При помощи талей, и Крайта со Взморник, тянувших вместе со мною канат, и Малыша, толкавшего, приподнимавшего плечами корму, мне удалось вытащить шлюп довольно далеко на берег. Когда тащить его дальше сделалось невозможным, я прибрал блок с канатом, прихватил пулевое ружье, сунул в карман горстку серебряных украшений и пришвартовал шлюп к карликовым, но крепким на вид деревцам с носа и с кормы.

Затем я поднялся на самую высокую дюну, нашедшуюся поблизости, чтобы как следует разглядеть бескрайние плоские песчаные россыпи, местами поросшие густым темно-зеленым кустарником. Особых надежд увиденное не внушало, однако не следовало забывать: в величественных лесах достопамятного острова дичи не оказалось вовсе, зато в развалинах, выглядевших ничуть не более обнадеживающими, мы едва не подстрелили зелюка.

Только спустя минут пять меня осенило, что я впервые твердо стою на берегу земли, нареченной мною самим Затенью, что под ногами моими тот самый неизведанный западный материк, где ждет меня Пахароку и исправная посадочная шлюпка. За спиной тянулось к югу бескрайнее море, на востоке тоже виднелись морские волны, и далеко на севере, кажется, тоже поблескивала морская гладь, однако… Однако к западу суша ширилась, поднималась так высоко, что я вспомнил о родине: там отдаленные земли на севере и на юге плавно скругляются кверху, огибая солнце, и, наконец, смыкаются в высоте, образуя прекрасную, величавую небесную твердь.

– Ну что ж, просторы изрядные, – протянул Крайт, остановившийся рядом, локоть к локтю со мной.

Я твердо, хотя твердой уверенности в своей правоте вовсе не чувствовал, сказал: просторы, дескать, просторами, а Пахароку мы здесь непременно отыщем, причем в самом скором времени.

Крайт только пожал плечами.

– Я помогу по возможности.

– Думаю, прошлой ночью ты наверняка отыскал что-либо полезное.

– Нет.

Тут ветер рванул его мешковатое одеяние, и Крайт задрожал от холода: очевидно, мерз он не меньше, чем я.

– Но ты же сыт. О чем пространно рассказывал по возвращении, да еще дивился, насколько здесь, в таких малолюдных местах, хороша охота. Неужели тебе не выпало случая побеседовать с кем-нибудь?

– А тебе бы, конечно, хотелось, чтоб я с голоду помер?

Нет, отвлекаться на ругань я не пожелал.

– Ты нашел здесь кого-то. Людей отыскал. Потому и сыт.

– Не здесь. Вон там, дальше в глубину берега, – поправил меня Крайт, указав на запад.

– А о Пахароку их не расспрашивал? Наверняка ведь расспрашивал. Что они ответили?

Крайт покачал головой.

– Расспросить кого-либо о чем-либо мне возможности не представилось. Все до единого спали.

– Хорошо, – вздохнул я.

Крайт довольно осклабился, пусть даже не выставив напоказ откидных клыков.

– Ну что-что, а она оказалась еще как хороша.

– Ты на охоту пойдешь? – крикнула Взморник сзади, от подножия дюны, на вершину которой поднялись мы.

– Минутку! – ответил я. – Сейчас спущусь с той стороны!

– Мы там тебя встретим!

Я вновь повернулся к Крайту:

– Хотелось бы, чтоб ты остался здесь беречь шлюп. Сделаешь?

– С радостью, если расскажешь, отчего вдруг обрадовался, узнав, что я не расспрашивал насчет пути в Пахароку.

– Оттого, что меня предупреждали: спросишь, где его искать, народы, дружественные этому поселению, укажут не ту дорогу. Чужих там не любят. Даже таких же людей, как сами.

Крайт, вновь осклабившись, почесал вылепленный с утра подбородок.

– А один из нас к таковым не принадлежит.

Я в свою очередь пожал плечами.

– Пустяки.

– Согласен, папенька. Мы – люди, люди нисколько не меньше, чем вы, что бы это ни означало. Кстати, тебе разве неохота узнать, где я нашел тех людей?

Попробовав приглядеться к его лицу, я тут же отвел взгляд: блеск глаз ингума навевал жуть. Вздумается ему меня обмануть – что ж, ничего не попишешь…

– Мне хочется узнать куда больше, но для начала подойдет и это. Где они?

Крайт вновь указал на запад:

– Видишь вон ту теснину? Прореху в горах?

Я кивнул. От теснины нас отделяло самое меньшее лиг десять.

– По ней течет речушка, причем течет почти прямиком к нам. Приглядишься внимательнее, увидишь, как она блестит тут и там, среди деревьев.

Как я ни щурился, мои глаза оказались не настолько остры.

– Вон там, на берегу, где земля выравнивается и речка течет медленнее, у них шалаш.

– Спасибо, – поблагодарил его я. – А куда речка девается после, сказать можешь?

Крайт отрицательно покачал головой.

– Может, под землю уходит. Песков вокруг хватает. Но этого я точно не знаю: сам по течению не ходил. Может и в море впадать.

– Мы собираемся здесь поохотиться на зелюков… да на любую дичь, которую можно подстрелить и съесть. Как по-твоему, шансы у нас имеются?

Крайт, призадумавшись, окинул взглядом безликий простор, густо поросший кустарником вперемежку с низкорослыми деревцами, совсем как я пару минут назад.

– Скорее, нет, но тут я могу и ошибиться.

– Дичь хоть какую-нибудь видишь?

Крайт вновь покачал головой.

– А что видишь? Ну то есть здесь, поблизости от нас.

– Деревья по большей части.

С этим он, прежде чем я успел его задержать, развернулся и двинулся вниз по склону в направлении шлюпа. Я, проводив его взглядом, соскользнул к подножию дюны с другой стороны – как раз вовремя, чтоб встретить внизу Взморник и Малыша, обогнувших песчаный холм понизу.

– Хотела к тебе подняться, да ногам больно, – пожаловалась Взморник, – а наш Малыш в песке вязнет по брюхо. Песку вперемешку с острыми камешками место под водой. Ну, что ты оттуда увидел?

– Множество всевозможных вещей, – ответил я, имея в виду отнюдь не только знакомство с местной географией. – Только о некоторых из них говорить не хочу. По крайней мере, пока что. А остальное…

Сделав паузу, я в раздумьях почесал бороду.

– Так. Охотиться будем на западе – то есть пройдем довольно далеко почти вдоль линии берега, но постепенно отдаляясь от моря. Чем ближе подойдем к тем горам, тем вернее, по-моему, добудем хоть что-нибудь. Ты как, со мной идти не раздумала?

Взморник качнула головой, и мы отправились в путь.

Дорогой я не раз пробовал показать ей горы, однако, где б мы ни останавливались, весь вид заслоняли ветви да листья.

– Похоже, заплутать здесь ужасно просто, – сказал я. – Придется останавливаться везде, где возможно, и определяться по солнцу. Однако мальчишка говорит, что поблизости есть речушка. Можно держаться ее берегов… только б найти ее.

– Он за ночь добыл что-нибудь?

Вопрос этот сам призывал к откровенной лжи, и я без раздумий ответил, что мальчишка, несмотря на всю свою похвальбу, скорее всего, наелся досыта сырыми моллюсками.

С этим мы двинулись дальше, но не успели сделать и десятка шагов, как Взморник спросила, не встретил ли Крайт кого-нибудь из людей, разжигавших огни, замеченные нами в первую ночь. Я ответил, что, по-моему, встретил, однако мне о них рассказывать не пожелал.

– Может быть, это ты не хочешь рассказывать о них мне?

Сквозь гущу зарослей мы пробирались гуськом – я впереди, Взморник следом, но, очевидно, голос выдал меня с головой.

– Нет, я обо всем рассказал бы охотно, поскольку не на шутку тревожусь и о тебе, и о нас обоих… вот только не знаю, как к этому подойти: ведь об этой части круговорота и людях, ее населяющих, мне не известно практически ничего. Все, на что я способен, – это поделиться догадками.

– Тогда ими и поделись.

Просьба Взморник походила скорее на требование. Малыш, рыскавший впереди, остановился и оглянулся на нас, навострив уши.

