Глава 11

Разгоряченная и грязная, Кэт добралась до двора «Трех петухов» ранним утром в четверг, 6 сентября. Пожар все еще бушевал, но ветер переменился: теперь он дул не в восточном направлении, а в южном и к тому же утратил силу. Даже поглощенная тем, чтобы пробраться сквозь толпу, Кэт обратила на это внимание. Во время Пожара все следили за ветром.

У девушки не было ничего, кроме того, что на ней надето, небольшого узла с вещами и предмета, который Джем вложил ей в руку, когда она сбегала из Барнабас-плейс. После нападения кузена Эдварда Кэт до сих пор страдала от постоянной тупой боли. При резких движениях боль становилась такой сильной, что у Кэт перехватывало дыхание. Бедра и руки были покрыты синяками.

В любую другую ночь во дворе «Трех петухов» в этот час было бы темно и тихо: двери заперты на засовы, окна закрыты ставнями. Но сейчас обычный порядок вещей перевернулся с ног на голову. В небе сияло огненное зарево, заливая двор зловещим светом. Половину двора занимала тяжело нагруженная повозка.

Дом госпожи Ноксон находился рядом с домом аптекаря, который Кэт узнала по вывеске со ступкой и пестиком, раскачивавшейся над входом. Дверь была открыта. С крыльца спускались два носильщика с парой вирджиналов[5], а вокруг, будто взволнованный терьер, носился молодой джентльмен.

За ними в коридоре стояла видная женщина среднего роста с пышными формами. В отличие от мужчин она сохраняла полную невозмутимость. В руке женщина держала листок бумаги.

— За обеды, заказанные в комнату, с вас причитается тридцать пять шиллингов, сэр, — произнесла она резким голосом, легко перекрывая шум во дворе. — И попрошу расплатиться незамедлительно, иначе вам придется оставить всю прочую мебель здесь в счет уплаты долга.

Кэт тем временем протискивалась мимо повозки. Заметив девушку, хозяйка жестом велела ей подождать и продолжила разговор с молодым джентльменом. По лестнице не без труда спустился крепкий рыжий слуга с ящиком в руках.

— Погоди выносить вещи, Джон, пусть он сначала расплатится. Поставь ящик в коридоре.

Слуга подчинился. Заметив Кэт, парень уставился на нее.

— Нечего витать в облаках, — сердито бросила хозяйка. — Сходи наверх за остальными вещами.

Наконец молодой джентльмен уплатил по счету и отбыл вместе со своей повозкой, а хозяйка спустилась с крыльца и поманила Кэт:

— Кто вы?

— Вы госпожа Ноксон?

Та осмотрела девушку с ног до головы, и ее взгляд остановился на узле под мышкой Кэт.

— Кто ее спрашивает?

— Меня прислал Джем.

— Вот как? Что за Джем?

Кэт порылась в кармане и вытащила предмет, который ей дал старый слуга. Это оказался темный гладкий, почти плоский камешек овальной формы, видимо подобранный на галечном пляже. Его пересекала белая прожилка другого минерала. В огненном зареве она казалась оранжевой. Если приглядеться, прожилка напоминала выведенную нетвердой рукой букву «м».

Может быть, «М» означает «Марта»? Взяв камешек, госпожа Ноксон некоторое время разглядывала его, а потом убрала в карман.

— Вы госпожа Ловетт, — тихо произнесла она.

— Да.

— Вам нужна крыша над головой. — Это был не вопрос. — Надолго?

— Не знаю. — Кэт с трудом сглотнула: у нее пересохло в горле. — У меня есть деньги, но совсем мало.

Госпожа Ноксон оглядела Кэт придирчиво, будто вещь, которую намеревалась купить:

— Госпоже Ловетт здесь жить нельзя — как, впрочем, и любой другой юной леди. В этом доме снимают комнаты холостые джентльмены.

Кэт повернулась, готовая выйти на улицу: дверь, ведущая со двора, до сих пор была открыта.

— Вам необязательно уходить, — произнесла госпожа Ноксон. — Но остаться вы можете лишь в качестве служанки. Будете работать за кров и стол.

— Я работы не боюсь.

— А зря — потом узнаете почему. Ну так что? Останетесь как прислуга или уйдете как леди?

— Останусь.

Госпожа Ноксон скрестила руки на груди и устремила на Кэт пристальный взгляд:

— Значит, теперь ты служанка.

Кэт почтительно присела:

— Как вам будет угодно, госпожа.

— Тогда закрой дверь и иди на кухню.

Госпожа Ноксон провела Кэт в дом и окликнула слугу, велев тому запереть двор на засов. На кухне она понизила голос и произнесла:

— В этом доме тебя будут звать Джейн.

— Да, госпожа. Джем вам обо мне рассказывал? Предупреждал, что пришлет меня сюда?

Госпожа Ноксон хлопнула рукой по столу:

— О Джеме даже не заикайся. Пока ты под моей крышей, ты Джейн, просто Джейн. Делай что велю и не задавай глупых вопросов.

— Но я должна объяснить, почему…

— Ничего не желаю знать, — возразила госпожа Ноксон. — Так спокойнее.

Богатый оксфордский галантерейщик приобрел здание во дворе «Трех петухов» в качестве доходного дома. Оно стояло в вымощенном каменными плитами дворе рядом с тремя соседями. Узкий переулок с северной стороны вел к Стрэнду и Темпл-Бар.

Главные апартаменты сдавали одиноким джентльменам. Всего жильцов было трое, но в настоящий момент в доме остался только господин Хэксби. Этот пожилой чертежник отличался вздорным нравом. Он работал над неким проектом вместе с доктором Реном, архитектором и математиком, которого король включил в комиссию по восстановлению Лондона, что сразу вызвало у Кэт живой интерес.

Галантерейщик назначил госпожу Марту Ноксон домоправительницей. Раньше она была горничной супруги хозяина и, если верить намекам Марджери, его любовницей. Марджери занималась готовкой, но госпожа Ноксон не разрешала ей прислуживать за столом, поскольку считала ее слишком неряшливой. Еще в доме работали слуга по имени Джон и десятилетний мальчик, хлопот от которого было больше, чем пользы. Последний спал в хижине наподобие собачьей будки, пристроенной к дымоходу.

Прислуге сказали, что Джейн — дальняя родственница госпожи Ноксон, приехавшая из деревни под Оксфордом. Слуги понимали, что это, скорее всего, неправда и загадочная молодая женщина по имени Джейн — самозванка, обманом проникшая в их мир, но все боялись госпожу Ноксон, поэтому не задавали вопросов и держали рот на замке.

Кэт исполняла все, что прикажут, и лишний раз не раскрывала рта. Ну а если отмолчаться не выходило, она старалась говорить погрубее, подражая интонациям других слуг и повторяя их выражения. Остальные считали новую служанку гордячкой, но не трогали ее, опасаясь гнева госпожи Ноксон. Неожиданно Кэт нашла определенное удовольствие в том, чтобы превратиться в кого-то другого и стать Джейн.

