь сделанное настолько внушительным, что о таких достижениях следует известить меня, возвращайся сюда. Мой дворец здесь, в том же саду, что и этот домик. Если день будет приемный, судебный, приходи на суд. Если нет, спросишь Вечерню… еще ее зовут Чота.

– Твои слуги могут выявить меня, раджан.

– Позаботься, чтоб не выявили. Если сделанное вправду серьезно ударит по врагу, мы с тобой, взяв Мехмана и Вечерню, спасем второго из твоих сородичей – в точности так же, как спасли тебя, и на тех же условиях. Пошлем его – или ее – против ханьской орды, подобно тебе. Когда любой из вас добьется выдающегося успеха, извлечем из земли третьего… и так далее.

– А выиграв свою войну, ты освободишь меня от данного слова? – настороженно, с непроницаемым лицом уточнила ингума.

– Именно.

– А остальных наших, до сих пор заживо погребенных в могиле, спасешь?

– Нет, – ответил я, покачав головой, – но объясню тебе и прочим освобожденным, где их найти. Если угодно, освобождайте их сами.

Ингума задумчиво, без спешки кивнула.

Вскоре после этого к нам вернулась Вечерня с платьем алого шелка, перекинутым через локоть, и парой украшенных изысканной инкрустацией ларчиков.

– Вот здесь туфли, – пояснила она, вручая один из них Джали, – хороший браслет слоновой кости и мое колечко, тоже слоновой кости, только не самое лучшее. У нас, в Хане, женщины не обвешиваются уймой бронзовых колец, как местные.

– Духи, – прошептала Джали. – Духи нужны обязательно.

Открыв ларчик, она извлекла на свет вычурный пузырек.

– Это не те, хорошие, что ты подарил, – сообщила мне Вечерня. – Это мне в Хане дали с собой, отправляя сюда.

Стоило ей умолкнуть, комната окуталась облаком густого, пряного аромата.

– Так много не надо, – предостерегла она Джали.

Джали рассмеялась – так мрачно, так торжествующе, что я невольно задумался, не совершил ли серьезной ошибки, спустя не одну неделю тревог и колебаний решившись испытать судьбу.

– А здесь дамская дорожная шляпка, – продолжила Вечерня, открыв второй, гораздо больший ларчик и запустив руку внутрь.

Шляпка оказалась широкополой и плоской, наподобие огромных размеров блюдца или суповой тарелки, туго сплетенной из белой соломки и перевернутой кверху дном.

Тут в дверь постучались. Мехман в ожидании указаний взглянул на меня, и я спросил, ждет ли он гостей.

– Дочку с ее мальчуганом.

– Надевай платье и ступай, – велел я Джали. – Что нужно делать, тебе известно.

Ингума проворно сунула ноги в туфли и натянула платье.

– Лучше бы ночью.

– Вокруг почти все еще спят, – успокоил ее я и повернулся к Вечерне. – Ларчик с румянами и прочим ты ей оставишь?

Вечерня кивнула.

Дочь Мехмана вновь постучала в дверь, и я велел Мехману впустить их, а для Джали добавил:

– Как только войдут, уходи сразу же.

Ингума – ясное дело, не показав настоящих зубов, – одарила скромную женщину с сыном лучезарной улыбкой и, придерживая дорожную шляпку, помчалась по мягкой зеленой траве со всех ног, так, что платье Вечерни вздулось за ее спиной парусом.

Мехман поклонился вошедшим.

– Моя дочь Зихра, раджан. Мой внук Лал.

Одетая проще простого, да еще вымокшая до нитки, его дочь исподлобья взглянула на нас с Вечерней и склонилась едва ли не до земли.

– Мы с рани заглянули к твоему отцу обсудить расширение грядок под лечебные травы, и тут нас застал дождь, – объяснил я.

Малыш Лал раскрыл было рот, но мать шикнула на него, не позволив сыну сказать ни слова.

– Ну а теперь нам пора во дворец, – продолжил я, – но прежде я должен сказать тебе нечто очень и очень важное. Уверен, после того как мы уйдем, твой отец подтвердит все сказанное. Доверять женщине, выпровоженной мной одновременно с вашим приходом, нельзя. Да, ты видела ее со мной и моей женой, но не подумай, будто это значит, что я верю ей, что ей следует повиноваться.

– Она воровка… нет, даже хуже воровки, – к немалому моему удивлению добавила Вечерня.

– Вот именно, – поднимаясь с кресла, подтвердил я. – Эта двурукая паучиха избавляет нас от крыс, но остается паучихой, понимаешь?

– А ты… Решатель, вот кто! – выпалил малыш Лал. – Другие говорят, говорят, говорят, а ты – раз, и решаешь: так, мол, и так!..

– Верно, – согласился я, – только решать все и за всех мне не по силам. К примеру, решать, нужно ли слушаться матушку, должен ты сам… и нести ответственность в случае непослушания – тоже. Скажи, Лал, как ты поступишь, если эта женщина в красном платье постучится к вам в дверь?

– На порог ее не пущу! – непреклонно объявил мальчуган.

– Прекрасно, – подытожил я. – Возможно, со временем из тебя вырастет такой же важный, уважаемый человек, как твой дедушка.

* * *

С тех пор миновало четыре дня. Может статься, Джали уже взялась за дело. Надеюсь, что так… но пока ничего об этом не слышал.

С раной хуже. Вечерня говорит, из-за дождя, но, по-моему, я просто переусердствовал, поднимая ту здоровенную каменную плиту на рыночной площади. Возможно, отсутствие новостей насчет Джали только к лучшему.

Лодыжка в дождь ноет, не переставая.

Пожалуй, затеяв описать томительно медленный путь вверх по великой реке, проделанный со Взморник, Крайтом и Малышом, во всех подробностях, я потрачу еще столько же этой тонкой рисовой бумаги, сколько уже исписал.

Нет, это, знаешь ли, слишком. Бумага здесь дорога, и я уже не раз был близок к тому, чтоб выступить с предложением о постройке собственной мельницы. Катаракты (хоть верхние, хоть нижние) обеспечат напор куда больший, чем наш узенький ручеек на острове Ящерицы… однако, пока сражения продолжаются, ни о каком строительстве не может быть и речи, а как только они завершатся, я уйду.

