С ролями произошло то же, что и со всем остальным: сначала они выглядели как крайний жанровый приём, а потом оказались инструментом стирания личности. Роль эффективна не потому, что она смешна или ярка. Она эффективна потому, что заставляет человека на время отказаться от языка, осанки, привычки отвечать, самой формы присутствия в мире.

В начале мне ещё хотелось думать, что это именно игра: сегодня одно, завтра другое, послезавтра всё кончится. Но ты использовал роли иначе. Они не украшали систему, а расчленяли её на всё более точные формы. Одна роль отнимала речь, другая — человеческую вертикаль, третья — остатки достоинства, четвёртая — саму идею внутреннего «я», которое якобы остаётся нетронутым под маской.

Чем дольше это длилось, тем заметнее становилось, что переодевание происходит не снаружи, а внутри. Мне всё меньше требовалось воображать себя кем-то и всё легче было просто выполнять форму, заданную на день. Когда такое происходит, роль перестаёт быть игрой и становится грамматикой жизни.

Ты никогда не играл со мной в «обычные» ролевые игры.

Ты играл в то, чтобы окончательно стереть меня.

Однажды вечером ты просто сказал:

— С сегодняшнего дня мы начинаем играть.

Ты будешь кем я скажу.

И каждый раз ты будешь забывать, что когда-то была человеком по имени Кира.

Я стояла на коленях и тихо ответила:

— Да, Господин.

Первая роль была самой простой и самой унизительной.

Собака.

Ты надел на меня широкий кожаный ошейник с металлической биркой «КУКЛА». Пристегнул длинный поводок. Заставил ходить исключительно на четвереньках. Я не имела права говорить — только лаять или скулить. Ты выводил меня по квартире на поводке, заставлял есть из миски без рук, пить воду языком из тарелки на полу. Иногда ты привязывал меня к ножке стола на несколько часов и заставлял ждать, пока ты занимаешься своими делами.

Я лежала на полу, скулила и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно ломается. Я уже не притворялась собакой. Я была ею. Когда ты бросал мне кусок еды на пол, я ползла и хватала его зубами. Когда ты гладил меня по голове и говорил «хорошая собачка», я виляла попкой и тихо скулила от благодарности.

Вторая роль была ещё хуже.

Мебель.

Ты заставил меня стать живым столиком. Я стояла на четвереньках, спина идеально ровная, голова опущена. На мою спину ты ставил пепельницу, бокал с виски, телефон. Я должна была стоять неподвижно часами, даже когда у тебя были гости. Они клали на меня ноги, ставили тарелки, стряхивали пепел. Один из них однажды пролил вино мне на спину. Ты не разрешил мне пошевелиться — я просто стояла и чувствовала, как жидкость стекает по рёбрам.

Я была столом. Я была подставкой для ног. Я была вешалкой. Я была чем угодно, кроме человека.

Третья роль сломала меня окончательно.

Свинья.

Ты заставил меня ползать по полу с пятачком на носу (ты сделал его из пробки и резинки). Я должна была хрюкать, когда ты обращался ко мне. Ты кормил меня из корыта на полу, заставлял рыться лицом в остатках еды. Иногда ты привязывал мне короткий хвостик-пробку и заставлял вилять им, когда я ползала.

Однажды ты поставил меня раком посреди комнаты и сказал:

— Свиньи любят валяться в грязи.

Ты взял бутылку оливкового масла и вылил мне на спину, на попку, на бёдра. Я должна была кататься по полу, размазывая масло по телу, хрюкая и прося ещё. Я каталась, чувствуя, как масло смешивается с моей слюной, с остатками спермы, с моей собственной влагой. Я была жирной, блестящей, грязной свиньёй.

И я хрюкала. Громко. Искренне.

Каждый раз, когда ты менял роль, я теряла кусочек себя.

Я уже не помнила, каково это — быть Кирой.

Я уже не помнила, каково это — иметь достоинство.

Я знала только одно: чем унизительнее роль, тем сильнее я чувствую, что принадлежу тебе.

Однажды вечером ты заставил меня встать перед зеркалом в полный рост.

Я стояла голая, вся в слюнях, в масле, с кольцами в сосках и половых губах, с пробкой в анусе, с красными коленями и пустыми глазами.

Ты встал сзади и тихо спросил:

— Кто ты сейчас?

Я посмотрела на своё отражение и ответила без малейшего колебания:

— Я — то, что ты прикажешь, Господин.

Сегодня я свинья. Завтра я мебель.

Послезавтра я могу быть ковриком под твоими ногами.

Я уже не человек.

Я — твоя роль.

Я — твоя вещь.

Ты улыбнулся и погладил меня по голове.

— Хорошая кукла.

Самым страшным здесь было зеркало и вопрос «кто ты?». Раньше на него можно было отвечать из биографии: имя, профессия, возраст, характер, история, травмы, желания. Теперь ответа такого типа уже не существовало. Оставалась только формулировка функции: сегодня я то, чем меня назначили.

На этой стадии человек исчезает особенно тихо. Не через большой надрыв, а через регулярное привыкание к тому, что личность больше не является обязательной для существования.