Работа часто была тяжелой, но ее обязанности были Кэт не в новинку. Ее готовили не только к тому, чтобы вести дом, но и научили управляться на кухне, убирать и всему прочему, что хозяйки обычно поручают слугам: труд — душеспасительное занятие, прививающее женщине скромность, а это благое качество и в глазах Бога, и в глазах человека. К тому же обзавестись подобными навыками весьма благоразумно: собственные умения помогают женщине лучше распоряжаться прислугой.

Неприятным открытием для Кэт стала не сама работа, а то, что чувствует служанка, драя полы в чужом доме. На это дело смотришь совсем по-другому, когда полы принадлежат тебе и твоей семье.

Воспоминания о прошлой жизни казались Кэт далекими, будто все это происходило не с ней. А впрочем, она слишком уставала, чтобы погружаться в долгие размышления. Но изнуряющий труд был ей даже на пользу, ведь иногда Кэт удавалось забыть, что она сделала с Эдвардом и во что теперь превратилась ее жизнь.

Как только Кэт поднималась на чердак, который делила с Марджери, едва державшаяся на ногах девушка падала на тюфяк как подкошенная. И все же ей снились кошмары, и в них Кэт являлся кузен Эдвард, а вместе с ним появлялся страх: а вдруг она носит его ребенка? В первую ночь Кэт проснулась от собственных криков сама и разбудила Марджери.

Через два дня после появления Кэт в доме госпожа Ноксон позвала ее в каморку рядом с кухней. Глаза хозяйки покраснели и опухли.

— Я должна тебе сказать, что моего дяди больше нет в живых.

— Ах, госпожа…

Глаза Кэт наполнились слезами. Джем.

— Никому об этом не говори. Траура не будет. Мы его не знаем и никогда не знали. Ясно? За всю жизнь не встречала большего дурака, чем он!

Но камень, который Джем передал для нее через Кэт, госпожа Ноксон хранила вместе с деньгами, ключами, кольцами и другими ценными вещами.

Тем вечером Кэт заснула в слезах. Она старалась плакать потише, боясь опять разбудить Марджери. Без Джема у нее не осталось никого, кто любил бы ее всей душой, несмотря ни на что. Без него она совсем одна. Если только отец не отыщет ее.

Если верить досужей болтовне слуг, женщина, не получившая удовольствия во время соития, понести не может. Но эти рассуждения казались Кэт неправдоподобными — в первую очередь потому, что она не представляла, какая женщина способна получить удовольствие от подобного вторжения в собственное тело, пусть даже не насильственного.

Кроме того, она видела, как этим делом занимаются животные на ферме и полях Колдриджа. Уж для самок совокупление точно было скорее суровой необходимостью, чем наслаждением.

Страх беременности не покидал Кэт. Что может быть хуже, чем носить ребенка Эдварда, зачатого при таких ужасных обстоятельствах? Этого Кэт боялась даже больше, чем ареста за убийство Эдварда.

Она произвела подсчеты. Вероятно, Эдвард все-таки жив. Будь он убит, новость к этому времени добралась бы даже до двора «Трех петухов» и подвальной кухни, вокруг которой теперь вертелась жизнь Кэт. Олдерли — настолько высокопоставленное семейство, что подобное известие распространилось бы по городу даже быстрее Пожара.

Убийство не скрыть даже за высокими толстыми стенами Барнабас-плейс, но утаить преступления помельче вполне возможно. К примеру, нападение и избиение. Или изнасилование.

В начале четвертой недели в услужении у госпожи Ноксон у Кэт заболело внизу живота и пошла кровь. Некоторые мужчины полагают, будто ежемесячные выделения женщин полны вредных соков: якобы от них сахар чернеет, вино киснет, а маринованное мясо становится горьким. «Мужчины такие глупцы, что поверят в любую чепуху», — подумала Кэт. Госпожа Ноксон дала ей не только тряпицы, чтобы они впитывали кровь, но и настойку валерианы и ириса для облегчения боли.

Но и неприятные ощущения, и неудобства только радовали Кэт. Забеременей она, пришлось бы искать способ избавиться от ребенка.

Постепенно Кэт поняла, что столкнулась с новой проблемой в лице слуги Джона. Это был высокий широкоплечий парень, в душе больше деревенский, чем городской, с рыжими волосами, ярко-голубыми глазами и плоским лицом, цвет и форма которого ассоциировались у Кэт с сырой бараньей ногой. Кухарка Марджери считала, что юноши красивей его не сыскать не только в Лондоне, но и на всем белом свете. Джон наслаждался ее обожанием и даже под настроение отвечал на него скромными знаками внимания.

Но потом во дворе «Трех петухов» появилась Кэт, и, несмотря на все ее старания казаться скучной, ничем не примечательной дурнушкой, Джон не мог оторвать от новой служанки глаз. Даром красноречия Джон не владел, однако выражал свои чувства другими способами. Он краснел, когда Кэт входила в комнату. Словно ниоткуда возникал рядом с ней, когда она выносила помои, и огромными ручищами брал у нее кухонные горшки. Однажды, когда мальчишка завел привычку дерзить Кэт, Джон дал ему по уху с такой силой, что сбил паренька с ног.

Последствием этой нежеланной безответной влюбленности стало то, что Марджери люто возненавидела Кэт.

Глава 12

Наконец, спустя полтора месяца после Пожара, хлынул дождь.

Кэт стояла у чердачного окна и, щурясь, глядела на уцелевшие крыши и неровные очертания руин, оставшихся от башни собора Святого Павла.

После Пожара случались и кратковременные дожди, и пасмурные дни, когда небо было затянуто тяжелыми серыми тучами, но летний зной смешался с жаром от огня и задержался намного дольше положенного. Но этот дождь был другим. Он падал с неба плотными серебристыми струями, будто воду лили через дуршлаг.

К тому же значительно похолодало. Эта перемена радовала меньше. Кэт сошла на первый этаж по крутым ступенькам лестницы — эта конструкция была немногим основательнее стремянки, — а оттуда спустилась в подвал. В кухне стоял запах хлеба. Значит, в ее отсутствие приходил мальчишка из пекарни.

— Почему ты так долго не шла? — набросилась на нее госпожа Ноксон. — Опять замечталась? Нет, так не годится. В моем доме нерадивых слуг не потерплю. Мне пришлось самой открывать мальчишке дверь.

Кэт сделала книксен и извинилась. За последнее время она научилась вести себя кротко, а также откликаться на новое имя и прибегать по первому зову, будто собака. Собака по кличке Джейн. Оба урока дались ей нелегко.

— Сходи к бочке за пивом.

Кэт направилась к выходу, а госпожа Ноксон между тем накрывала поднос, который служанка должна была отнести наверх. В выражениях госпожа Ноксон не стеснялась, и «Джейн» не раз имела возможность в этом убедиться. Поначалу Кэт ужасно злилась: как смеет эта женщина разговаривать с ней в подобном тоне, особенно когда рядом никого нет? Но позже Кэт смирилась с неизбежным.