Куча бумаги… и, сказать правду, я мог бы написать на ней множество интересного. В низовьях, близ Уичотэ, главным препятствием оказалось безветрие. Река там весьма широка, однако надежд на хороший ветер, нередко оправдывающихся в открытом море, обычно не оправдывает даже самая середина ее русла, а стоило нам, начав лавировку, приблизиться к густо поросшему лесом берегу, ветер тут же утихал. По счастью, течение не отличалось быстротой, и вперед мы зачастую двигались благодаря мне и Малышу, усаживавшимся на весла. Выше я писал, как огорчился, услышав от Крайта, что до Пахароку мы дойдем дней за десять. Как выяснилось, огорчался я зря, поскольку не раз, досыта намучившись с веслами, жалел о невозможности завершить плавание сию же минуту. А сколько раз мы останавливались поужинать ввиду того самого места, где бросили якорь накануне вечером!..

Еще где-то здесь же нужно отметить, что нападали на нас всего один раз. Как-то, пока Крайт был в отлучке, а мы со Взморник спали, около полудюжины человек подобрались к шлюпу вплавь. Малыш и пара выстрелов из пулевого ружья обратили их в бегство, причем один оставил нам на память длинный нож, с тех пор верно служивший Взморник оружием и инструментом. По сути, никакого вреда нападение не причинило, но приучило меня становиться на якорь подальше от берегов тамошних рек, как я неуклонно и поступал впредь. В качестве дополнительной предосторожности я также взял за правило, покончив с ужином и погасив огонь в ящике с песком, проходить еще хоть немного и останавливаться на ночь лишь с наступлением полной темноты, когда нас не разглядеть с берега.

Отыскав Пахароку, Крайт навещал его почти каждую ночь и, следовало полагать, там же кормился. В пути он попросил у меня разрешения (и получил его) оставить нас, обнаружив, что шлюпка вот-вот улетит, а взамен не раз заверял меня, что, верный слову, данному, когда вызволил меня из ямы, продолжит служить нам проводником, пока это не связано с риском упустить шлюпку самому.

Особую, постоянную трудность представляла собой провизия. Почти все мясо, закопченное Взморник, стухло – возможно, оттого, что коптилось недосушенным, а может, потому, что отсырело в пути. Кое-чем из съестного – главным образом, пресловутым пудингом, о котором я уже рассказывал, и мешком кукурузной муки – мы разжились в Уичотэ, но через неделю хода мука иссякла, а пудинг (некогда казавшийся вечным, словно каменный) начал убывать с настораживающей быстротой. Нас с Малышом Взморник снабжала речной рыбой, выловленной руками, хотя сама поначалу отказывалась ее есть. Еще она при всяком удобном случае отправлялась на поиски лесных ягод, изрядно нас радовавших, если их удавалось найти, а мы с Малышом, прихватив пулевое ружье, ходили в лес на охоту.

Тем немногим из вас, читающих мою повесть, кто отважится пуститься в путь к берегам западного континента, скажу следующее. Главные опасности, поджидающие вас там, – это голод и холод. Обе они куда хуже, страшнее враждебности обитателей Затени и уж точно в тысячу раз страшней самых опасных из тамошних зверей.

(На Зеленом дела, кстати заметить, обстояли иначе. Возможно, когда-нибудь я напишу и об этом, пусть даже в существование обитающих там чудовищ никто не поверит. Если не брошу писать, придется изображать обитающих в джунглях Зеленого зверей куда меньше, куда неповоротливее, чем они есть.)

Голод и холод терзали нас, как я уже говорил, постоянно, причем каждая из этих напастей придавала другой уйму сил. На холоде изголодавшемуся не согреться, даже укутавшись одеялом и подсев к костру, а в человеке здоровом и сытом холод очень быстро пробуждает зверский аппетит. Уплывая с острова Ящерицы, я взял с собой несколько перемен одежды, одеяло из теплой шерсти и несколько кип бумаги для обмена на припасы в Новом Вироне, почти сразу же у меня и украденной. Нож бросил мне в лодку Жила, расквитавшись за иглострел, а Мозг, проявив немалую щедрость, снабдил меня запасом провизии, пулевым ружьем, боеприпасами к оному и упоминавшимися выше от случая к случаю серебряными безделушками. На них я выменял еще кое-какую провизию (включая уксус, растительное масло, перец черный, перец красный и сушеный базилик), пару весел, новый гарпун и еще всякого по мелочам, после чего счел себя подготовленным к дальнему плаванию вполне.

Счел… и просчитался. Здесь возникает соблазн пуститься в пространные рассуждения о перчатках, чулках и башмаках. Бывало, я, не задумываясь, обменял бы шлюп на теплую шерстяную шапку и пару крепких, теплых кожаных перчаток… однако, подолгу размышляя о том либо ином предмете, всерьез рискую безнадежно запутать дело, не добравшись до сути.

А суть в том, что нагрузить лодку запасами пищи, достаточными для столь беспечно предпринятого мною похода, попросту невозможно. Даже если б весь груз составляла только провизия, этого не хватило бы. Как же быть? Выход один: загрузить лодку в разумных пределах, взяв с собою как можно больше съестного, причем отдавая предпочтение съестному (особенно фруктам и овощам), хранящемуся неделями, а лучше – месяцами. Мы, как я уже отмечал, рыбачили и охотились, однако жить исключительно на мясе и рыбе, во-первых, не слишком полезно для здравия, а во-вторых, однообразие очень скоро изрядно надоедает. Лучшим подарком, полученным от Мозга, я считаю вовсе не пулевое ружье, а бочку яблок. Пока мы добирались до Пахароку, я всем сердцем жалел, что при мне таких не оказалось полдюжины. Еще здесь нужно добавить, что каждый день, потраченный на охоту и сбор лесных ягод либо орехов, – день, потерянный даром, а с добычей нам везло далеко не всегда.

Возможно, здесь еще следует отметить, что опустевшую бочку я разбил, а клепки пустил на дрова. Сохрани я ее в целости да сложи туда закопченное Взморник мясо крушибыка, большую часть стухшего от сырости, удалось бы спасти.