Уверенный, что Взморник знает о тех огнях и разжигавших их людях гораздо больше моего, я шумно перевел дух.

– Ну для начала, по-моему, они вовсе не люди.

– Но точно ты этого не знаешь.

– Верно, не знаю. Крайт говорил, что встретил каких-то людей у речушки, которую мне очень хотелось бы отыскать, довольно далеко отсюда. Однако, согласно его рассказу, от моря он удалился изрядно, а те, кто разжигал огни, должны находиться гораздо ближе.

– И он их не видел?

– Не знаю, – ответил я. – Об этом он рассказывать отказался. Раз уж тебе интересны мои догадки, сдается мне, он знал, кто они и что собой представляют, и решил обойти их сторонкой.

Позволь я, Взморник продолжила бы расспросы, но я заявил, что разговорами мы распугаем всю дичь, если она имеется неподалеку, и велел ей помолчать либо вернуться на шлюп и ждать меня там вместе с Крайтом.

Около полудня (при всякой возможности щурясь на солнце, течение времени я представлял себе великолепно) мы вышли к той самой речушке и остановились напиться. Вода ее оказалась холодной и чистой выше всяких похвал.

– Теперь пойдем вдоль нее? – спросила Взморник.

Я ответил, что так мы и сделаем.

– Хочешь отыскать тех людей, которых нашел мальчишка?

– Если сумею.

Напившись, я поразмыслил и принялся разуваться.

– Пожалуй, мне проще всего идти мелководьем.

Ответа Взморник я так и не дождался.

– Ты – как, пойдешь со мной тоже, чтоб плыть не пришлось?

Взморник кивнула.

– Там нам кусты не помеха, – продолжил я (прорубать путь сквозь заросли ножом Жилы мне уже пришлось не меньше дюжины раз). – А пробираясь вдоль берега посуху, я рискую потерять речку на каждом шагу. Крайт говорил, люди, с которыми он встретился, живут с ней рядом. Стало быть, потеряв ее, а после выйдя к ней выше по течению, я могу вовсе их не найти.

Взморник снова кивнула.

– Может, они дадут нам что-нибудь поесть…

– Именно. Нам нужна провизия, теплая одежда и одеяла, или даже шкуры. Что угодно, лишь бы от холода берегло. И сапоги либо туфли для тебя, если у них найдутся.

Поднявшись, я вошел в речку, обнаружил, что освежающая горло вода неприятно холодна, и сдернул с плеч рубашку.

– Вот. Вот что следовало сделать, как только ты выплыла к шлюпу. Возьми-ка. Возьми, надень, и, будь добра, не спорь.

Взморник начала возражать, но, увидев, что только сердит меня, умолкла.

– В Новом Вироне женщины не показывают грудь чужим людям, – объяснил я. – Ходить с обнаженной грудью – все равно что петь ту самую песню, которую ты стараешься позабыть, понимаешь?

– Но ты же мне не чужой, – негромко, еле слышно прошептала она.

– Знаю. Да, из этого правила есть исключения. Но так будет лучше. Надень.

– Ты же замерзнешь. Мне жутко холодно.

Я ответил, что и в рубашке, не слишком-то теплой, промерз до самых костей. После этого мы прошли вверх по течению две-три лиги, а затем вода сделалась просто-таки ледяной. Хочешь не хочешь, пришлось выбираться на берег и дальше идти вдоль реки посуху.

Насколько я могу судить, Затень (другого названия для этого материка у меня нет до сих пор) гораздо холоднее нашей Большой земли. Даже в южных, на наш взгляд, его землях холодней, чем в Новом Вироне, и уж точно намного холоднее, чем здесь, в окрестностях поселения под названием Гаон. Следует полагать, всему виной западные ветры либо неблагоприятные морские течения.

* * *

Найденный Крайтом шалаш мы отыскали только в потемках. Принадлежал он семье из четырех человек – мужа с женой, мальчугана лет двенадцати или тринадцати и пухлой девчушки, на мой взгляд, не старше восьми-девяти. К нашему появлению глава семьи еще не вернулся с охоты, а мальчишка лучил рыбу в реке. Увидев нас, мать позвала его, и он, угрожающе размахивая шипастой острогой, примчался на зов. Мы со Взморник, заулыбавшись, постарались жестами (поскольку Общего Языка женщина, похоже, не знала) выразить дружелюбие.

Ну а девочка оказалась ночной жертвой Крайта. Мертвенно-бледная, несмотря на сильный загар, она лежала навзничь возле костра, лишь изредка, от случая к случаю открывала глаза и, по-моему, за все время, проведенное нами там, не произнесла ни слова. Вспомнив, что слышал от Шелка о Ломелозии и что сама Ломелозия позже рассказывала нам с Крапивой, я постарался знаками объяснить ее матери: девочку-де нужно держать в тепле и как можно обильнее поить, и наконец сам, отыскав у шалаша мягкую шкуру зелюка, укутал ею малышку. Мальчуган, оказавшийся – или, скорее, казавшийся – куда смышленее, принес воду в тыкве-горлянке, как только я, указав на его сестренку, сделал вид, будто пью из горсти.

Вскоре к шалашу, неся с собой пару крупных серых с красным птиц, убитых стрелами, вернулся глава семейства. На Общем Языке он, как оказалось, изъяснялся более-менее неплохо и с ходу завалил нас вопросами о Малыше, поскольку прежде ни разу не видел гусов. Услышав от меня, что Малыш способен понимать наш разговор, он (с некоторыми затруднениями, но весьма горячо, предельно серьезно) объяснил, что так обстоит дело с любыми животными.

– Он слушать. Говорить – нет. Иногда говорить. Давнее время, стригведь – он говорить с мой.

Прежде ни разу не слышавший о подобном звере, я спросил, что же стригведь сказал ему.

Глава семьи отрицательно покачал головой.

– Говорить – нет.

– Менять кровь, – объяснила его супруга, заставив Взморник удивленно моргнуть.

Судя по ее тону, речь шла о чем-то отнюдь не пустячном, и я попросил рассказать об этом подробнее.

– Он-Загонять-Овцы резать рука. Стригведь резать так же.

С этими словами она скрестила руки, изображая обряд смешивания крови, а затем указала вверх. Ее муж с сыном также указали вверх: глава семейства – луком, а мальчуган – острогой. Тогда я, недолго думая, поднял кверху ствол пулевого ружья, чем заслужил одобрительные кивки хозяев, и Взморник, видя это, тоже, подобно женщине, подняла кверху руку.

Приглашение разделить с ними трапезу мы приняли весьма охотно. После ужина я выменял у хозяев на две серебряные булавки мягкую шкуру несколько меньше той, которой укутал девочку, объяснив, что мерзну.

Он-Загонять-Овцы (также обнаженный до пояса) прорезал в середине шкуры дыру для головы, а затем отрезал от края длинный тоненький ремешок и обвязал им меня вокруг пояса, будто брючным шнуром, превратив мое приобретение в грубоватую, но теплую кожаную рубаху с рукавами по локоть.

– Ты остаться, – настойчиво предложил он. – Она-Брать-Ягоды сделать для ты вместе.

Этого «сделать вместе» ни я, ни Взморник не поняли. Тогда он вынес из шалаша пару прекрасно сшитых башмаков из сыромятной кожи, указал нам на швы, и я, возможно, с излишним пылом предложил ему серебряную шейную цепочку, если Она-Брать-Ягоды возьмется изготовить такую же пару для Взморник, так как продемонстрированная нам пара окажется ей чересчур велика. После недолгого спора мы сговорились на том, что башмаки сойдут и без украшений, а я прибавлю к шейной цепочке еще одну, третью булавку.

Стоило нам сторговаться, башмаки Она-Брать-Ягоды сшила менее чем за час, свернув и обрезав кожу вокруг ступней Взморник, проделав в ней дырочки одной из полученных от меня булавок, а затем быстро сшив при помощи большущей костяной иглы. Крой их оказался проще простого: один кусок пошел на подошву и боковины, второй стал носком и верхом, а третий – задником.

Между делом я, изображая неведение, спросил Он-Загонять-Овцы, что стряслось с его дочерью.