Ее положение изменилось, а значит, она сама тоже должна меняться. Со временем Кэт научилась различать настроения хозяйки: когда госпожа Ноксон злится не на шутку, когда ее раздражение никак не связано с Кэт и когда она ругает служанку без причины для ее же блага — так же, как няня Кэт регулярно давала ей слабительное.

Налив в кувшины пиво из бочки в судомойне, Кэт отнесла их на кухню.

— Бери поднос. Господин Хэксби уже встал. Сегодня цирюльник придет его брить, и он хочет успеть позавтракать.

Кэт постучала в дверь господина Хэксби, и он пригласил ее войти. Постоялец был одет по-домашнему: халат, косынка на бритой голове. Сидя за столом у окна, он уже приступил к работе.

— Поставьте на сундук, — не поднимая глаз, велел он служанке. — И налейте мне пива.

Кэт подчинилась и подала ему кружку. Хэксби взял ее, даже не взглянув на девушку. Она попыталась рассмотреть, над чем он работает. Перед ним лежал маленький листок бумаги. Кэт заметила чернила, но ни линейкой, ни циркулем чертежник не пользовался.

«Наверное, его осенило», — подумала Кэт. Бывает, что идеи приходят ночью и их нужно поскорее перенести на бумагу, пока они не рассеялись при дневном свете.

На листе было изображено нечто крестообразное. Наверняка церковь. А вот и восьмиугольник, где встречаются четыре крыла здания. Видимо, здесь должен быть огромный купол, как у собора Святого Петра в Риме. Расходящиеся от трансептов плавные внешние контуры были устремлены к нефу и клиросу, смягчая прямые углы, под которыми трансепты соединялись с продольной осью строения.

Неужели перед ней собор Святого Павла? Новый собор Святого Павла?

Господин Хэксби отпил глоток пива. Пролив несколько капель на стол, он вытер их платком. Чертежник поднял голову, однако он смотрел будто сквозь Кэт, толком ее не разглядев.

— Вы что-то хотели, Джейн?

— Ничего, сэр.

— В таком случае можете идти.

Во вторник, на следующий день после ливня, Кэт мыла и натирала воском полы и деревянные панели в гостиной. Девушка еще не управилась и с половиной работы, когда в комнату вошла госпожа Ноксон.

— Ты должна сходить в собор Святого Павла, — распорядилась она. — По поручению господина Хэксби. Дело срочное.

Кэт уставилась на хозяйку во все глаза. С момента своего прихода сюда она ни разу не ходила дальше Стрэнда.

— Больше отправить некого, — пояснила госпожа Ноксон и провела пальцем по резному узору на деревянной двери, машинально проверяя, нет ли пыли. — Дорогу знаешь?

Кэт кивнула. Она выросла на Боу-лейн, к востоку от собора Святого Павла, и ее детство прошло на улицах между Чаринг-Кросс и Тауэром.

— Я бы послала Джона, но он сейчас в Вестминстере. Марджери за порог пускать нельзя — сразу заблудится. Остаешься только ты.

Не было нужды добавлять, что мальчишке для такого поручения не хватит ума, а сама госпожа Ноксон никуда не пойдет, поскольку это было бы ниже ее достоинства.

— Да и вообще, тебе не мешает как следует пройтись. Подышишь свежим воздухом, а то бледная как смерть.

— Что я должна сделать?

— Господину Хэксби нужна папка. Небольшая, зеленая, лежит на столе у него в комнате.

— Я знаю.

Кэт помнила каждую вещь в комнате господина Хэксби.

— Найдешь его во дворе Дома конвокаций[6]. Знаешь, где это?

— Да, госпожа.

— Покажешь эту бумагу стражникам у ворот, и тебя пропустят. Главное, отдай папку лично ему в руки — на этом он особенно настаивает — и постарайся ее не испачкать. А теперь иди. Смотри, чтобы папка не намокла. Спрячь ее под плащом.

По-прежнему шел дождь, хотя он несколько поутих. Завернувшись в серый плащ, украденный у мужчины возле собора Святого Павла, Кэт шла через развалины Лондона. За Темпл-Бар и первыми несколькими домами Флит-стрит не осталось ничего, кроме руин.

Даже сейчас, полтора месяца спустя, от Темпла до Тауэра Лондон напоминал пустыню. Сити полностью просматривался от одного конца до другого. Все, что осталось от величайшего города в стране, — выгоревшие церкви и обугленные шпили, части каменных стен и леса из кренящихся печных труб, а еще горы пепла и всевозможных обломков. Местами жар был так силен, что камни превратились в известь и приобрели неестественно белый цвет.

Перемена погоды отразилась на всем вокруг, и по большей части в нелучшую сторону. Дождь превратил светлый пепел в темно-серую кашицу, липшую к туфлям и сабо и оставлявшую пятна на одежде. Все сходились во мнении, что зима предстоит тяжелая.

Кэт перешла через Флит-Дич, полную обгоревших обломков. Струйки дыма поднимались над лабиринтом из развалин по обе стороны от Ладгейт-хилла, ведь мусор до сих пор тлел и огонь еще теплился в глубоких, почти лишенных воздуха подвалах.

Та самая приступка для всадников в Ладгейте стояла на своем месте. Хотя языки пламени оставили на ней свой след, она была одним из немногих предметов, узнаваемых после Пожара. Кэт должна была бы стыдиться: вместо благодарности за помощь она укусила тощего молодого человека за руку и украла у него плащ, но чувство вины стало для девушки роскошью, которую она больше не могла себе позволить.

Вскоре Кэт пришла туда, где стояла в тот вечер, когда горел собор Святого Павла. Был ли ее отец внутри? Пополнил ли Томас Ловетт число безымянных жертв? Кэт хотела знать правду, какой бы она ни была. Неизвестность мучила ее. Даже после того, как произошла Реставрация и отец бежал за границу, Кэт знала, что он живет где-то за Ла-Маншем. Время от времени от него приходили письма, отправляемые через неизвестного друга, затем их передавали Джему, а старый слуга приносил их Кэт.

Девушка остановилась, чтобы посмотреть на разрушенный портик. По парадоксальному совпадению этот портик был гордостью ее отца. По профессии он был каменщиком. До войны отец участвовал в строительстве собора под руководством господина Иниго Джонса. Да, господин Ловетт ненавидел англиканскую церковь и все, что имело к ней отношение, включая собор Святого Павла. Но Кэт видела, как он гладил одну из каменных колонн, будто хозяин любимую собаку. С большой неохотой, почти против воли, он говорил о новаторстве и элегантности проекта, по которому создан портик.

Рядом с Кэт прошел носильщик и коснулся рукой ее бедра. Девушка поспешно отпрянула. В прежние времена, не будучи служанкой, она никогда не выходила на улицу без сопровождения. Теперь же она превратилась в мишень для проходивших мимо мужчин всех возрастов — они могли дотронуться до нее, прижаться к ней, попытаться поцеловать, обратиться к ней с непристойным предложением. Кэт удивлялась, насколько мужчины неразборчивы в своих похотливых желаниях.