С одеждой в Уичотэ, на базаре, оказалось небогато, хотя шкурами и кожами торговали во множестве. Там мы со Взморник обзавелись меховыми шапками наподобие капюшонов, прикрывавшими не только уши да шею, но и верхнюю часть спины; мягкими, точно масло, ровдужными рубашками из шкуры зелюка (свою я носил под куда более жестким одеянием, сработанным Он-Загонять-Овцы), просторные меховые шубы и неуклюжие меховые рукавицы, и, разумеется, одеяла – куда теплее, толще прихваченного мной с острова Ящерицы. Все эти приобретения наглядно показывают, какого рода одежда необходима для подобного похода. Ко всему этому советую прибавить еще прочные брюки – пары три-четыре, не меньше; по крайней мере, две пары рыбацких сапог и дюжину пар шерстяных чулок.

Еще в дорогу необходимо взять иголки с нитками для штопки одежды. В этом отношении мне посчастливилось: на борту имелось с полдюжины толстых игл для сшивания парусов и большой клубок грубой льняной нити. Советую подумать также об иголках и нитках потоньше, не говоря уж о ножницах.

С судовыми запасами у меня дела обстояли довольно сносно. Особенно пригодился запасной якорь, приобретенный в Новом Вироне. Вдобавок я прихватил с собой изрядный рулон парусины, смолу, масляный лак и краску, и то впоследствии не раз пожалел, что всего этого маловато… ну и веревок с канатами на лодке, отправляющейся в далекое плавание, чересчур много, конечно же, не бывает.

После первой развилки главным препятствием для нас стало течение, причем поделать мы с ним не могли почти ничего. Даже в низовьях великой реки, почти незаметное, оно медленно, но верно гнало наш шлюп обратно к Уичотэ, хотя с виду вода казалась совершенно неподвижной. Стоило миновать первую из развилок, дальше пришлось ползти вплотную к тому или другому берегу, то есть без возможности сменить галс. Еще нам постоянно приходилось ждать – ждать крепкого ветра не хуже бакштага, либо идти черепашьим ходом на веслах. Не в одном и не в двух случаях мы ждали, гребли и снова ждали по нескольку дней кряду. Случалось мне даже, отойдя вверх по течению на три сотни шагов (троса большей длины у нас не имелось), цеплять к подходящему дереву блок, после чего мы – чаще всего это «мы» означало меня с Малышом – подтягивали шлюп вперед. Хорошего, сильного попутного ветра, и чтоб дул с утра до вечера… нет, сколько мне помнится, такого везения на нашу долю за весь тот отрезок пути не выпадало ни разу.

Долгие часы вынужденного безделья сблизили нас со Взморник, как никогда прежде. Столь близки друг другу мы не были даже в те первые идиллические дни, когда культя ее плеча еще не зажила и Взморник постоянно признавалась мне по секрету, что пальцы, которых у нее больше нет, словно бы касаются чего-то твердого либо мягкого, гладкого либо шероховатого.

Теперь подобным признаниям настал конец: если ее нежные, изящные призрачные пальцы и щупали либо гладили что-нибудь, я об этом не знал. Вместо этого Взморник рассказывала о жизни в глубинах моря, о людях, которых знала и любила – или, напротив, боялась, – там, под водой (по-моему, настоящих людей среди всех этих особ насчитывалось немного, а может быть, не имелось вовсе); об источниках пресной воды на морском дне, из которых пила; о шутках над ничего не подозревавшими людьми в лодках и о ручной живности, которую она заводила, но со временем забрасывала, теряла либо съедала.

– Тогда все это казалось вполне естественным, – сказала она, и я сердцем почувствовал, что та жизнь естественна для нее до сих пор, а жизнь со мной, на борту шлюпа, непривычна, чужда. – Конечно, я знала, что большая часть людей живет на суше, и, кажется, смутно помнила, как тоже жила там, только давным-давно, но… знаешь, не слишком обо всем этом задумывалась.

С этим она ненадолго умолкла, устремив взгляд вдаль, к последним отблескам солнца в зеркале воды.

– У Матушки имелись такие места… я там спала. Пряталась внутрь, как станет темно. С наступлением темноты в море куда опасней. Случается, какую-нибудь ненасытную тварь не замечаешь, пока не врежешься в нее головой или пока она на тебя не наткнется, а уйма всяких ненасытных тварей даже в темноте видит – только не глазами, голосом… я так не умею.

Переводя дух, она оглядела окутанный тенью лес.

– Вот я, как станет темно, и пряталась в одном из тех «спальных» мест. Вода там всегда теплая, спокойная, Матушкой пахнет. Свернешься клубком и спишь спокойно: Матушка же огромная, ничего не боится – наоборот, сама на опасных людей и тварей страх нагоняет. Ты, наверное, думаешь, это ужасно, а мне в то время так не казалось. Наоборот, хорошо было… да как хорошо…

Малыш лежал с нею рядом, примостив лобастую голову на ее бедро и глядя на нее снизу вверх. Казалось, кроваво-алые бусины его глаз изо всех сил стараются изобразить умиление, пусть даже приспособлены самой природой исключительно для безоглядной свирепости.

– Такой же точно казалась мне суша, когда я вообще о ней вспоминала. То есть такой же точно, как темнота. Казалось, на суше всегда темно, а люди, живущие там, на самом деле не люди… не настоящие. Правда, Матушка – тоже не человек, так ведь? Помнишь, ты говорил?

– Помню, – кивнул я, охваченный примерно теми же чувствами, что и Малыш.

– А мне всегда человеком казалась. И до сих пор кажется. Наверное, потому, что в море людьми быть – это… не то, что на суше. Там, под водой, все дело в речи. Умеешь говорить – значит, человек. Настоящий. Потому и она человеком была, и я: в море ведь шума уйма, но внятной речи слышно не так уж много. Ну а в краях вроде того поселения, где мы дожидались базарного дня, столько народу болтает без умолку, что никому лишних разговоров слышать не хочется. Там человеком быть – уже что-то другое… вроде ходьбы на задних ногах.