– Ингум кусать, – отвечал он, ткнув пальцем во внутреннюю часть собственного бедра.

Взморник сообщила ему, что несколько дней назад ингум укусил Малыша, однако нас не тронул.

Он-Загонять-Овцы понимающе кивнул.

– Бояться Сосед-человек.

Когда же я спросил, кто такой этот Сосед-человек, он рассмеялся и указал на колечко, подаренное мне Взморник.

– Ты – Сосед-человек.

– Соседи здесь много, – пояснила Взморник его супруга и, сделав паузу, смочила во рту жилу, которой сшивала кожу. – Много костер жечь. Сосед-человек идти, говорить Соседи, – добавила она, кивнув мне.

Я указал взмахом руки на песчаные земли, поросшие густым кустарником, преграждавшим нам путь большую часть дня.

– А много ли Соседей здесь, рядом?

Она-Брать-Ягоды энергично закивала, не отводя взгляда от шитья.

– Много Соседи. Много огонь.

Ее сын выставил напоказ ладони с растопыренными пальцами.

– Убивать Сосед – нет.

Его отец вновь рассмеялся.

– Он убивать – нет. Менять кровь Сосед, – пояснил он и присовокупил к сему несколько фраз на совершенно незнакомом мне языке.

– Сосед убивать вас? – невольно сбившись на его говор, уточнил я.

Он-Загонять-Овцы отрицательно покачал головой.

– Убивать ингум.

К тому времени, как Короткое Солнце скрылось за горизонтом, Она-Брать-Ягоды заканчивала шитье при свете костра. Земля здесь шла на подъем, становилась темнее, не столь песчаной, и деревья стали заметно выше. Вскарабкавшись на самое подходящее, я сумел вновь разглядеть огни костров, привлекших наше со Взморник внимание двумя ночами раньше, причем число их значительно увеличилось. Странное дело… как же мы, долгое время пробираясь сквозь заросли, не набрели хотя бы на одно из кострищ? Стоя на прочной, удобной ветке, я довольно долго разглядывал огни в темноте, строил догадки и лишь после спустился вниз.

* * *

Спать мы улеглись на земле, «ромашкой» – то есть ногами к огню, а головами наружу. В тепле и удобстве я, скорее всего, уснул бы немедля и проспал до утра, несмотря на решение, принятое, стоя на ветке дерева, однако обстоятельства к этому нисколько не располагали. Трясущийся от холода, я жался к Взморник и, стуча зубами, честил себя на все корки: нет бы выменять шкуру зелюка для себя, и пускай обескровленная девчонка мерзнет!

Взморник, нужно отметить, уснула сразу же, только сон ее оказался на редкость тревожным: то и дело вздрагивала, ворочалась, не просыпаясь, а порой заговаривала. Большую часть сказанного я, правда, не понял – казалось, она говорит на полудюжине разных, ничуть не похожих один на другой языков. Раз вроде бы умильно просила кого-то о чем-то, а еще раз четко, внятно воскликнула: «Да, Матушка! Иду, Матушка!» Спустя какое-то время мне почудилось, будто она вот-вот запоет во сне, затянет ту самую песню, которую пела, сидя нагишом на омываемом волнами камне, и в этот миг я, как и замышлял с самого начала, не будя ее, поднялся с земли.

Ночь та выдалась тихой, ясной, изрядно холодной. Убедившись, что нож Жилы на месте, я подхватил пулевое ружье и оглядел небо в поисках Крайта – как всем известно, ингуми склонны возвращаться туда, где однажды добились успеха. Нет, в небе не оказалось ничего, кроме ярких холодных далеких звезд да Зеленого, зловеще нависшего над горизонтом с востока.

Ночью карликовые деревца полуострова (и днем-то отнюдь не подарок) сделались сущим кошмаром – хлестали в лицо шипастыми ветками, стоило лишь на миг опустить поднятую для защиты руку либо пулевое ружье. То и дело мне приходилось останавливаться и прорубать себе дорогу сквозь особо густые заросли, причем на ощупь; таким образом, путь длиной в пол-лиги отнял у меня никак не меньше двух часов.

В какой-то момент я, обессилевший, здорово сбивший ноги, одолеваемый мучительным соблазном вернуться обратно и лечь, остановился, оглянулся назад и вопреки здравому смыслу не на шутку обрадовался, обнаружив, что наш костер еще виден отсюда, хотя и кажется столь же далеким, как звезды. Вообще говоря, ближние, кроме Свина, патеры Шелка и тебя, Крапива, крайне редко внушали мне искреннюю любовь (симпатии – дело другое), но в этот миг я почувствовал то же самое, что наверняка обыкновенно чувствовал Шелк. Ледяной ветер, кривые, ни на что не годящиеся карликовые деревца, истощенная земля под ногами – все вокруг казалось враждебными, чуждыми тварями вряд ли хоть чем-нибудь лучше, а может быть, даже хуже Крайта. Нам шестерым пришлось столкнуться с ними минувшим днем и предстояло столкнуться назавтра, а посему… какое чудо, какое счастье, что нам выпало противостоять им вместе!

Конечно, чувство это ослабло, как только я отвел взгляд, однако окончательно не исчезло. Жизнь вроде моей жизни здесь – во дворце, при множестве важной работы да при еде в изобилии – разумеется, хороша… да, хороша, вот только тем, кто живет ею, подобно мне, никогда не изведать чувств, испытанных мною той ночью, среди зарослей, когда я, бросив взгляд назад, вверх по склону, увидел одинокий багровый отсвет скромного костерка, разведенного Она-Брать-Ягоды. Поверь, Крапива, есть в жизни вещи куда вредней, пагубнее для духа, чем усталость, стертые ноги да немножко голода и холода!

* * *

Вчера Барсат сообщил об обнаруженном в окрестностях доме Прежнего народа (похоже, здесь, на восточной стороне моря, так называют Соседей повсюду, где изъясняются на Общем Языке). Сегодня мы с ним, сопровождаемые Хари Мау, Мотой, Туром и Роти, поехали взглянуть на его находку. Дом оказался местом на редкость мрачным – без крыши, совершенно пустой, если не считать сучьев да палых листьев, однако Барсат заверил меня, что сейчас он (то есть дом) рад. Естественно, я спросил, что бы это могло значить.

– Я ему не по нраву пришелся, – пояснил Барсат. – Только вошел, чувствую: уходить надо.

Остальные подняли его на смех, а я полюбопытствовал, зачем Барсат вообще пошел внутрь (пожалуй, вопрос не вполне справедливый, поскольку сами-то мы вошли в дом, ни о чем не задумываясь, без малейших сомнений в собственной правоте).

– Понадеялся найти что-нибудь на продажу, раджан, – откровенно признался он. – А что, оно разве грех?

Я отрицательно покачал головой.

– Им-то что, им хорошо смеяться, – продолжил Барсат, со смесью зависти и восхищения покосившись на Хари Мау и трех его друзей. – Мы, люди бедные, посмеяться тоже не прочь, да только нам-то смеяться обычно не с чего.

Я принялся объяснять, что сам почти так же беден, как он, что мой дворец принадлежит поселению, жители какового вправе выставить меня за порог, когда бы ни пожелали, и так далее и тому подобное, но, прежде чем речь моя подошла к концу, из соседней комнаты донеслась одна-единственная чистая нота вроде удара в небольшой колокол.

Отправившись посмотреть, что там, я обнаружил в соседней комнате вот этот кубок (во всяком случае, формой предмет сей более-менее напоминает чашу), с виду серебряный, а может, из какого-либо другого блестящего сплава. Стоял он на единственном во всем доме пятачке чистого пола и по всем статьям выглядел так, словно его поставили туда всего минуту-другую назад. Я поднял находку и хотел было отдать Барсату, а Барсат машинально протянул к кубку руку, однако взять его не пожелал, хотя весьма усердно обшаривал россыпи палой листвы и веток в поисках чего-либо еще.

К чему это все? Говоря откровенно, я никакой радости этого дома (допуская, что таковая существовала, в чем у меня нет ни малейших сомнений) почувствовать не сумел. Не почувствовал я ничего подобного и среди развалин на том самом острове, где, увлеченный погоней за зелюком, провалился в яму, и никаких даров, кроме помощи Крайта, там также не получил.