Во дворе Дома конвокаций толпа глазела на прислоненные к стене тела. Из-за Пожара покой многих, кто был погребен в соборе, оказался потревожен: от жара гробницы распахнулись, а плиты растрескались. От некоторых тел остались одни скелеты. Кости других были покрыты засохшей плотью на разных этапах разложения, на нескольких сохранились обрывки одежды и погребальных саванов. До останков уже успели добраться охотники за сувенирами: тут и там отсутствовали пальцы рук и ног, кисти и ступни, а один скелет лишился черепа.

Госпожа Ноксон рассказывала, что почетное место досталось епископу Брейбруку, не появлявшемуся на людях с 1404 года. Его забальзамированное тело провалилось в церковь Святой Веры в крипте под клиросом. А вот и он собственной персоной, стоит у обугленной стены, ожидая второго пришествия. Епископ прекрасно сохранился: на месте почти все зубы, рыжая борода и волосы, вот только кожа смотрится как выделанная.

В углу между клуатром[7], где стояло разрушенное здание капитула, и южной стеной нефа была установлена ограда. Ворота охранял сторож с крупной собакой. Взяв у Кэт бумагу, он внимательно ее разглядывал, шевеля губами. Девушка уже изучила этот документ: это был обычный пропуск, подписанный господином Фревином, секретарем капитула. Судя по затертой, засаленной бумаге, до этого его неоднократно использовали.

Но сторож не позволил ей войти даже с пропуском. Спросив, по какому она делу, мужчина велел Кэт подождать. Он послал мальчишку за господином Хэксби. Собака, прикованная цепью к одному из воротных столбов, рванулась к Кэт, и девушка отпрянула, чем явно развеселила хозяина пса.

С внезапной грустью она вспомнила о мастифах, оставшихся в Барнабас-плейс. Теперь, когда Джем умер, она не скучала ни по ком из двуногих обитателей этого дома, за исключением разве что тети Оливии, но Кэт не хватало собак, даривших ей свою защиту и безусловную любовь.

Гром, Лев, Жадина и Голозадый. Особенно Голозадый.

Вернулся мальчик. С ним пришел господин Хэксби, высокий, неряшливо одетый и седой — парика он не носил. В его теле все было узким, от длинных ступней до головы, напоминавшей кривой костяной цилиндр, сидевший на узких плечах. Кэт сделала книксен. Хэксби протянул руку за папкой.

— Идите за мной, — приказал он. — Возможно, мне понадобятся другие чертежи, и вы мне их принесете. Когда придет доктор Рен, мне нужно будет с ним поговорить.

Сторож взялся за цепь и оттащил собаку, чтобы Кэт могла войти в ворота. Вслед за господином Хэксби она шла через двор, тянувшийся от внешней стены клуатра до западной части собора.

Сбоку во дворе был установлен навес. Под ним работники разбирали всевозможные предметы, сваленные в кучу возле задней стены. Кэт заметила окованный железом сундук с изогнутой крышкой. К сундуку прислонили мраморный бюст джентльмена в парике, судя по виду, изваянный совсем недавно. Еще Кэт заметила почерневшую памятную табличку из желтой меди с именем почившего священнослужителя и резной трон из раскрашенного дерева, увенчанный епископской митрой.

— Следуйте за мной, — не оборачиваясь, велел господин Хэксби. — Доктора Рена сейчас нет, но он передал, что будет здесь с минуты на минуту и этот чертеж для него особенно важен.

Каменные блоки стояли под открытым небом, некоторые из них были украшены резьбой. Тут Кэт пришла в голову мысль: если собор Святого Павла так и не восстановят, развалины можно будет использовать как гигантскую каменоломню.

Господин Хэксби провел ее в павильон около пятидесяти футов в длину, пристроенный к внешней стене клуатра. Два секретаря стояли у длинного высокого стола и что-то записывали в лежавшие перед ними книги. За ними располагалась полка, на которой были в беспорядке свалены всевозможные ящички и книги. С другой стороны стоял письменный стол, к которому при помощи металлических зажимов прикрепили наклонную доску. Именно к этому столу и направился Хэксби.

— Ничего не трогайте, — предупредил чертежник, оглядываясь через плечо. — Встаньте вон там и обсушитесь возле жаровни.

На доске лежали два плана, их углы были прижаты обгоревшими камнями. Рядом Кэт заметила перья и чернила, а также чертежные инструменты: циркули и линейки, угольники и циркули-разделители, карандаши и перья.

Господин Хэксби положил папку на стол и принялся изучать содержимое. Затем он вернулся к своей чертежной доске. Кэт наблюдала за Хэксби, пытаясь рассмотреть, над чем он работает. «Это определенно не собор Святого Павла», — подумала она. Нет, перед ней нечто намного большее. Кэт разглядела линии, пересекавшиеся друг с другом и образующие что-то наподобие сложной решетки. Что это? Улицы? Город? Неужели весь Лондон?

Чей это чертеж — Хэксби или доктора Рена? А может, они трудились над ним вместе? Кэт слышала, как господин Хэксби говорил, что у Рена очень много работы и у него нет времени вникать в каждую мелочь, кроме того, он слишком часто пропадает в Оксфорде, в Уайтхолле или на встречах с потенциальными заказчиками. Господин Хэксби — его чертежник, практически напарник, хотя все планы подписаны именем доктора Рена.

Рука с пером дрогнула. Хэксби придержал ее другой рукой. Замерев, он сделал глубокий вдох и продолжил работу.

У жаровни Кэт все больше и больше изнывала от жары. Она расстегнула плащ.

В этот момент рука господина Хэксби непроизвольно дернулась и задела чернильницу. Та опрокинулась, и чернила потекли к папке. Хэксби выругался. Чернильница скатилась со стола и упала на пол, оставив за собой след из клякс.

Кэт рванулась к столу. Плащ соскользнул с ее плеч. Она подхватила папку и лежавшие рядом бумаги.

Господин Хэксби посмотрел на нее. Его губы шевельнулись, однако чертежник не произнес ни слова. Кэт положила папку на табурет и наклонилась за чернильницей. На столе лежала тряпка, и Кэт воспользовалась ею, чтобы стереть хотя бы часть чернильных пятен.

Все это время Хэксби не сводил с нее глаз.

— Сэр, — произнесла она тихо, чтобы секретари не услышали, — что с вами? Вы больны? Может быть, мне…

— Замолчите.

Губы Хэксби скривились.

Кэт глядела на планы — они все были похожи.

— Сэр, это ведь Лондон, верно? Точнее, его часть. Но… это другой Лондон.

Чертежник удивленно вскинул брови:

— Как вы догадались?

Кэт указала на скопление геометрических фигур в нижнем правом углу, обозначавшее фортификационные сооружения на северном берегу реки.