– То есть куры – тоже люди? – с улыбкой заметил я.

– Нет, еще нужны две руки и две ладони на месте крыльев. Так что я – почти человек… верно ведь?

Умолкнув, она принялась расчесывать длинные пряди золотистых волос, держа гребень во рту, когда для руки находились другие занятия.

– У тебя волосы цвет меняют, – сообщил я.

– Да, когда мокрые. Намокнут, становятся черными.

– А вот и нет. Намокшие, они становятся темно-золотистыми, наподобие того прекрасного древнего золота, которое ты надела для меня, впервые явившись на борт.

– Но если нырнуть поглубже, становятся черными! – с торжествующим смехом возразила Взморник.

– Ну, если нырнуть достаточно глубоко, наверное, да. Однако сейчас они меняют цвет, и каждый новый цвет куда прекраснее прежнего – настолько, что прежний вмиг забывается и хочется, чтоб этот, новый, остался навсегда.

Тут я сделал паузу, любуясь движениями гребня и высветленными им прядями.

– Есть золото настолько бледное, что его нетрудно спутать с серебром, вроде того, подаренного тобой колечка; есть чисто желтое, красное и даже темное – медвяно-темное, словно твои волосы, когда они мокры. В первые дни я думал, что это их естественный цвет.

– Тогда я еще очень много времени проводила в воде, – с грустью протянула Взморник.

– Помню, помню. А теперь боишься воды… даже ловя для нас рыбу. Я же вижу, как ты всякий раз собираешься с духом, прежде чем прыгнуть за борт… отважиться, как говорится среди людей, нырнуть.

– Нет, Бивень, утонуть я вовсе не боюсь. Утонуть я просто не могу, ни за что не могу… и, бывает, жалею об этом.

О чем речь, я, при всей своей бестолковости, понял и как можно мягче заговорил:

– Но утонуть – значит умереть. Неужели возвращение к прежней жизни, в море, настолько хуже смерти?

Тем временем Крайт, взявшись за носовой фалинь, подтянул шлюп ближе к берегу, прошелся вдоль бушприта, спрыгнул вниз и скрылся среди жавшихся друг к дружке деревьев. Опускавшееся за горы солнце уже укрывало реку, сделавшуюся для нас целым круговоротом, безмолвными пурпурными тенями.

Взморник, вздохнув, убрала гребень.

– Он ведь тоже, да?

– Что «тоже»?

– Тоже одна из тварей, охотящихся по ночам… тех самых, которых я так боялась, когда спала в Матушке.

Не зная, что тут сказать, я не ответил ни слова.

– Была у нас в скалах пещера – я там любила играть… рассказывала, кажется, да?

Я кивнул.

– Обычно говорила, что спать туда ухожу, – с новым, на сей раз негромким смехом продолжила Взморник. – При свете дня такая всегда была храбрая! Но как только из глубины начнет наползать темнота, во весь дух плыла к Матушке и засыпала в одном из тех мест, где спала с тех пор, когда была маленькой. Чуяла, сколько тварей прячется в темноте, хотя даже названий для них не знала, и мне как раз сейчас пришло в голову, что Крайт тоже из них, пускай у меня и нет для него названия… кроме имени.

– Понимаю, – промычал я, хотя уверенности в этом отнюдь не испытывал.

– Сам посуди: спит целыми днями, даже больше, чем наш Малыш, не ест почти ничего… значит, ночами охотится, а все добытое, должно быть, пожирает на месте, иначе бы нам хоть что-нибудь приносил.

– Бывает, что и приносит, – возразил я.

– Ты про того несчастного кроблика? – С презрением фыркнув, Взморник отвергла заслуги Крайта небрежным взмахом руки. – Мало этого: мне-то он с виду, может, и кажется человеческим существом, а тебе – нет.

С ответом я, захваченный врасплох, не нашелся.

– Да, у него две руки, две ладони, и ходит он прямо. И говорит больше, чем мы с тобой вместе взятые, когда не спит. Если так, отчего ты думаешь, будто он не человек?

Я, разумеется, запротестовал: по-моему, дескать, Крайт вполне человек – нет, он действительно такой же человек, как и мы… однако, попробовав обойтись без откровенной лжи, тут же начал сбиваться, запинаться, отрекаться от только что высказанных утверждений.

– Нет, по-твоему, он не человек, я же вижу, – оборвала меня Взморник.

– Возможно, дело только в его юном возрасте. На самом деле он намного младше моего сына Жилы, и знаешь, Взморник, если уж начистоту, мы с сыном Жилой вцеплялись друг другу в глотки куда чаще, чем хотелось бы вспоминать… – Сглотнув, я взял себя в руки и приготовился изрыгнуть любое вранье, какого потребует ситуация. – И с виду он на Жилу очень похож…

– На меня? Кто? – раздался над водой новый голос, голос самого Жилы.

Я оглянулся с такой быстротой, что едва не свернул себе шею, и обнаружил Жилу совсем рядом, у самого борта, рискованно поднявшегося во весь рост в одной из крохотных лодок, на местный манер выдолбленных из бревна.

– Крайт, – ответила Взморник так безмятежно, словно знала Жилу всю жизнь.

Жила, взглянув на нее, невольно сглотнул и перевел взгляд на меня, явно пока что не решаясь заговорить с обладательницей глаз, губ, подбородка, потрясших его, будто внезапно налетевший шквал.

Я поинтересовался, не желает ли он перебраться к нам на борт.

– А она… ничего, если я?..

– Разумеется, – ответил я и, поймав конец брошенной им веревки, свитой из шерсти, подтянул долбленку вплотную к борту.