* * *

Должно быть, с трудом пробираясь сквозь гущу мелколесья, я потратил часа три-четыре, если не больше, и наконец, уставший до изнеможения, повесил пулевое ружье на сучок, уселся под ближайшее деревце и прислонился спиною к стволу. Вскоре я позволил векам сомкнуться (причем повиновались они весьма охотно) и дал волю разочарованию. Я ведь надеялся добраться до ближайшего из костров, которые разглядел с ветки высокого дерева, и хоть одним глазком взглянуть на таинственных «Соседей», занимавших все мои мысли. Еще я надеялся подстрелить какого-нибудь зверя, обеспечив нас пищей. Теперь же, бессильно обмякший под деревом, я понимал всю беспочвенность этих надежд: вконец вымотался, оставил уютное место возле костра, а чего ради? Впустую. Затем я, кажется, задремал – по меньшей мере на несколько минут, а, скорее, проспал больше часа.

Разбудило меня постукивание по плечу. Лицо глядевшего мне в глаза скрывала ночная тьма, но я не обратил на это внимания, подумав, что моего лица в темноте тоже не разглядеть. Обычно, трудясь над сей повестью, я переносил на бумагу собственные слова либо слова говоривших со мной. В нескольких случаях я (если не впоследствии, то когда писал) вполне уверен, что помню их точно. В большинстве остальных попросту воссоздавал, как мы с тобою воссоздавали множество бесед, помещенных в написанную нами книгу, полагаясь на собственное знание говоривших и общую суть ими сказанного. Сейчас, однако же, дело пойдет совершенно иначе.

– Вставай, – велел некто рослый, едва различимый во мраке передо мной.

На это я ответил:

– Прошу прощения… я не хотел ничего дурного.

Все это – точные слова, сказанные им мне, и мой точный ответ. Все, что я услышал от Соседей, и все, что говорил им сам, сохранилось в моей памяти с той давней ночи до нынешней свежим, словно прозвучало всего пару секунд назад. Ума не приложу, отчего могло так получиться, но знаю: это святая истина.

Что до причины, побудившей меня так ответить, могу сказать одно: по пробуждении (если я действительно спал в том смысле, в каком это обычно принято понимать) мной овладело смутное ощущение, будто я нарушил границы чужих владений, будто эти плоские земли, поросшие карликовыми деревцами, принадлежат ему, и он вполне закономерно мог рассердиться, обнаружив мое вторжение.

– Идем со мной.

С этими словами он помог мне подняться, крепко взяв меня за руки и в то же время подхватив под мышки. Уверен, я должен был запомнить, какими казались на ощупь его руки, однако, увы, не запомнил: видимо, голову занимали совершенно другие материи.

Подняв меня, незнакомец двинулся сквозь заросли, но тут же повернулся ко мне и снова взял меня за руку, дабы убедиться, что я иду следом. Я рысцой потрусил за ним, и таким образом мы одолели значительное расстояние, причем он постоянно держался на шаг впереди. Ныне я считаюсь, что называется, человеком изрядно рослым – и, полагаю, примерно столь же высок, как Шелк во времена нашей с тобою юности, однако Сосед превзошел бы меня ростом даже сейчас, а уж тогда превосходил намного (Молот – и тот оказался бы ниже, хотя гораздо шире в плечах).

Я, о чем уже написал, трусил за ним следом рысцой, поскольку угнаться за двумя парами длинных ног Соседа обычным шагом не мог. Однако ветви кривых деревьев больше не царапали моего лица, и прорубаться сквозь заросли при помощи ножа Жилы мне, в чем я твердо уверен, не пришлось ни разу. Отыщись во всем круговороте хоть какие-то доводы, способные убедить меня, что весь этот эпизод мне просто приснился, так бы оно и вышло. Но нет, это был вовсе не сон. Я уже в то время (в точности как знаю сейчас) знал: со сновидениями происходящее не имеет ничего общего.

За рослым Соседом я поспешил столь охотно, что оставил пулевое ружье висеть на невысоком сучке, куда сам же повесил его перед привалом, но, кажется, в тот момент совершенно о нем позабыл… да и, вспомнив, пожалуй, не слишком бы обеспокоился.

К тому времени как мы добрались до их костра, я совсем запыхался и, несмотря на холод, взмок от пота. Во мраке вокруг огня едва виднелись неясные, призрачные силуэты сидящих, одетых в темные плащи (по крайней мере, так мне показалось с первого взгляда) и мягкие на вид шляпы с широкими полями и низкой тульей. Сидели почти все они прямо, только один лежал на земле, вытянувшись в полный рост. Вполне возможно, он был мертв: по-моему, за все время, проведенное мною у их костра, лежавший не произнес ни слова и даже не шевельнулся, а может, и вовсе не принадлежал к числу Соседей, поскольку я принял за шестого или седьмого из них, улегшегося невдалеке от костра, ствол упавшего дерева или еще что-нибудь в том же роде. Если все это кажется тебе невероятно расплывчатым, пойми: огонь не освещал ни его, ни остальных обычным образом, как следовало бы ожидать.

– Знаешь ли ты, кто мы? – спросил Сосед, приведший меня к костру.

– Мой друг, Он-Загонять-Овцы, зовет вас Соседями, – ответил я.

– Кто мы такие и что, по-твоему, собой представляем? – осведомился один из Соседей, сидевших вокруг костра.

– Я из Нового Вирона, – заговорил я, – из поселения на восточном берегу моря, и думаю, что вы – Прежний народ… то есть часть народа, называемого у нас, в Новом Вироне, Прежними.

– Тогда ты должен рассказать нам, кто таковы эти Прежние, – сказал еще один.

Весь этот разговор, надо заметить, велся на Общем Языке.

– Вы из народа, которому принадлежал этот круговорот до прилета наших посадочных шлюпок, – сказал я.

Никто из Соседей не ответил ни слова, и посему я, то и дело запинаясь, не в силах сразу подобрать подходящее к случаю выражение, продолжил:

– Тот Круговорот, высоко в небе, – тут я указал пальцем вверх, – был нашим круговоротом. Этот круговорот, который мы сейчас зовем Синим, принадлежал вам. Но мы думали, с вами… с вами стряслось что-то этакое, так как ни разу вас не видели. Бывает, нам попадаются сделанные вами вещи наподобие тех развалин на острове к югу отсюда, хотя я ничего подобного прежде, пока не наткнулся на них, не находил. Мой сын, Жила, рассказывал, что с еще несколькими юношами нашел в лесу ваш алтарь, каменный стол, на котором вы приносили жертвы божествам этого круговорота.

Тут я сделал паузу, но отклика вновь не дождался.

– Ну а поскольку вы вовсе не исчезли с лица круговорота, мы… я очень рад, что вы позволили мне жить здесь с семьей. Спасибо! Благодарю вас от всего сердца!

Соседи безмолвствовали. Спустя какое-то время приведший меня к их костру показал выразительным жестом, будто вытягивая двумя пальцами слова из моего рта, что мне следует продолжать.

– Сегодня, – послушно продолжил я, – видя вас здесь, я сознаю это и очень, очень рад, что вы дали мне возможность выразить благодарность. Однако прежде, за минувшие двадцать лет, я не видел кого-либо из вас ни разу, и большинство наших думают, что все вы вымерли подчистую. Вернусь домой – постараюсь объяснить им, что это не так.

Заговорив о наших, я вспомнил длинную, изрядно глупую физиономию патеры Реморы в полумраке крохотной пыльной селларии, где имел с ним беседу, и добавил:

– Думаю, наш Пролокутор мог видеть вас. А если и нет, сдается мне, он что-то знает… только я до сих пор этого не понимал.

Соседи хранили молчание.

– Мы полагаем, – продолжил я, – а если уж начистоту, опасаемся, что ваши боги все еще здесь. С одним из них, с вашей морской богиней, мне довелось столкнуться самому… только вот я не знаю, как ее называете вы.