— Это Тауэр, сэр, здесь есть подпись. А вот Темза, и Лондонский мост, и…

— Вы умеете читать?

— Да, сэр, а еще я неплохо пишу.

Кэт встречала служанок, обученных и тому и другому, поэтому не видела причин скрывать свои знания. По-прежнему держа в руке чернильницу, она подошла ближе:

— Но на плане все выглядит не так, как сейчас, сэр. Тауэр другой формы. А это место на западе, где встречаются восемь дорог, — что там такое?

— На чертеже не нынешний город. Это возможный план будущего Лондона.

— Вы про Лондон доктора Рена?

— И про мой Лондон, — нахмурившись, заметил господин Хэксби. — По правде говоря, он такой же мой, как и его. Это наше видение того, каким может стать город.

Правая рука Хэксби, лежавшая на столе, опять задрожала. Чертежник накрыл ее левой рукой, прижимая кисть к столешнице. Взглянув на Кэт, он заметил в ее взгляде любопытство.

— Иногда со мной такое бывает, — сердито бросил он. — И в эти моменты я не могу работать.

— Не можете работать, сэр?

Он обвел широким жестом чертежную доску, планы, инструменты.

Некоторое время Кэт смотрела ему в глаза, потом опустила взгляд на два плана. На них была изображена одна и та же юго-восточная часть Сити. Кэт заметила написанные карандашом замеры и пояснения. Наверное, это черновик, и господину Хэксби нужно выполнить чертеж на чистовую. Кэт ужасно хотелось изучить план как следует, чтобы будущие строения приняли перед ее мысленным взором четкие очертания.

Тут со двора донеслись голоса, потом мужской смех. Дверь павильона распахнулась, врезавшись в стену. Вошли двое мужчин.

Одним из них оказался улыбающийся и чуть раскрасневшийся доктор Рен.

А вторым — дядя Олдерли.

Его появление не укладывалось в голове у потрясенной Кэт. Дяде Олдерли нет места в ее новом мире, в котором она — служанка и к тому же беглянка.

Господин Хэксби фыркнул:

— Вам лучше подождать, хотя сомневаюсь, что сегодня придется много работать. Во всяком случае, мне.

— Вы непременно должны взглянуть на одну весьма любопытную книгу, сэр, — обратился доктор Рен к господину Олдерли.

Он был моложе и ниже ростом, чем господин Хэксби. Доктор Рен был хорошо одет и к тому же отличался импозантной наружностью — одним словом, настоящий джентльмен.

— Мы нашли ее в гробнице в проходе Святого Павла. Говорят, этот том — ровесник самого собора.

Опустив голову, Кэт поставила чернильницу на стол. Джентльмены направились к полке за столом, за которым в дальней части павильона трудились секретари. Кэт не осмеливалась взглянуть в их сторону. Вся дрожа, она отвернулась, взяла тряпку, которой господин Хэксби промакивал наконечники перьев, и стала стирать с пальцев чернильные пятна.

— Вот эта книга, сэр, — сказал доктор Рен дяде Олдерли. — Пожалуйста, взгляните на начальную прописную букву и любопытный рисунок, в который она вписана.

Кэт рискнула бросить на них быстрый взгляд искоса. Доктор Рен открыл массивный обугленный том в кожаном переплете с металлическими деталями. Дядя Олдерли рассматривал книгу. Он стоял к племяннице спиной.

Тут Кэт в голову пришла страшная мысль. Что, если кузен Эдвард тоже с ними? С минуты на минуту он войдет сюда со двора.

— Господин Хэксби, — обратился к чертежнику Рен, — будьте добры, покажите господину Олдерли, что мы обнаружили. Писанину монахов вы разбираете лучше меня.

Пока мужчины стояли отвернувшись, Кэт скользнула вдоль стены и через открытую дверь юркнула во двор. Девушка побежала к воротам. Собаку больше занимали непристойные выкрики зевак возле останков, прислоненных к стене клуатра, поэтому она спокойно дала Кэт пройти. Затерявшись в толпе, девушка поспешила на запад через пепелище и руины Сити.

Пока она была в павильоне, дождь полил сильнее. Капли стекали у нее по щекам, будто слезы, плечи и подол платья быстро намокли. Кэт забыла взять серый плащ.

Глава 13

— Иди наверх, Джейн, — распорядилась госпожа Ноксон, мотнув головой в сторону лестницы.

Было погожее утро, и в огороженный дворик дома проникало солнце. Кэт развешивала на веревке белье, а точнее, мелкие предметы, требующие деликатного обращения, — платки, манжеты и все в таком духе. Госпожа Ноксон предпочитала, чтобы их стирали и гладили под ее личным контролем.

— После того как все развешу, госпожа?

— Оставь белье. Тебя желает видеть господин Хэксби. Или у твоих мозгов сегодня выходной?

Кэт поправила манжеты и поднялась наверх. Девушка сразу насторожилась: она не разговаривала с господином Хэксби с тех пор, как два дня назад сбежала со двора Дома конвокаций. Кэт постучала в дверь его комнаты, и Хэксби велел ей войти.

Он стоял у окна, против света, отчего напоминал высокую сгорбленную тень. Рядом с ним Кэт увидела доктора Рена. Глядя в пространство между двумя мужчинами, девушка сделала книксен. Оба на нее даже не взглянули.

— Новые замеры нужны мне ко второй половине дня, — объявил доктор Рен. — Уж это-то я должен сделать как следует. И я уверен, что король будет доволен.

— Вы обсудите с ним остальное, сэр? — спросил господин Хэксби. — Я про город.

— Попробую. Но вряд ли я чего-то добьюсь. Когда мы встречались с джентльменами из Тайного совета и Совета палаты общин, все сразу стало ясно. — Лицо Рена было бледным и усталым. Он говорил сухо и медленно, как будто слова причиняли ему боль и доктор с трудом их произносил. — Как бы король ни мечтал о новом Лондоне, денег у него нет, и у Сити тоже, а что касается Сити, то желание у него, по-моему, тоже отсутствует. Единственное, что всех интересует, — нажива. Хотя чему тут удивляться? На днях Олдерли отделался от меня красивыми словами. Пока он получает проценты со своих займов, на остальное ему плевать. Все они одинаковы. Интересуются только собственными прибылями и не видят ничего дальше конца следующего квартала.

— А как насчет Таможни, сэр? — хмурясь, спросил господин Хэксби. — С этой стороны затруднений не предвидится?

— Надеюсь, что нет, — если правильно себя поведем. Это ведь как-никак символ королевской власти в сердце Сити, и король понимает его важность. Но составление плана откладывать нельзя, иначе он может и передумать. Я должен доставить исправленные чертежи в Уайтхолл после обеда, поэтому очень вас прошу, как можно быстрее произведите расчеты и перенесите их на чистовой вариант. Вы ведь сможете работать здесь? Служанка принесет вам все, что понадобится. Во второй половине дня я зайду за чертежами по дороге в Уайтхолл.