Спроси ты о сем часом раньше, я ответил бы, что был бы очень и очень рад любому знакомому по Ящерице лицу, любому голосу, даже его. Однако действительно увидев и услышав его, я изрядно приуныл. Здесь, в этом чужом, чудесном поселении под названием Гаон, я то и дело твержу себе (и полагаю это чистейшей правдой), что пришел бы в восторг, снова увидев Жилу, как тем вечером, у берега великой холодной реки, струящейся среди холмов восточной стороны Затени, но знаю: если чувства застанут меня врасплох таким же образом – наверняка кликну охрану, велю увести его в сад и отрубить ему голову в любом месте, пришедшемся им по вкусу, только не у меня под окнами. Появись он волею случая, пока Взморник отлучалась на берег в поисках плодов вроде апельсинов с множеством косточек, которые дважды находила на гарях, некогда выжженных лесными пожарами, уверен, я попросту пристрелил бы его, а труп пустил по равнодушным, ленивым водам реки – пусть несет с глаз подальше. Как могло бы обернуться дело впоследствии, на Зеленом, даже не представляю, но…

Но судьба распорядилась иначе. Одним прыжком перемахнув планширь (мне о подобных прыжках остается только мечтать), Жила подсел к нам и замер, в застенчивом восхищении глядя на Взморник.

– Этот молодой человек и есть Жила, старший из моих сыновей, – пояснил я. – Очевидно, последовал за мной с острова Ящерицы, и вот, догнал меня… то есть, конечно же, нас.

Взморник, улыбнувшись Жиле, кивнула.

– Жила, это Взморник, – добавил я.

Жила кивнул ей в ответ застенчивей прежнего.

– Значит, отправился следом за мной, так? Я же просил – мало этого, умолял – остаться дома, заботиться о матери…

– Ага, помню.

– Как ей жилось, когда ты уходил? – мягко осведомилась Взморник. – Как жилось твоим братьям?

– Да после твоего отплытия прошло – всего ничего, – сообщил мне Жила и на пару секунд умолк, во все глаза уставившись на ворсистую, точно мох, замшу, туго обтягивавшую грудь Взморник. – С матерью все хорошо было… и с мелюзгой тоже.

Взморник заулыбалась.

– Но ты же как следует заботился о ней, пока не уплыл, верно?

– Нет, – наконец-то набравшись храбрости обратиться прямо к ней, проворчал Жила. – Это она меня опекала, как всегда. Гляди: отец… Эй! Ты чего?

Я сдернул с пояса меховой верхней рубашки ножны с его охотничьим ножом.

– Вот, возвращаю.

Видя, что Жила не берет протянутого мной ножа, я бросил нож ему на колени.

– А я тебе иглострел вернуть не могу, – признался он, пристально глядя на меня и явно ожидая взрыва.

– Ничего страшного.

– С собой взял. Надо было дома оставить, матери, только вот не оставил… взял с собой, в нашу старую лодку, и не пожалел. Сколько раз пригодился, пока не пропал…

Вздохнув, он повернулся к Взморник.

– Отец хотел заботу о родных мне поручить, и я пару дней пробовал, только делать-то дома оказалось нечего. Он думал, я стану возить бумагу в поселение той маленькой, нашей старой лодкой, не намного больше моей прежней, кожаной. Только лодка текла, на воде не держалась, а как только все вокруг узнали, что он уплыл и мать дома оставил, мать Маргаритки пришла к нам и говорит: они, мол, нашу мать с бумагой в своей рыбацкой лодке когда угодно в Новый Вирон готовы переправлять. А эта, новая лодка, тоже вроде рыбацкой, той, что мы с отцом взяли за образец, когда ее строили, только он ящиков этих, большущих, добавил, чтоб бумага не мокла. Хотя в одном веревки и прочие разности держит.

– Да, знаю, – подтвердила Взморник.

– Настоящие рыбаки все это складывают вон там, впереди, под маленькой палубой, на которую поднимаются, когда нужно возиться с форштагом или со стакселем.

– Там мы с твоим отцом, Жила, теперь спим.

Тон Взморник взволновал меня никак не меньше, чем огорчил Жилу: воспоминания о том моменте волнуют кровь даже сегодня.

Жила уставился на нее, приоткрыв рот. Руки его стиснули нож, и я на миг вправду поверил, что сын может пустить его в ход.

– Ты хочешь плыть с нами? – спросила Взморник, словно разговаривая с малышом. – А где будешь спать ночью?

– Ага… а спать… у себя в лодке, наверное. Где всю дорогу спал. Зачалю ее за корму и улягусь на дно… ничего? – уточнил он, взглянув на меня.

Я согласно кивнул.

– Только здорово было бы, если у вас одеяло или еще что-нибудь вроде того найдется. Я взял с собой… да потерял.

Я раскрыл было рот, собравшись ответить, что одеяло у нас всего одно, а укрывались мы большую часть пути парусиной либо собственной одеждой, но Взморник напомнила об одеялах, приобретенных в Уичотэ, и поднялась, чтоб принести одно из них. Тогда я предложил ему и кусок парусины на случай дождя.

– Ладно.

Умолкнув, сын вновь ощупал вернувшийся к нему охотничий нож.

– Еще можно у местных шкур наменять, если у тебя есть на что.

Я, вновь кивнув, заметил, что об этом следовало подумать, когда мы стояли в Уичотэ.

– Да с тебя самого там три шкуры содрали бы.

(Вот так моя ирония и пропала даром.)

– Хорошие шкуры задешево только здесь и дальше к западу добыть можно: из местных мало кому охота грузить их в лодки да вниз по реке на продажу везти. А знаешь, – добавил он, принимая одеяло, с тех самых пор перешедшее к нему безвозвратно, – вот привезем мы с тобой сюда Шелка, построю я себе лодку – большущую, вправду большущую, и буду только разъезжать туда-сюда. Торговлей жить. Закуплю дома пулевых ружей и всякого прочего и сюда повезу менять на меха вдоль всей этой реки, а расторгуюсь – назад вернусь, за новыми.

Все это напомнило мне разговор с путешественником в Уичотэ, и я спросил, ходил ли Жила дальше на запад.

– Ясное дело, ходил. И в Пахароку был. Проторчал там неделю, подождал, не придешь ли, и назад пошел тебя поискать.

– Какой ты храбрый, – в восхищении выдохнула Взморник. – Пуститься в такой путь, одному, на такой лодочке…

– Спасибо на добром слове, – с улыбкой ответил Жила, и у меня, пусть ненадолго, действительно потеплело на сердце. – Штука-то, видишь, в чем: для здешних мест лодчонка вроде моей – как раз то, что нужно. Взял ближе к берегу, и греби себе. Отец за эту, большую, наверное, держится, потому что без нее Шелка в Новый Вирон не доставить, это же за море нужно плыть. Верно я говорю, отец?