Говоря, я одно за другим обвел взглядом укрытые тенью лица и только тут сообразил, что огонь ничуточки не прибавляет чертам Соседей отчетливости. Пламя костра – вот оно: свет на моих руках, жар, обдающий щеки… нисколько не сомневаюсь, что и лицо мое оно освещало исправно, как полагается пламени, а вот их лиц отчего-то не освещало. Как же так?

– Взморник зовет ее Матушкой… то есть та девушка, которую я называю Взморник… то есть звала, – в растерянности пролепетал я.

– Да, таково одно из ее имен, – подтвердил Сосед по левую руку от меня, прежде голоса не подававший.

– Теперь мы здесь, – продолжил я. – Мы, люди, род человеческий – мужчины, женщины, дети… выходцы из Круговорота.

Соседи дружно кивнули.

– И мы забираем или по меньшей мере стараемся забрать ваш круговорот себе. Нет-нет, если вы этим возмущены, я вас прекрасно понимаю, но наши боги выгнали нас вон, а больше нам деваться некуда. Всем, кроме меня… то есть сейчас я хочу вернуться в Круговорот, только не затем, чтобы остаться там навсегда. Чтоб привезти оттуда патеру Шелка. Хотите, я расскажу, что он, патера Шелк, за человек?

– Не нужно, – ответил Сосед, разбудивший меня. – Некто тебе дорогой.

Я согласно кивнул.

– Большую часть сказанного тобой можем сказать и мы. Этот ваш круговорот был нашим. Мы, остатки нашей расы, бросили его, никому не передав и не позаботившись о возможности сохранить его за собой. Нашли способ уйти и ушли. Ушли на поиски нового, лучшего дома.

С этим он, отвернувшись от меня, устремил взгляд к звездам на западе.

– Некоторые из вас зовут его Круговоротом Соседей. Как называем его мы, неважно. Как мы когда-то называли этот круговорот, тоже. Теперь он ваш. И называется Синим. И принадлежит вашей расе.

Я сбивчиво забормотал слова благодарности. Пожалуй, мог бы изложить здесь все сказанное, но поверь: в полной мере передать косноязычие и неуклюжесть моей недолгой речи на бумаге попросту невозможно.

– Мы привели тебя сюда как представителя вашей расы, – сообщил он, выслушав меня до конца. – Сегодня ты говоришь от имени всех вас. У нас есть вопрос. Заставить тебя отвечать мы не можем, а и могли бы – не стали, однако ты весьма, весьма обяжешь нас, согласившись ответить. Говоришь, вы очень нам благодарны?

– За целый круговорот? За Синий? Да это же дар, достойный богов, самого Всевеликого Паса, даровавшего нам Круговорот! Мы ведь не сможем расквитаться с вами даже за сотню лет… даже за тысячу… никогда!

– Сможете. Ты сам можешь отплатить нам сторицей, нынче же ночью, всего лишь дав ответ на вопрос. Согласен ли ты ответить?

– Постараюсь, – ответил я. – Отвечу, если сумею. В чем ваш вопрос?

Приведший меня к костру оглядел остальных. По-моему (хотя твердой уверенности в сем у меня нет), все сидевшие прямо согласно кивнули.

– Позволь еще раз напомнить, – продолжил Сосед, приведший меня к костру, – что ответить тебе придется от имени всей своей расы. От имени каждого человека одной с тобой крови. Включая всех женщин и детей.

– Да, помню.

– Мой выбор пал на тебя, поскольку я надеялся склонить суждение вашей расы в нашу пользу, выбрав человека, склонного отнестись к нам благожелательно, – пояснил он, небрежно, едва заметно указав на колечко, подаренное мне Взморник перед тем, как покинуть шлюп. – Если тебе угодно поставить подобный выбор особы, представляющей весь род людской, нам в вину, сему ничто не препятствует.

– Разумеется, нет, – ответил я.

– Благодарю тебя. Вот наш вопрос. Как я уже говорил, почти все мы оставили этот круговорот. Сегодня мы дарим его вам, называющим себя людьми, о чем я также уже говорил. Не станете ли вы, люди, его новые обладатели, возражать, если мы будем время от времени навещать его, как нынче ночью?

– Ни в коем случае, – ответил я, но тут же, сообразив, что ответ можно истолковать двояко, поспешил поправиться: – У нас никаких возражений нет.

– Этот круговорот положил нам начало. Ты говорил о сотне и тысяче лет. Здесь есть скалы и реки, деревья и острова, почитаемые нами на протяжении многих тысячелетий. В одном из таких мест мы сейчас говорим с тобой. Спрошу еще раз: позволено ли нам навещать его и прочие ему подобные?

– Приходите, когда бы ни пожелали, и оставайтесь здесь сколько угодно, – ответил я, изо всех сил стараясь выдерживать церемонный тон. – Наш круговорот – ваш круговорот.

– Спрошу в третий раз, а более спрашивать не стану. Дай ответ от имени всего людского рода. Гости зачастую неудобны, беспокойны, обременительны. Ваши обычаи чужды нам, вам чужды наши. Должно быть, они нередко будут казаться вам иноземными, варварскими, неразумными. Позволено ли нам бывать здесь?

Я призадумался, охваченный внезапными опасениями.

– Не собираетесь ли вы, как ингуми, чинить нам зло?

Сидевшие вокруг костра встрепенулись, но что было тому причиной – веселье ли, недовольство – с уверенностью сказать не могу.

– Нет, – отвечал Сосед, приведший меня к костру. – Чинить вам зло мы не собираемся, а отбиваться от ингуми поможем всем, что только в наших силах.

Остальные кивнули, а я невольно сглотнул, хотя горло не уступало в сухости коленям.

– Мы рады будем вас видеть. Знаю, я это уже говорил, но не могу понять, как еще… разве что повториться. Навещайте подаренный нам круговорот, когда бы ни пожелали, а когда бы ни пожелали, возвращайтесь к себе… все в вашей воле. Говорю сие от лица каждого из людей, будь то мужчина, женщина или ребенок, как представитель всего человечества.

Сидящие у костра ощутимо расслабились. Да, понимаю, сколь странным покажется это тебе, дорогая моя Крапива, но так оно и было. Конечно, я ничего не увидел и не услышал, однако почувствовал, что напряжение пошло на убыль. Все они словно бы сделались (а может, и вправду сделались) меньше ростом. Лиц их я по-прежнему разглядеть ясно не мог – нет, просто тень, укрывавшая лица Соседей, стала не так темна, будто прежде каждый прятал лицо под невидимой для меня вуалью, а теперь собравшиеся откинули вуали назад.

Сосед, приведший меня к костру, поднялся, и я поднялся на ноги тоже.

– Упомянув о спутнице, ты называл ее Взморник, – едва ли не беззаботно напомнил он, – но собственного имени, имени человека, на время ставшего каждым из сородичей, нам так и не назвал.

– Меня зовут Бивнем, – представился я и протянул ему руку.

Сосед ответил на рукопожатие, и в этот раз я почувствовал, запомнил его ладонь – изрядно твердую, словно бы густо поросшую жесткой короткой шерстью… а кроме этого, пожалуй, не стану говорить ничего.

– Меня тоже зовут Бивнем, – сообщил он.

Казалось, меня удостоили неслыханного комплимента, настолько лестного, что я не нашелся с ответом.

Сосед поднял руку, указывая в темноту. Ростом он, как я уже говорил, был необычайно высок, однако все его руки оказались чересчур длинными даже для столь рослой особы.

– Теперь ты отправишься назад, к спутнице? К костру, у которого она и прочие лежат спящими?

Стоило ему указать направление, крохотный костерок Она-Брать-Ягоды показался мне совсем близким.

– Я охотился, – сообщил я Соседу, – и оставил на дереве пулевое ружье. Вначале нужно забрать его.

– Вот оно.

Взглянув в указанную сторону, я вправду заметил невдалеке, за деревьями, алые отблески пламени на отшлифованной, маслянисто блестящей стали. Висело ружье слишком, чересчур близко, чтоб оказаться моим, однако я подошел ближе, снял его с обломанной ветки, куда сам же недавно повесил, и, как всегда, перекинул ремень через правое плечо. Когда же я обернулся, чтоб помахать Соседям на прощание, на прежнем месте их не оказалось. И мой тезка, и прочие исчезли.