Хэксби поклонился.

— Когда будете отправлять девушку в лавку, пожалуйста, заодно велите ей купить еще песка. Моя песочница совсем иссякла, и письмо, которое я писал вчера вечером, из-за чернильных разводов выглядит просто неприлично. Чьими услугами вы пользуетесь?

— Финчинга, его лавка возле Темпл-Бар.

Рен взял трость.

— Еще возьмите графит для карандашей. — Доктор в первый раз взглянул на Кэт. — Будете идти обратно — проследите, чтобы бумага не испачкалась и не намокла. Главное, не мните ее и смотрите, чтобы на ней не осталось никаких следов.

Не поднимая глаз, Кэт сделала книксен.

— Вы уверены, что ей можно доверить такое дело? — спросил Рен. — На вид она совсем ребенок.

— Джейн старше, чем кажется, сэр. Она очень смышленая, надежная, а еще весьма проворная.

— Что ж, вам виднее.

Хэксби и Кэт молча слушали, как доктор Рен спускается, постукивая тростью по ступеням. Снизу донеслись голоса, его и госпожи Ноксон, а потом хлопнула входная дверь.

— Почему вы в тот раз убежали? — спросил Хэксби.

— Прошу прощения, сэр. — Отговорка пришла ей в голову быстро. — Меня ждали здесь. Госпожа Ноксон велела мне не задерживаться в соборе Святого Павла.

— Не будь я таким безголовым, сегодня непременно вернул бы вам плащ. Вы тогда забыли его во дворе Дома конвокаций. А теперь к делу — мне понадобится бумага для тонкой работы, два квира[8]. Возьмите с собой вот этот испорченный листок и покажите торговцу. И формат, и качество должны быть точно такими же.

Кэт взяла листок. Ее пальцы дрожали так, что бумага заколыхалась в воздухе.

Этот день оказался счастливее, чем все унылые годы, прошедшие с тех пор, как Кэт покинула тетушкин дом в Чампни и переехала к Олдерли.

Когда Кэт вернулась из писчей лавки, Хэксби стоял, склонившись над длинным столом, повернутым под прямым углом к одному из высоких окон. Он трудился над какими-то цифрами. Левая рука чертежника придерживала правую. Кэт не решилась спросить, что с ним. Возможно, он слишком увлекается спиртным, хотя девушка не замечала в его комнате бутылок. Но один из секретарей дяди Олдерли страдал этим пороком и, если верить Эдварду, умер в бреду на заднем дворе пивной.

Хэксби поднял взгляд на Кэт и велел ей показать покупки.

— Хорошо, — произнес он. — Вы умеете делать чернила?

— Да, сэр.

— Тогда этим и займетесь. Нужно целиком заполнить эту склянку.

Он указал на второй стол в углу комнаты. Рядом с пустой склянкой лежали чернильные орешки, купорос и гуммиарабик.

— Возьмите вон тот горшок с дождевой водой. Она чище и лучше течет.

Довольная Кэт с головой погрузилась в работу, то и дело бегая из гостиной господина Хэксби на кухню и обратно, собирая все, что необходимо для работы. Она заметила, что на столе у окна уже стоят чернила. Что, если господин Хэксби ее проверяет?

Он продолжил свои расчеты. Через полчаса Хэксби подошел к Кэт, чтобы посмотреть, как успехи. Изготовление чернил — дело не быстрое.

— Отвлекитесь пока. Хочу вас испытать. Посмотрим, как вы справитесь. В тот раз вы сказали мне, что умеете читать и писать.

— Да, сэр.

Он взял с полки книгу, открыл ее на титульном листе и положил на стол. Хэксби указал на заглавие:

— Что здесь написано?

Кэт склонилась над страницей:

— «I quattro libri dell’architettura di Andrea Palladio». — Она спотыкалась на незнакомых словах, но упорно продолжала разбирать их слог за слогом. — «Ne’ quali, dopo un breve trattato de’cinque ordini, & di quelli avertimenti, che…»[9]

— Достаточно.

— Извините, сэр, я не знаю итальянского, и…

— Но вы поняли, что текст на итальянском, а этого я не ожидал. Проведем еще один эксперимент.

Хэксби взял лист испорченной бумаги, который она брала с собой в лавку в качестве образца, и велел Кэт при помощи грифеля и линейки чертить линии разной длины, стараясь, чтобы они были как можно тоньше и светлее.

Кэт села за стол у окна, положив бумагу на доску, которой пользовался господин Хэксби. Во время работы она обратила внимание на то, как он ходит по комнате, рассматривая изготавливаемые ею чернила, заглядывая в свою записную книжку и дергая себя за длинные пальцы так, будто они причиняли ему беспокойство.

Видимо, господин Хэксби следил за ней, потому что стоило Кэт закончить, как он тут же склонился над листом.

— Хорошо. Теперь возьмите это перо… нет, другое, с наконечником потоньше. Его нужно очинить. Когда закончите, поверх карандашных линий начертите чернильные.

Это дело заняло гораздо больше времени. Подобная работа ошибок не прощает. Наконец Кэт выполнила задание, но осталась не совсем довольна результатами.

— Вот здесь, с краю, небольшая клякса, — заметил господин Хэксби. — И хотелось бы, чтобы линия внизу была поровнее. Но в остальном вы неплохо справились. А теперь тем же пером напишите рядом несколько слов: «Кристофер Рен delineavit»[10]. Маленькими, аккуратными, изящными буквами.

Кэт устремила на Хэксби испытующий взгляд:

— Я не понимаю, сэр, что это значит, сэр.

— А вам и не нужно. Выполняйте.

Кэт стала медленно выводить слова на бумаге.

— Хорошо. Почерк прямо как у секретаря. Где вы научились так писать?

— В детстве я служила у пожилой леди, которая жила в деревне. — Кэт придумала объяснение еще во время работы, поэтому сейчас даже не запнулась. — Моя госпожа обучила меня письму, и я ей помогала, особенно когда она стала слаба глазами. В молодости госпожа ездила в Италию, она интересовалась архитектурой. — Кэт указала на чертежи на столе. — А потом она умерла, и я перебралась в Лондон.

В некотором смысле сочиненная ею история была почти правдивой, насколько ложь вообще может быть правдивой: пожилой леди была тетушка Эйр. Перед смертью она отдала Кэт ящичек с чертежными инструментами, изготовленными в Италии. А сам ящичек был инкрустирован слоновой костью.

— Госпожа хорошо вас обучила, и сегодня вы мне поможете еще с одним делом. — Пальцы Хэксби затрепетали. — Вот с этим.

Господин Хэксби трудился над планом здания Таможни на Темзе. Старому было больше сотни лет, и оно полностью выгорело при Пожаре. Чертежи были почти готовы, но накануне доктор Рен предложил важные усовершенствования, касавшиеся южного фасада, выходившего на реку. Потребовалась точная копия этой части плана, к тому же необходимо было заново рассчитать размеры, от которых зависела вся структура строения.