Прежде чем я успел хоть что-то ответить, он вновь обратился к Взморник:

– Эта дойдет. Выдержит. Да и быстрее пойдет, когда с Шелком назад возвращаться будем. Без нее никуда: ведь посадочная шлюпка, летя обратно, направится прямиком в Пахароку.

Тут он сделал паузу, но возражений от нас не дождался.

– Ручаюсь, направится. Не позволят они такой вещи из рук уплыть. Ты бы позволил? Вот видишь! Говорят, на этом берегу куча поселений сберегла шлюпки в рабочем виде, только никого, кроме своих, даже близко к ним не пускают. Попробуешь подобраться, подстрелят в два счета. Некоторые даже темнят, не признаются, что у них шлюпка рабочая есть.

– Я тут подумал, – откашлявшись, заговорил я, – и хочу предложить вам обоим вот какой план.

Жила поднял нож кверху, осматривая клинок в последних отсветах миновавшего дня.

– Лезвие выщербил, – проворчал он, пробуя поврежденный металл ногтем большого пальца.

– Знаю. Дрова им пришлось рубить.

Вопреки всем моим ожиданиям, возмущаться далее Жила не стал.

Тем временем Взморник окинула изучающим взглядом его лицо.

– А ты не очень похож на отца.

– Все говорят, похож.

Взморник отрицательно покачала головой, и сын улыбнулся ей.

– Ну так можно мне объяснить, что я предлагаю? В чем состоит упомянутый план? – осведомился я.

– Давай, – согласился Жила, пряча нож в ножны.

– Ты прав, эта лодка нам еще понадобится, когда шлюпка вернется сюда. Но для речных плаваний она не годится, тут ты тоже прав. И я, и Взморник, и Крайт убедились в этом на опыте.

Сделав паузу, я подождал – и дождался – его согласного кивка.

– Правду сказать, об опасностях полета обратно в Круговорот на шлюпке, неведомо как приведенной в порядок кем-то из жителей Пахароку, мы со Взморник разговоров не вели. С тобой я перед отплытием не обсуждал их тоже и даже сейчас говорю о них неохотно: не хотелось бы, знаешь ли, выглядеть хвастуном, похваляющимся ожидающими его опасностями. Мне, признаться, и думать о них не хочется, и вообще – чем их окажется меньше, тем лучше.

– На вид шлюпка в порядке, я сам смотрел, – заверил меня Жила.

– Отрадно слышать, – кивнув, ответил я. – Но перед тем как продолжить, спрошу кое о чем. Что случилось с нашей старой лодкой, на которой ты отправился в море?

Жила пожал плечами.

– Обменял вот на эту, нынешнюю, и еще кое-какие пустяковины в придачу.

– Какие, позволь узнать, пустяковины?

– Неважно. Все равно растерял.

– И все же, какие?

– Говорю же: неважно!

– Он же есть хочет, – вмешалась Взморник. – Жила, ты мяса копченого хочешь?

– Еще бы! Спасибо.

На сей раз я подождал, пока он не дожует угощение, и только затем продолжил:

– Мне нужно попасть на эту шлюпку. Я слово дал и намерен сдержать его. Крайт тоже хочет лететь, и причина у него для этого есть превосходная. Он мне все объяснил, однако взял с меня обещание ни с кем об этом не откровенничать. А вам со Взморник в Круговорот лететь незачем. Незачем.

Оба запротестовали, но я оборвал возражения.

– Как я уже говорил, затея эта крайне опасна. Вполне возможно, посадочная шлюпка взорвется, или загорится, или разобьется уже на взлете. И если даже она, благополучно взлетев, пересечет разделяющую круговороты бездну, посадка в Круговороте, скорее всего, окажется задачей отнюдь не из легких. Потому Крайт и волнуется за тебя, Взморник. Вряд ли, конечно, признавался в этом вслух, но ты уж поверь, волнуется.

Взморник покачала головой.

– Крайт полагает, что ты отправишься с нами, если для тебя найдется место на шлюпке. Не так давно он заговорил со мною об этом, и я сказал то же самое, что говорю сейчас: такой опасности тебя подвергать нельзя. И добавил, что собираюсь оставить тебя в Пахароку до моего возвращения.

На сей раз Взморник замотала головой куда энергичнее.

– И меня тоже? – подал голос Жила. – Нет уж, я не останусь.

– Однако у Крайта нашлись возражения. В ответ он напомнил мне, что оставлять привлекательную юную девушку одну, без друзей, в чужом поселении, также крайне опасно, и в этом, должен признать, абсолютно прав.

Прекрасно понимая, сколь важно убедить обоих в своей правоте, причем прямо сейчас, я перевел дух, набрал в грудь побольше воздуха и продолжил:

– Вот потому я и хочу предложить другой, новый план. Поутру Крайт вернется, и все мы отправимся назад, в Уичотэ. Пойдем по течению, так что больше двух-трех дней плавание не займет.

Жила настороженно, с опаской кивнул головой.

– Придя туда, мы с Крайтом выменяем еще одну небольшую лодку, долбленку вроде твоей, и на двух долбленках пойдем в Пахароку. Вы со Взморник останетесь ждать нас в Уичотэ на шлюпе.

– Нет.

Подобной твердости в голосе Взморник мне слышать прежде не доводилось: ответ ее прозвучал – непреклоннее некуда.

– Таким образом, вы останетесь там вдвоем. То есть не в одиночестве. И жить также сможете вместе на шлюпе. А если я через месяц или около того не вернусь…

Умолкнув, я лишь пожал плечами.

– Я, – негромко, еле слышно заговорил Жила, – как только увидел тебя, сразу понял: с собой ты меня брать не хочешь… только не думал, что даже с ней расстанешься, лишь бы избавиться от меня.

– Я вовсе не стараюсь от тебя избавиться! Уразумей же ты, наконец: я ведь вполне могу не вернуться обратно! Погибнуть вполне могу! И хочу устроить все дело так, чтоб никто из вас не погиб со мной вместе!