Знаю, Крапива, ты наверняка подумаешь, что это сон, не слишком отличавшийся от сна о тебе в той злополучной яме – того самого, в котором ты принесла мне ковшик воды. Нет, ошибаешься. Признаться, порой случившееся вправду кажется мне очень похожим на сон, однако снов я, как и любой из людей, видел великое множество и сновидение от яви могу отличить без ошибки.

* * *

Не видя больше костра Соседей, я заплутал. Заплутал, хотя прекрасно знал: чтоб вернуться к стоянке Он-Загонять-Овцы, нужно всего-навсего идти в гору. Казалось бы, задачи проще не придумаешь, однако я снова и снова обнаруживал, что иду по ровной земле либо вниз по пологому склону, а стало быть, к морю, причем всякий раз был твердо уверен в верности взятого курса.

Спустя два или три часа этих бестолковых блужданий я сообразил, что должен бы с ног падать от изнеможения, однако ничуточки не устал. Да, пить хотелось зверски, а проголодался я так, что мои зубы казались острыми, точно ножи, но – ни малейшего утомления, ни даже боли в сбитых ногах… чудеса, да и только!

Примерно в это время я и услышал треск сломанной ветки и шорох в потревоженных крупным зверем кустах. Не нуждаясь в прочих предостережениях, я сдернул с плеча пулевое ружье, сдвинул книзу предохранитель, но тут из темноты донеслось знакомое сопение Малыша, легонько ткнувшего мне в живот рылом. Вот уже дважды я едва не застрелил его, и это показалось мне крайне забавным, словно рассказываемые лесорубами, поставляющими нам бревна, байки о каких-нибудь до смешного нелепых ситуациях, повторяющихся снова и снова. Со смехом опустившись на колено, я почесал Малыша за ухом и сказал ему, что в самом деле очень рад его видеть, причем нисколько не погрешил против истины.

Подняв взгляд, я обнаружил прямо над нами нечто настолько громадное, темное, что в тот момент оно показалось мне куда больше грозовой тучи. До сих пор помню (и до конца дней не забуду), как, разглядев в темноте длинные кривые рога среди россыпей звезд, на миг почувствовал, будто они вправду тянутся к самому небу и, стоит исполинскому зверю качнуть головой, погасят, выколют звезды, словно глаза. Еще мгновение, и рога исчезли из виду: зверь склонил голову, готовясь броситься на нас. Я, выстрелив по нему над головой Малыша, передернул затвор с невероятной, на мой взгляд, быстротой так, что обычное «клац-клац» сдвинутого туда и обратно стебля слилось в единый звук наподобие хлопанья дверью, вновь выстрелил, не прижав, как положено, приклада к плечу, и в буквальном смысле слова полетел с ног, распростершись навзничь среди уходящих в песок корней. Под злобную дробь клыков Малыша я подобрал ружье, судорожно дернул спуск, даже не представляя себе, куда целю – в рогатого зверя, в Малыша или в собственную ногу, и, впопыхах позабывший, что не дослал в патронник новый заряд, крайне удивился, не услышав выстрела.

Думаю, продолжалось все это секунду, а может, две. Затем я кое-как поднялся на ноги, вновь передернул затвор, но, ничего не видя и слыша только сопение Малыша, поднял предохранитель. Знаю, сейчас ты, драгоценнейшая моя Крапива, обвинишь меня в преувеличении, но я вправду споткнулся об один из огромных рогов и лишь после этого понял, что громадный зверь лежит без движения передо мной. Споткнувшись, я едва не упал снова – точнее, упал бы наверняка, кабы не успел ухватиться за плечо поверженного гиганта.

Исследовать добычу пришлось ощупью, поскольку зверь, сам черный как смоль, лежал в непроглядной тьме под теснящимися друг к дружке деревьями, как правило, немногим выше пяти кубитов каждое, однако густо поросшими жесткими, мясистыми, остроконечными, ярко-зелеными, невзирая на холод, листьями чуть длиннее второго сустава моего указательного пальца.

Да, зверь этот оказался поистине огромным, и я еще не успел оценить его величины по достоинству, когда из зарослей, завывая от восторга, словно пара гончих псов, с треском выломились Он-Загонять-Овцы и его сын.

– Крушибык, – вновь и вновь повторяли они. – Ты убить крушибык, Бивень!

Хозяйский сын, споро отрубив зверю хвост, украсил им мой ременный пояс, отчего я почувствовал себя полным идиотом, но, рассудив, что таков местный обычай, не стал снимать его и даже не намекнул на недовольство, дабы не обидеть новых друзей. Вот когда мне живо вспомнилось сказанное тем, другим Бивнем об обычаях их расы, заставив задуматься, во что же я нас втравил! Если уж наши собственные обычаи, как всем известно, сильно разнятся от поселения к поселению (думалось мне), то обычаи иной расы, должно быть, вправду причудливы. Так оно на поверку и оказалось.

Ну вот. Все хоть сколько-нибудь интересное я тебе уже рассказал, а остальное изложу как можно короче и, таким образом, закончу писать обо всем этом прежде, чем отправлюсь спать.

С невеликой, не слишком-то ценной помощью с моей стороны Он-Загонять-Овцы с сыном освежевали крушибыка в темноте. Я отрубил от туши заднюю ногу и попытался взвалить ее на плечо, по возможности не перепачкав в крови пулевое ружье, закинутое за спину прикладом кверху, однако не очень в сем преуспел. Они же вдвоем потащили к шалашу шкуру, причем шкура крушибыка оказалась так тяжела, что сын раз-другой, к немалому собственному стыду, падал наземь под ее весом. Что до меня, я притащил к костру в десять раз больше мяса, чем требовалось, чтоб накормить досыта всех нас, общим числом семерых. «Семерых» – поскольку Малыш съел, по крайней мере, не меньше самого голодного из всей компании, то есть, вне всяких сомнений, твоего любящего мужа.

На время поддавшись соблазну пропустить вот это, следующее наблюдение, я повел было рассказ дальше, однако к месту оно здесь или нет, сейчас расскажу тебе нечто очень и очень странное. По дороге обратно, к стоянке Он-Загонять-Овцы, им с сыном пришлось изрядно потрудиться, протаскивая громадную скатанную трубкой шкуру сквозь гущу зарослей, столь часто преграждавшую путь мне. Казалось бы, мне, заметно превосходившему обоих ростом, да еще с громоздкой (право слово, весила она не меньше наших близнецов) задней ногой крушибыка на плече, разлапистые, искривленные ветрами деревца должны были мешать, самое малое, в той же мере…

Однако не тут-то было. По пути обратно на моем лице и плечах, сплошь исцарапанных их ветвями, не появилось ни единой новой царапины. Да, ляжка, закинутая на плечо, то и дело задевала листву, но ни за что ни разу не зацепилась, даже слегка. Вот этого я объяснить не в силах. Определенно, ветви не раздвигались передо мною сами собой! К тому времени, как мы закончили свежевать крушибыка, небо из темного сделалось серым, и их движение я бы непременно заметил и, кстати, услышал. Могу сказать лишь одно: казалось, куда бы я ни направил взгляд, впереди виднелся чистый, свободный путь для меня и моей ноши, а стоило мне двинуться вперед, увиденное полностью подтверждалось на деле.

К стоянке мы вышли с рассветом. Завидев нас, Она-Брать-Ягоды вскочила на ноги с воплем, разбудившим и ее недужную дочь, и Взморник, на что ни та ни другая ничуть не обиделись. Вскоре мы все принялись за еду, и, хотя каждый съел немало, уверен, я проглотил больше всех – так много, что Он-Загонять-Овцы не мог скрыть изумления пополам с восхищением. Даже хозяйская дочь, еще накануне вечером лежавшая пластом, управилась с изрядной порцией – у нас дома, на Ящерице, под такую потребуется одна из самых больших тарелок.

После еды Она-Брать-Ягоды показала нам, как закоптит остальное, соорудив из зеленых ветвей нечто наподобие вешала для тонких полосок мяса. Попутно мы сговорились, что Он-Загонять-Овцы с сыном помогут нам со Взморник перетащить к шлюпу мясо, сколько сумеют унести, а взамен им останется шкура (шкуру Она-Брать-Ягоды к нашему уходу со стоянки уже начала выскабливать) и, конечно, остатки туши крушибыка.