Нужно спешить, объяснил ей Хэксби, ведь скоро короля завалят проектами новых зданий, и тот, кто успеет первым, окажется в самом выгодном положении, особенно если этого человека знают и любят при дворе, как доктора Рена. Король практически пообещал, что одобрит их проект. С другой стороны, господин Хэксби на собственном опыте убедился, что на обещания королей не всегда следует полагаться.

Когда доктор Рен пришел после обеда, чертеж был готов. Пока доктор осматривал план, Хэксби стоял рядом с ним. Кэт между тем ждала в стороне, когда ей велят уходить.

— Это не ваша рука, господин Хэксби.

— Чертеж делала горничная.

— Что? — Рен во все глаза уставился на Кэт. — Она? Вот эта девушка?

— У Джейн красивый почерк. Уж во всяком случае, лучше моего, ведь сегодня меня опять настиг приступ дрожи.

Казалось, доктор впервые разглядел Кэт как следует. Пожалуй, он был достаточно интересным мужчиной, особенно хороши были его глаза. Рен снова повернулся к Хэксби:

— Она неплохо поработала. Даже очень хорошо. Нужно заплатить девушке шесть пенсов за труды.

Слова доктора Рена заставили Кэт погрузиться в глубокий омут памяти. На секунду с его темного дна всплыли похожие слова, а потом блеснул другой шестипенсовик. И тут из глубин, над которыми не властна смерть, явилась сама тетушка Эйр: Кэт увидела ее в саффолкском имении, Колдридже.

— Ты хорошо поработала, дитя мое, — произнесла тетушка Эйр, пристально вглядываясь в рисунок: зрение у нее уже начало портиться. — Очень красиво нарисовано, а твоя арка похожа на арку, которую император Домициан приказал возвести в Риме в честь своего брата Тита. Вот тебе серебряный шестипенсовик. Смотри не потеряй.

Выйдя из комнаты господина Хэксби и спустившись на кухню, Кэт застала в судомойне Марджери, мывшую посуду после обеда. Вторая служанка взглянула на нее с плохо скрываемой неприязнью.

— Хозяйка у себя, — бросила Марджери, кивком указывая в нужную сторону. — Она хочет тебя видеть.

Судя по красным глазам, госпожа Ноксон плакала. Но к тому времени, как Кэт явилась на ее зов, слезы высохли и на смену горю пришла злость.

— Мне пришло письмо, — объявила хозяйка. — Из Барнабас-плейс, от человека по фамилии Манди. Пишет, что служит у Олдерли мажордомом. Тон напыщенный, — похоже, этот Манди из тех важных особ, которые расхаживают, будто аршин проглотили, вот только от аршина пользы будет побольше, чем от них всех, вместе взятых.

Кэт утратила дар речи. Радости как не бывало. От страха у нее перехватило дыхание. От Олдерли никак не скрыться: сначала встреча в соборе Святого Павла, а теперь еще и это.

Голос госпожи Ноксон долетал будто издалека:

— Письмо отправили по моему старому адресу в Оксфорде, а оттуда его переслали сюда. Речь о сундуке дяди Джема. Хотят, чтобы я его забрала.

— Выходит, они не знают, что я здесь? — шепотом спросила Кэт.

— А ты думала, тебя выследили? Вот дурочка! Этот Манди пишет, что я должна забрать сундук, иначе он пойдет на растопку. Уверена, ни одной ценной вещи там нет. Ради такого дела придется Джону взять тачку. Пока он ходит за сундуком, полдня потеряет, не меньше. Ужасно досадно!

Кэт так сильно била дрожь, что девушка оперлась о кухонный стол.

— Теперь Олдерли узнают, что вы живете в Лондоне?

Госпожа Ноксон покачала головой:

— Если Джон скажет, что отправит сундук в Оксфорд, не узнают.

— Только бы все обошлось!

Госпожа Ноксон сильно покраснела:

— Ты забываешься, Джейн. С какой стати должны возникнуть затруднения? Да и вообще, это не твоя забота. Он ведь как-никак мой дядя. Объясни лучше, чем ты целый день занималась наверху.

— Я помогала господину Хэксби.

— Это не ответ, ясно тебе? Что именно ты там делала?

— Он послал меня в лавку…

— Про лавку я знаю!

— Я приготовила для него чернила, госпожа, и помогла с чертежами.

Госпожа Ноксон фыркнула:

— Если господин Хэксби желает, чтобы ты на него работала, он должен платить за твое время. И учти, Джейн, разврата под своей крышей я не потерплю. А теперь иди и помоги Марджери. Ты и так весь день бездельничала, чего доброго, совсем работать разучишься.

Глава 14

Второе тело нашли через полтора месяца после первого, ранним утром 18 октября.

Я узнал об этом, когда Уильямсон пришел в свой кабинет в Скотленд-Ярде и вызвал туда меня. Начальник велел мне закрыть за собой дверь. По его голосу я понял, что он в дурном расположении духа.

— Труп во Флит-Дич, — без предисловий объявил Уильямсон. — Возьмите баржу, заберите его и доставьте сюда. Офицер, обнаруживший тело, лейтенант Тёрло, поплывет с вами. По дороге он посвятит вас во все необходимые подробности. Возьмите перо, я продиктую вам текст ордера.

— Произошло убийство, сэр?

Уильямсон проигнорировал мой вопрос. Или накануне вечером он слишком налегал на вино, или, что более вероятно, с утра кто-то устроил ему выволочку.

— Когда привезете тело, велите, чтобы его отнесли туда же, куда и первое. Я про труп слуги Олдерли.

— А как же текст, который я переписываю для «Газетт»? Может быть, мне…

— Будьте добры, делайте что вам говорят. Или ищите себе другого начальника. Выбор за вами.

Полчаса спустя я вышел из кабинета Уильямсона и стал спускаться по лестнице. В кармане у меня лежал ордер с подписью и печатью. На лестничной площадке я встретил джентльмена, поднимавшегося наверх. Я посторонился, чтобы пропустить его.

Вновь прибывший тяжело дышал, его лицо покраснело от натуги. На меня он взглянул с раздражением, будто я не должен был попадаться у него на пути. Я узнал этого человека. Джентльмен с бородавкой на подбородке.

В первый раз я увидел его выходящим из кабинета Уильямсона в день, когда погиб в огне собор Святого Павла. А во второй — на следующий день, сразу после того, как тело Лейна доставили в Уайтхолл.

И вот он объявился снова. А мы обнаружили второе тело.

Тёрло был маленьким, коренастым человечком со шрамом от сабли на щеке. Он служил в гвардейском пехотном полку лорд-генерала, а этот полк отличался от других, поскольку он был создан как часть армии Английской республики — Армии нового образца.

Мы сели на одну из дворцовых барж и поплыли вниз по течению к Флит. Это был самый быстрый способ не только добраться до цели, но и доставить тело в Уайтхолл. Нас сопровождали два солдата с носилками.