К этому времени вокруг стемнело настолько, что я с трудом различал их лица, однако окинул обоих взглядом, надеясь на поддержку.

– Жила ведь уже был в Пахароку. Значит, может нас туда отвести, – заметила Взморник.

Жила согласно кивнул.

– Если уж ты отыскал его, мы с Крайтом тоже найдем, – возразил я.

После этого все мы надолго умолкли. Воспользовавшись паузой, Жила разжился еще полоской копченого мяса, и я сейчас также воспользуюсь ею, чтоб хоть немного поспать до прихода Джали с Вечерней.

* * *

С самой полуночи льет как из ведра, но это и к лучшему: проливной дождь превосходно укрыл нас от посторонних взглядов. Наружу я утром не выходил – даже с кровати не поднялся, хотя рана вроде бы подживает: завтракал в постели, с подноса, и так далее. И Хари Мау, решительным шагом расхаживавшего из угла в угол, готового обрушиться на ханьцев хоть сей момент, выслушал лежа. С промокшими, окровавленными бинтами вместо чалмы, он провел в седле половину утра. Планирует генеральное наступление сразу же по окончании сезона дождей. Говорит, враг гораздо слабее, чем кажется, и я молю Иносущего либо любого другого из богов, кто может читать мою повесть, чтоб он оказался прав. Сам Хари Мау клянется, что я, побеседовав с новыми пленными, тут же признаю его правоту.

Но вот он ушел, а я поднялся и, как был, в ночной рубашке, изрядно пристыженный, уселся писать далее.

Той ночью, на шлюпе, мы могли бы развести в ящике с песком костер или зажечь фонарь, но ничего подобного не предприняли. Тьма, всеподавляющая громада подступавшего вплотную леса, стремительность зловещей реки – все это создавало особую, ни с чем не сравнимую атмосферу, ни в какую не поддающуюся изображению чернилами на бумаге. Жители Затени верят, будто в каждой из их рек имеется собственный меньший бог, живущий на воде и под водой, правящий ею от истока до устья, в то время как река составляет самую его суть. В местных лесах также обитает великое множество меньших богов и богинь, не уступающих численностью лесному зверью, по большей части злокозненных и злопамятных. Той ночью, когда Взморник говорила со мною и с Жилой в кромешной тьме, мне то и дело казалось, будто здесь, с нами, на шлюпе, одно из этих божеств, а описать, как воспринимал происходящее Жила, не знавший ее в той же степени, что и я, мне не под силу вовсе.

– Помнишь, ты радовался, что я не могу утонуть? – начала она. – Помнишь?

Разумеется, я прекрасно об этом помнил.

– А я ответила, что жалею об этом…

Стоило ей умолкнуть, тишину нарушил странный, не слишком приятный скрип, показавшийся мне едва ли не оглушительным, но спустя пару секунд я сообразил, что Взморник просто почесывает Малыша за ухом.

– А ты подумал: жалеть, что я не могу утонуть, – глупость… но я вовсе не хочу утонуть. Утонувших я видела, наверное, куда больше, чем ты… видела, что творит с ними море, смотрела, как Матушка ест их, и сама ела.

После этого вокруг на протяжении двух дюжин вздохов не раздалось ни единого голоса – шепоты ветра с рекой не в счет.

– Да, не хочу, однако хотелось бы, чтоб могла, – ты ведь можешь. Думаешь, я смогу дождаться тебя в том поселении, где река в море впадает? Думаешь, Малыш сможет тебя там дождаться? Поживет в лесу до твоего возвращения, а после вернется к тебе?

– Нет, не думаю, – признался я, – хотя Малышу уже не раз удавалось меня удивить.

– Ну да, он же, по-твоему, не из настоящих людей. Он для тебя – все равно что Крайт, а Крайт, по-твоему, тоже не настоящий человек.

Я принялся объяснять, что вообще не считаю Малыша одним из людей, что Малыш, в отличие от Крайта и нас троих, – вовсе не человеческое существо. Не помню в точности, каким образом все это излагал, однако уверен, что изложил – хуже некуда. Что б я ни врал, в какие слова ни облекал бы ложь, Взморник здорово рассердилась.

– Нет, я вовсе не так говорила! Вовсе не так! Ты все мои слова выворачиваешь наизнанку, и так каждый день, хотя бы разок-другой, но обязательно, а я бы сделала что угодно, лишь бы покончить с этим!

– Прости, – сказал я. – Я не нарочно. Объясни лучше, что ты имела в виду, если не это?

– А она, – начал было Жила, – что, вправду?..

Однако Взморник оборвала его:

– А я говорила, что здесь, на борту, есть два человека, которых ты вовсе не считаешь людьми, – Малыш и Крайт. Ты не считаешь их за людей, но ошибаешься. Ошибаешься насчет обоих.

– Я для него, в общем, тоже никто, – проворчал Жила.

– Ничего подобного! – отрезала Взморник, повернувшись к нему озаренным студеным сиянием звезд лицом. – Ты тоже сейчас наизнанку все вывернул! Сразу видно, весь в папеньку!

Жила раскрыл было рот, однако, не в состоянии осилить услышанное, не издал ни звука.

– Ему, – продолжила Взморник, – другое не нравится… как бы это сказать… вещовость… вещность? Вот ты стараешься стать не столько человеком, сколько вещью, потому что думаешь, будто ему так хочется, а на самом деле все наоборот… Бивень?

Оклик ее прозвучал несколько мягче всего предыдущего.

– Да? Что?

– Объясни мне. Объясни нам обоим… что, по-твоему, человеку обязательно нужно? Что отличает людей от всех остальных?

Поначалу я только задумчиво пожал плечами, хотя она этого, возможно, не разглядела.

– Не знаю даже… наверное, никогда не задумывался об этом в достаточной мере. Майтера Мрамор определенно человек, хотя она и машина. Младенец – тоже человек, пусть даже говорить не умеет…

На этом я умолк, однако ответа от Взморник не дождался.