Сопровождаемые Малышом, мы вчетвером вернулись к убитому зверю, нагрузились нарубленным мясом, двинулись сквозь мелколесье к морю и вышли на берег невдалеке от шлюпа. Крайт, оказавшийся на борту, встретил наше прибытие едким сарказмом, попрекая нас со Взморник кровожадностью, достойной ингуми, и не в меру буйно смеясь над собственными остротами. Пока мы с тобою, Крапива, не поняли, что патера Кетцаль – ингум, я полагал, будто чувство юмора присуще исключительно людям. Опыт общения с Крайтом не раз заставил меня пожалеть, что это не так: его чувство юмора оказалось, во-первых, сверх меры развитым, а во-вторых, с черным юмором более отвратительного толка я, при всех своих долгих, далеких странствиях, не сталкивался никогда и нигде. Кстати, с тех пор мне довелось узнать, что Соседи, столь торжественно принимавшие меня той ночью, славятся склонностью к весьма изощренным шуткам.

После того как Он-Загонять-Овцы с сыном помогли нам спихнуть шлюп на воду, перетаскали на борт по мелководью принесенное ими мясо и вымылись в море, глава семейства отвел меня в сторону.

– Нравиться – нет, – сообщил он мне, указав подбородком в сторону Крайта.

Пришлось признаться, что мне Крайт тоже не слишком-то по сердцу.

– Ты бить, Бивень?

Я отрицательно покачал головой.

– Много бить, – посоветовал он и внезапно сменил предмет разговора: – Ты говорить Сосед?

Я кивнул.

– Что сказать?

Я призадумался. Хранить нашу беседу в секрете ни тот, другой Бивень, ни кто-либо из прочих Соседей отнюдь не просил и никаких клятв с меня не потребовал.

– Мы обменялись кровью. Я, – тут я коснулся своей груди, – за тебя и за всех прочих людей – всех мужчин, всех женщин и всех детей тоже. Сосед – за всех Соседей.

Он-Загонять-Овцы смерил меня пристальным взглядом.

– Ну а если уж я говорил за тебя, значит, могу рассказать о чем. Мы согласились, что туда, где есть люди, могут приходить и Соседи, – начал я, указав широким взмахом руки к горизонту, чем ясно (надеюсь) дал понять, что речь идет обо всем круговороте. – Что они могут навещать нас как гости, с миром и дружбой.

– Много хорошо! – в восторге закивал он.

– Вот и я так считаю, – ответил я. – Да, вправду.

Как только мы подняли паруса, они с сыном замахали нам с берега на прощание, и, отойдя так далеко в море, что уже не мог отличить на вид одного от другого, я все еще слышал их крики:

– Ты убить крушибык, Бивень!

* * *

Словами, которые ты, любезная моему сердцу Крапива, только что прочла, последними словами, написанными накануне вечером, я думал завершить эту часть своей повести, однако мне нужно рассказать еще кое-что, и здесь оно, пожалуй, придется как нельзя более к месту.

Оставляя Он-Загонять-Овцы с сыном на берегу, я полагал, что больше мы их никогда не увидим. Однако жизнь распорядилась иначе. Дабы отдать им должное, мне следует рассказать тебе здесь, сейчас, поскольку вчера я сим пренебрег, что, вернувшись к туше крушибыка, я был изрядно поражен его рогами, всеми четырьмя – хищно изогнутыми, с черными острыми кончиками, сплошь в затейливых бороздах, длиннее клинков меча. В восхищении осмотрев их, я спросил Он-Загонять-Овцы, что он намерен с ними делать, и он добросовестно перечислил все множество возможных применений для рога – все то, что мне следовало бы уяснить себе давным-давно: ведь имя сего предмета, как-никак, вполне мог бы носить кто-либо из моих родных.

При легком ветре (большего судьба нас не удостоила даже в изрядном отдалении от суши) для управления шлюпом с лихвой хватало Крайта, Малыша и меня, и посему Взморник решила, пользуясь случаем, закоптить как можно больше добытого мяса. К этой затее она подготовилась загодя, нарубив перед отплытием солидный запас зеленых побегов, обрезав их и соединив меж собою одной рукой не менее ловко, чем Она-Брать-Ягоды двумя, вот только наши запасы дров вскоре иссякли. Ничего не попишешь, пришлось нам с Крайтом, не успели мы обогнуть оконечность большой песчаной косы, нареченной мною Землей Огней, вновь отправляться на берег за топливом.

(По-моему, именно тогда, в который уж раз с горем пополам рубя ветви ножом Жилы, я твердо решил при первой же возможности обзавестись топором, хотя бы небольшим, а если раздобыть топор не удастся, по меньшей мере ножом побольше да потяжелее.)

К тому времени, как мы собрали весь сухой хворост, который сумели отыскать, не удаляясь чересчур далеко от берега, и погрузили добычу в шлюп, по пояс в воде таская охапки сучьев над головой, Короткое Солнце ускользнуло за пики далеких гор, и даже Крайт (почти все время лодырничавший), пожаловался на усталость. Что до меня и Взморник, мы вовсе валились с ног.

Хорошей стоянки вдоль ровного, открытого всем ветрам отрезка берега не нашлось, и места под «сухую» швартовку тоже, однако я решил остаться на месте до утра. Поскольку погода стояла хорошая, ничем особенным на тот момент не угрожавшая, ночевка на якоре представлялась куда менее опасной, чем ночное плавание у незнакомого берега. Отведя Крайта в сторону, я предупредил его о подозрениях Он-Загонять-Овцы с сыном, хотя об этом он, по-моему, прекрасно знал сам, и посоветовал, если он намерен охотиться, отправиться куда-нибудь еще. В ответ Крайт напомнил, что объяснению его новой отлучки охотой Взморник не поверит: мяса у нас и так куда больше, чем нужно. Да, да, Крапива, как ты относишься к ингуми и почему, я отнюдь не забыл. Заглянув через мое плечо в то время, как я пишу эти строки, ты наверняка объявила бы в самых сильных выражениях, что с такими тварями шутки шутить нельзя никому и ни под каким видом. Конечно, в то время уз, связавших нас с Крайтом на борту посадочной шлюпки, еще не существовало, но все-таки я был благодарен ему за спасение и посему предложил сказать Взморник, что он пошел охотиться за юбками. Над шуткой Крайт посмеялся, и мы разошлись, а весь этот разговор оставил меня под впечатлением, что ночь он собирается провести с нами, на шлюпе.

Я взял на себя первую вахту, а Взморник – вторую. Крайту досталась третья, а отстояв ее, ему, конечно же, следовало вновь разбудить меня к четвертой, последней из ночных вахт.

Пожалуй, сюда бы, исключительно для красоты, вполне подошел какой-нибудь рассказец о сновидениях насчет Прежнего народа, а может, пересказ доверительных перешептываний со Взморник. На самом же деле за ночь мне ничего не приснилось, и никаких доверительных разговоров мы со Взморник не вели. Я и на вахту-то ее поднял с изрядным трудом, а она, передав вахту Крайту, вернулась и улеглась рядом так тихо, что нисколько меня не потревожила.

Разбудил нас обоих Малыш, внезапно принявшийся, тревожно поскуливая, тыкаться мордой нам в лица. Ближе к утру над морем задул порывистый северо-западный ветер из тех, что весьма часты в тех краях, и шлюп, подгоняемый им, потащил за собою якорь, а якорь, намертво зацепившись за что-то на глубине, потянул лодку под воду. Не обруби я вовремя, в последние секунды, канат, черпнули бы мы воду бортом – и на дно.

Оконечность песчаной косы мы обогнули с рассветом и резво, задирая нос, шли вперед под зарифленным гротом, и тут нас отыскал Крайт. Подняв взгляд, я заметил его, озаренного восходящим солнцем, быстро мчащегося в нашу сторону по ветру на высоте, доступной немногим из птиц, но Взморник, похоже, увидеть его не успела.

