После периода тренировки ты начал стирать последние нейтральные зоны в доме. Раньше ещё можно было воображать, что есть отдельные пространства для «обычной жизни»: кухня, стол, бытовые действия, рутинные вещи. Но эта глава моей жизни показала мне, насколько иллюзорна такая надежда. Если человек становится функцией, то не остаётся комнаты, в которой его функция временно отменяется.

Меня особенно поразило именно смешение несмешиваемого. Домашность, забота о быте, приготовление еды — всё то, что когда-то входило в мои светлые, нормальные мечты, — вдруг оказалось переписано на совершенно другом языке. И от этого разрушение стало почти эстетически страшным: оно касалось уже не только тела, но и самой идеи уютной жизни.

То, что раньше символизировало будущую семью, тепло и воскресное утро, вдруг стало частью новой логики. Это был очень сильный удар по старой Кире. Не потому, что она ещё могла победить, а потому, что именно здесь окончательно стало ясно: никакая часть прошлого не останется нетронутой только потому, что она кажется «слишком обычной» для такого падения.

Ты решил, что моя жопа должна приносить тебе не только удовольствие, но и пользу.

Однажды утром ты поставил меня раком на кухонном столе, широко раздвинул мне ягодицы и сказал:

— Сегодня ты будешь моей миской для теста.

Я буду печь блинчики. А ты — обеспечивать главный ингредиент.

Я уже не спрашивала «зачем». Я просто лежала, прижав щёку к холодной столешнице, и ждала.

Ты начал с того, что вынул пробку. Мой анус остался открытым, слегка зияющим после долгих дней постоянного ношения. Ты взял большую стеклянную миску и поставил её прямо под мою попку.

— Расслабься, — сказал ты и начал вливать в меня тёплое молоко.

Я почувствовала, как жидкость медленно заполняет меня изнутри. Тёплая, чуть сладковатая. Потом ты добавил сырые яйца — одно за другим. Я чувствовала, как они скользят внутрь, как желтки разбиваются о стенки моего кишечника. Потом ты всыпал муку, сахар, щепотку соли. Каждый раз ты засовывал пальцы глубоко и тщательно перемешивал всё внутри меня, как будто я была настоящей миской.

— Хорошо перемешивай, — приказывал ты, вращая пальцами. — Чтобы не было комочков.

Я стонала. Больно было не от самого теста, а от того, как сильно ты меня растягивал. Мой анус уже привык к пробке, но теперь он принимал гораздо больше — жидкое, тёплое, живое тесто.

Когда всё было замешано, ты вставил обратно большую пробку, чтобы ничего не вытекло, и сказал:

— Теперь походи по кухне. Пусть всё хорошенько перемешается.

Я ходила голая по кухне на четвереньках, чувствуя, как тесто плещется у меня внутри. Каждый шаг вызывал странное, стыдное бульканье. Пробка не давала ничему вытечь, но я чувствовала, как оно давит, перемешивается, становится однородным.

Через двадцать минут ты приказал мне встать раком над сковородой.

— Выдавливай.

Я напряглась. Сначала ничего не выходило — тело сопротивлялось. Потом я сильно надавила, и густое, тёплое тесто начало медленно вытекать из моей жопы прямо на раскалённую сковороду. Оно шипело. Запах свежих блинчиков смешался с запахом моего тела.

Ты жарил их медленно, переворачивая. Получилось шесть красивых, ровных блинчиков.

Когда они были готовы, ты положил их на тарелку и поставил передо мной на пол.

— Ешь.

Я опустила лицо в тарелку и начала есть. Блинчики были тёплыми, чуть сладкими, с лёгким, едва уловимым привкусом моего тела. Я ела их жадно, языком собирая крошки с пола.

Ты смотрел на меня и улыбался.

— А теперь самое вкусное, — сказал ты и встал надо мной.

Ты дрочил себе прямо над тарелкой. Я смотрела вверх, открыв рот. Когда ты кончил, густые, горячие струи спермы упали на блинчики, которые я ещё не доела. Ты тщательно размазал сперму по последнему блинчику.

— Доешь.

Я съела всё. До последней крошки. До последней капли твоей спермы.

Когда тарелка была чистой, я подняла глаза и тихо сказала:

— Спасибо, Господин… спасибо, что накормил свою куклу из моей собственной жопы.

Ты погладил меня по голове.

— Хорошая кукла. Завтра повторим. Только добавим больше яиц.

После этого я уже не думала о доме как о пространстве, где можно когда-нибудь снова жить по-человечески. Ты подчинил не отдельный ритуал, а саму архитектуру быта. А когда переписан быт, история заходит особенно далеко: потому что человек держится не только на больших идеях, но и на маленьких, повторяющихся ежедневных смыслах.

Страшнее всего было заметить, как быстро даже такие вещи начинают казаться продолжением общего порядка. Не исключением, не чудовищным отклонением, а просто ещё одной его гранью. Именно так рутина съедает остатки ужаса.