– Недавно ты говорила, что, по-твоему, это речь. Морская богиня разговаривала с тобой, и потому ты считала ее человеком – неважно, насколько она огромна и как выглядит, и в этом я должен с тобой согласиться. Теперь ты утверждаешь, что Малыш тоже человек, но ведь он разговаривать не умеет… и тут я просто не знаю, что тебе отвечать.

– Малыш – это вот он, твой гус? – уточнил Жила.

– Да. Мукор подарила. Саму Мукор ты, по-моему, ни разу не видел, но наверняка много раз слышал о ней от нас с матерью.

– Ну да. Она еще будто бы умеет… появляться рядом. Выглядывать из зеркал и всякое такое.

– Совершенно верно.

– Вроде меня? – задумчиво проговорила Взморник. – Скажи, Бивень, я очень на нее похожа?

– Нет.

– А она так делать умеет? – полюбопытствовал Жила.

– Кто, Взморник? – уточнил я, хотя вовсе не был уверен, что вопрос обращен ко мне. – Я, знаешь ли, об умениях Взморник не слишком осведомлен… раз говорит, что умеет, значит, умеет.

– Нет, не умею, – поправила меня Взморник, – но мне Мукор все равно напоминает меня.

– Ну некоторого рода сходство между вами имеется: с обеими я в доброй дружбе.

– Я слышал об этой Мукор с тех пор, как совсем мелким был, – вновь перейдя на шепот, заговорил Жила, – только думал, вы ее выдумали… а оно вон как обернулось. Оказывается, она живет не так далеко от нас. Когда я в поселение заглядывал – (под поселением имелся в виду Новый Вирон), – кто-то сказал: ты, мол, чародейку повидать собирался… то есть к ней, правильно? Запросто так, будто к Тамаринд в гости!

– Верно.

– А говорить Малыш очень даже умеет, – объявила Взморник. – И со мной, и с тобой говорит постоянно, просто ты внимания не обращаешь.

Малыш поднялся, встряхнулся и снова улегся на слани, прижавшись широкой щетинистой спиной к моим ногам, а голову примостив ко мне на колени.

– Ты вправду умеешь говорить, Малыш? – спросил я и почувствовал, как он кивает в ответ.

– А Крайт, по-твоему, вовсе… чудовище вроде ингуми. Нет, мне он тоже не нравится, неприятный какой-то… но все-таки – человек.

– Крайт – это тот мальчишка, на меня с виду похожий? – уточнил Жила.

– Да. Наш сын.

Тут бы мне следовало пуститься в объяснения, расставить все по местам, однако я промолчал. Снова вокруг сомкнулась, окутала нас тишина, нарушаемая лишь тихим посвистом ветра да шепотами речной воды, а я безмолвствовал, напрягшись всем телом, ожидая, что Жила вот-вот взорвется от ярости. По спине побежали мурашки, левая щека зарумянилась от стыда, испепеляемая его незримым взглядом.

– Отец?..

– Да? Что?

– Насчет Мукор. Она нас сейчас слушает?

– Откуда же мне знать? Вполне возможно, наверное, хотя и сомнительно.

– В вашей книге…

Уверенный, что нашей книги он отроду не читал, я не ответил ни слова, и вскоре Жила принялся объяснять Взморник, о чем у нас идет речь:

– В их книге патера Шелк то и дело гадал, нет ли рядом Мукор, и звал ее. Окликал по имени, а она, если была вправду рядом, как-нибудь отвечала. Попроси его, пусть сейчас ее позовет.

Я как раз гладил Малыша меж ушей; там рука Взморник и отыскала мою ладонь, и легчайшее прикосновение ее пальцев вновь взволновало меня до дрожи.

– Позовешь, Бивень? Если хочешь, конечно.

– Нет, – буркнул я. – Хочется Жиле позвать Мукор, так пусть сам ее и зовет.

Жила безмолвствовал.

– А Малыш – человек, – сказала мне Взморник. – Известно тебе об этом или нет, а он – человек. И я тоже.

– Ну в этом-то я ни секунды не сомневался.

– Уйдешь ты, оставишь нас – Малыш отправится туда, в деревья, искать еду… – Направленная в сторону леса, рука ее покинула мою ладонь. – Сейчас он разговаривает, вещи всякие подбирает, чтоб разглядеть. Ты говоришь «задние лапы», и он слушается. Велишь подняться – встает… к примеру, чтобы грести.

Я кивнул. Что правда, то правда, гребец из Малыша вышел хоть куда.

– И сам по себе он иногда, думая, что мы не замечаем, делает разное. Руками делает. Упражняется, понимаешь? Значит, в деревья уйдет кто? Человек уйдет. Настоящий. Только там он не останется человеком надолго.

– Если вы с Жилой согласитесь подождать меня в Уичотэ, как я предлагаю, он с вами остаться сможет, – проворчал я. – Так все и разрешится.

– Когда у самого конца этой воды поет море? Да, я ведь не рассказывала, каково мне пришлось после твоей смерти…

Жила шумно втянул ртом воздух.

– Я думала, он умер, – объяснила ему Взморник. – Совершенно была в этом уверена, так уверена, что не осмелилась близко подойти к его телу. Смотрела на него, долго смотрела, а он лежал, лежал и даже ни разу не шевельнулся. А когда стемнело, пошла я на берег, разделась, зашвырнула одежду в воду, заговорила с крохотными волнами… а волны катят, катят к берегу, поднимаются все выше и выше, лижут ступни, икры… колени… а вскоре, глядишь, уже посмеиваются над головой, однако утонуть-то я не могу…

Жила, поперхнувшись, закашлялся.

– Нравится тебе мясо?

– Хорошее, – учтиво заверил ее Жила, – только жуется очень уж долго.

– А ты просто кусай и проглатывай. Так лучше всего.

После этого разговоры сошли на нет. Если мы и говорили еще о чем-то, сказанного я не запомнил.

Стоило нам пройти чуть выше по реке и бросить якорь на середине для ночевки, Жила негромко позвал:

– Мукор? Мукор?

Только в тот миг я и понял, насколько его голос походит на голос Крайта. (Хотя, пожалуй, тут следовало написать: «как схожи определенные ноты их голосов».)

– Голос – в точности твой, – шепнула Взморник, коснувшись моего колена.