Рассудив так, я тут же сообразил, в какой он попал переплет. Приземлись он на шлюпе, Взморник по меньшей мере поймет, что он не просто мальчишка, а, скорее всего, раскусит его маскировку наверняка. Сядь он на берегу и подай нам знак, привлекая внимание, чтоб его подобрали, мы можем его не заметить… либо, как он, вне всяких сомнений, и полагал, сделаем вид, будто не замечаем.

Задачу сию он решил, опустившись на берег далеко впереди нас и поплыв к шлюпу. Увидев его, я бросил ему веревку, втащил на борт, встряхнул как следует, разбранил на все корки, а затем ухватил за ворот, сдернул со спины рубашку (кстати заметить, одну из моих) и исхлестал негодника концом той же веревки так, что у самого заныло в плече. Когда ветер ослаб до умеренного и нам удалось поговорить без лишних ушей, он разразился упреками, напоминая, что вытащил меня из ямы, и утверждая (на мой взгляд, лживо), будто мы поклялись в вечной дружбе.

– Я и был тебе другом с тех самых пор, как ты меня вызволил, – парировал я, – а ты что творишь? По-твоему, с друзьями так поступают?

Да, со знакомой (куда ближе знакомой, чем следовало бы) дерзостью взглянуть мне в глаза он еще смог, но с ответом так и не нашелся.

– Ты едва-едва не утопил нашу лодку. Да, мы успели ее спасти, но если б Малыш не поднял тревогу, отправились бы на дно. Пожалуй, Взморник утонуть не сумеет при всем желании, но я еще как могу!

– Когда я уходил, погода стояла хорошая, – проворчал он, – а к концу своей вахты вернулся бы.

– Так я бы погиб до завершения твоей вахты! Еще немного, и мне бы конец, и шлюпу, и возвращению в Круговорот – всей затее вообще. Вонзи я в тебя сию минуту нож, никто б меня даже словом не упрекнул!

С этими словами я взялся за рукоять ножа, и Крайт подался назад. В глазах его забрезжили искорки страха.

– Ты и так уже всю спину мне исхлестал…

– И еще столько же добавил бы, – прорычал я, – и к тому же слово свое держу, хотя ты своего не держишь. Конец я тебе бросил? Бросил. А если б не наказал строго за то, что ты натворил, Взморник наверняка поняла бы: с тобой дело нечисто.

Крайт зашипел на меня. Надо заметить, шипение ингума звучит куда жутче, куда отвратительнее змеиного: змеи мне подобного страха не внушали в жизни.

– Кабы то же самое выкинул один из моих сыновей, ему досталось бы в точности так же, как и тебе, – твердо сказал я. – Ты ведь хотел сойти за обычного мальчишку?

О том, что по крайней мере один из моих сыновей сочился бы столь же ядовитой ненавистью, я умолчал, однако подумать – пусть и невольно – подумал.

Ну и задал же я ему после этого работы, хотя прежде ничего подобного не предпринимал! Отчерпай воду, убери парус, закрепи стоячий такелаж, вычисти парусную кладовую, сверни и сложи на место брошенную тебе веревку да снова берись за черпак… Глаз я с него не спускал ни на минуту и спуску ему не давал – орал на него во всю глотку, как только начнет отлынивать, а когда он запросил пощады, отправил его отскребать облупившуюся краску.

Вскоре после этого Взморник заметила Он-Загонять-Овцы с сыном, стоявших на берегу с поднятой кверху, на вытянутых руках, головой крушибыка. Мы уже миновали их, однако я взялся за румпель, пошел по ветру, и спустя некоторое время мы приблизились к ним на расстояние слышимости. Тут Он-Загонять-Овцы приложил сложенные горстью ладони ко рту:

– Ты взять! Ты убить крушибык, Бивень!

Взморник взглянула на меня, высоко приподняв прелестные брови.

– Они хотят отдать тебе эту голову…

Опущенная на песок затылком кверху, голова убитого зверя оказалась разве что самую малость ниже вставшего рядом хозяйского сына, а размах венчавших ее рогов (что выяснилось еще поутру, когда мы вернулись к туше) заметно превышал размах моих рук, как ни тяни их в стороны.

– Хочешь не хочешь, придется взять, – заметил Крайт, оторвавшись от работы.

Разумеется, он был прав. Мало этого, я вовсе не возражал против такого подарка. Ты, драгоценнейшая моя Крапива, наверняка меня не поймешь, хотя, возможно, некоторые из тех, кто прочтет эту повесть, поймут, да еще как. Привязанный сыном Он-Загонять-Овцы к поясу грубого кожаного одеяния, изготовленного для меня его отцом, хвост крушибыка показался мне мрачной насмешкой, а почему? Потому что заполучить голову мне захотелось уже тогда – да, уже в тот момент – хотя бы затем, чтоб впредь не сомневаться в собственном свершении, а хвост взамен головы выглядел чем-то вроде издевки над этим желанием, жестокой шутки какого-то божества, вознамерившегося покарать зарождающееся во мне самодовольство. Сейчас ты, понятное дело, спросишь, не хотелось ли мне получить и голову застреленного несколько недель назад барахтура. Да, захотелось, однако далеко не так сильно, а раз уж никто даже не заикнулся о сохранении голов в качестве трофеев, я промолчал тоже.

Стоило нам (с немалым, надо заметить, трудом) погрузить на борт голову крушибыка и вновь помахать на прощание отцу с сыном, Крайт не отказал себе в удовольствии высказать очевидное:

– Ну что ж, любуйся денек-другой, если мухи за нее не возьмутся… но после придется выкинуть ее за борт либо отправляться за борт самим.

Я пробормотал что-то насчет отпиливания рогов, если удастся выменять где-нибудь пилу.

– Мог бы еще там отстрелить, – проворчал Крайт, махнув скребком в сторону берега. – И уберечься от кучи хлопот.

– А скольких, по-твоему, хлопот, – возмутилась Взморник, – им стоило отрубить ее и оттащить на другую сторону косы, хотя они даже не знали наверняка, что мы пройдем здесь?

(Накануне вечером я расспрашивал Он-Загонять-Овцы о большой реке на севере, но упоминать об этом явно было не время.)

Взморник повернулась ко мне.

– Устроит ли тебя череп с рогами и безо всякой вони?

Обрадованный, я заверил ее, что вполне устроит.

– Тогда нужно – всего-то навсего! – взять ее на буксир и волочь за собой. Только с длиной веревки не перестарайся, чтоб в глубину чересчур не ушла. Давай покажу.

Так она и сделала, а я, удивив и их с Крайтом, и себя самого, поднял громадную голову и отнес на корму. Там мы уложили ее поперек планширя, завязали петлей веревку, свернутую и убранную Крайтом на место всего пару часов назад, затянули петлю на рогах и столкнули голову за борт. Скорость мы до сих пор развивали приличную, однако голова камнем пошла ко дну, и Взморник велела мне укоротить буксирный конец.

К вечеру нас сопровождало целое сонмище (назвать их косяком при всем желании не могу) самых странных, самых прекрасных рыбок, каких мне только доводилось видеть, каждая чуть длиннее моей ладони. Рыбы эти светятся сами собой, подобно многим из местных рыб, хотя светящейся рыбы на рынке в Старом Вироне я что-то не припоминаю. Голова у них алая, брюхо бело, как лед, а спина, спинной плавник и хвост – голубые. Все четыре грудных плавника (длиной в целый кубит, благодаря чему эти рыбки способны не только скользить по поверхности, но и летать, будто птицы либо насекомые) полупрозрачны и ночью неразличимы для глаз. Когда они после затени порхают вокруг шлюпа, наподобие роя разноцветных светлячков-великанов, нам действительно кажется, что мы плывем глубоко под волнами, а грот вместо ветров наполняют попутные течения. Взморник заверила меня, что дня за два-три эти рыбки объедят череп дочиста, до последнего волоконца мяса, и рыбки не подвели.

Ну а теперь доброй ночи, дорогая моя Крапива! Мои ночные мысли кружат над твоей кроватью, мерцающие, но незримые, приглядывают за тобой, берегут. Не сомневайся: люблю я тебя всем сердцем.