Был прилив, и гребцы изо всех сил налегали на весла. Они трудились с угрюмым видом, ведь гребцы знали, куда и зачем мы направляемся: лодочники не любят перевозить мертвецов, некоторые видят в этом дурной знак. И если прибавить ко всему прочему неспокойную реку, то наше плавание трудно было назвать приятным.

— Как вы нашли тело? — спросил я у Тёрло, когда мы плыли вниз по течению.

— Разве вы не читали мой отчет?

— Нет, сэр. К тому же я хотел бы услышать подробности от вас.

Офицер пожал плечами:

— Мы наткнулись на него возле Брайдуэлла, неподалеку от пешеходного моста через Флит. Труп заметил один из моих людей — тело несло течение, и оно плавало среди мусора. Ни шляпы, ни обуви, однако этот мужчина был одет в камзол, бриджи, чулки и рубашку. Мы выловили труп. Этого человека не ограбили: у него в кошельке лежали почти два шиллинга, а на пальце кольцо. Одежда не особо шикарная, но за эти вещи можно выручить несколько шиллингов.

— При нем еще что-нибудь нашли? — спросил я.

— Карманную Библию. — Офицер взглянул на меня. — После наступления темноты по этому мосту почти никто не ходит. Освещение там совсем плохое. К тому же об этой дороге в Сити ходит дурная слава: слишком много воришек.

Наша баржа плыла вдоль Стрэнда, мимо особняков у реки. Вокруг нас кружили чайки, и со всех сторон раздавались их резкие печальные крики.

— Мог ли убитый забрести туда, не зная о репутации тех мест? — спросил я.

— Вряд ли — если только он не был приезжим.

— Раны на теле есть?

— Я ни одной не заметил.

— Наверное, он спьяну решил срезать путь до дому, поскользнулся, ударился головой и свалился во Флит.

— Может быть, он пришел к брайдуэлльским пташкам, — произнес Тёрло: он явно не хотел строить предположения, но мой вопрос был для него как короста, которую так и тянет ковырнуть. — Объяснение вполне правдоподобное. — В голосе Тёрло прозвучала нотка пуританского осуждения. — На вид он не из таких, но наверняка судить не берусь. Похоть — грех вездесущий. Уж дьявол об этом позаботился.

Перед моим мысленным взором тут же предстала Оливия Олдерли. Замужняя женщина, с которой я едва знаком, а из-за высокого статуса эта леди для меня так же недосягаема, как если бы она жила на Луне. Я велел себе не быть глупцом и со всей силы ущипнул себя за ляжку, чтобы отвлечься от неуместных размышлений.

— Вот только вряд ли он пришел туда один, сэр, — с усмешкой произнес Тёрло. — Большие пальцы его рук были связаны вместе.

Показалась Брайдуэлльская пристань. Здесь река Флит впадала в Темзу. Перед нами, чуть в стороне от пологого берега реки, слева от дорожки, спускавшейся к пристани, возвышались зубчатые стены Брайдуэлла.

Сейчас под крышей этого бывшего королевского дворца нашли приют бродяги, подкидыши и женщины легкого поведения, известные как брайдуэлльские пташки. Их интимные услуги стоили дешево. После Пожара на розовом кирпиче зданий остались серые и угольно-черные пятна, почти все крыши провалились. Некоторые из бывших обитателей по-прежнему ютились на развалинах Брайдуэлла, ведь больше им некуда было идти.

Мы высадились и зашагали по дорожке. Стражники с носилками следовали за нами на расстоянии. Прямо напротив северной части Брайдуэлла располагался мост через Флит. С другой стороны находились ворота в задней стене Сити. Сами они сгорели, но каменная арка уцелела, и через нее виднелся переулок на другой стороне. Два солдата, которых Тёрло оставил охранять тело, стояли, прислонившись к стене. При виде нас они тут же выпрямились. Один сунул в карман маленькую глиняную бутылочку.

Солдаты стояли на углу дома возле стены, окружавшей двор. За ними на земле, между домом и оградой, лежал длинный сверток из залатанной парусины. Десяток зевак глазели на эту сцену издалека, привлеченные сочетанием красных мундиров и мертвого тела.

— Разверните его, — приказал Тёрло. — И загородите нас от этих стервятников.

Солдаты сняли с трупа парусину и подняли ее, будто самодельный занавес. Тяжелая ткань покачивалась на ветру. Я уставился на тело во все глаза. Мужчина лежал на боку, лицом к нам, его руки были заломлены за спину. Маленького роста, тощий, с неожиданно мясистыми губами и большим ртом, из-за которого покойный походил на лягушку. Парика на нем не было, а его собственные волосы оказались седыми и тонкими. Подбородок зарос щетиной. На виске синяк.

Носком туфли я приподнял полу его серого камзола и увидел широкий пояс бриджей.

— Папист! — прокричал один из зевак. — Проклятый французский папист!

Тёрло подал знак, и стражники опустили носилки на землю рядом с телом. Они подняли убитого за плечи и колени. Из-за связанных рук трупа уложить его на носилки оказалось непросто. Первый стражник выпустил тело, и голова ударилась о мокрые булыжники мостовой.

Стражник, державший ноги, вскрикнул и отпрянул. Нижняя часть тела свалилась с дрог. Занавес из парусины упал. Труп разинул рот в глупой розовой ухмылке.

Тёрло выругался.

— Развяжите ему руки, — приказал он. — И уложите его на дроги.

— Он жив! — прокричал кто-то в маленькой толпе, которая росла с каждой минутой. — Вздерните мерзавца!

Стражник разрезал кожаный шнур, связывавший большие пальцы. Вместе с товарищем они взгромоздили тело на носилки, будто мешок моркови.

— Прикончите его! — подхватил другой прохожий. — Их всех поубивать надо!

Тёрло обернулся через плечо. Его люди уже повернулись в сторону толпы и встали тесной группой, загораживая угол, где лежало тело. Их руки легли на рукоятки массивных сабель.

Впервые я почувствовал, как по моему позвоночнику пробежала дрожь страха. Толпа выросла почти до двадцати человек, большинство собравшихся — молодые мужчины. Чем больше толпа, тем глупее она себя ведет.

Тёрло повернул голову и плюнул в их сторону.

Я посмотрел вниз, на тело. Когда его закинули на носилки, голова свесилась набок. Мне была видна лишь половина лица, и казалось, что убитый отвернулся от меня.

— Люди правы? — спросил я. — Он действительно папист?

— Если и так, то по нему не видно. Это проклятое отребье головой не думает. У них в черепушке ни единой мысли.

Редкие волосы на голове покойного теперь лежали так, что стало видно заднюю часть шеи. Я заметил на коже полоску крови:

— Секундочку, сэр.

Я присел на корточки рядом с носилками и дотронулся пальцами до основания черепа.

— Здесь лучше не задерживаться, — произнес Тёрло. — Пойдемте.

— Он вовсе не утонул. Глядите.

Сзади на шее, у основания черепа, я обнаружил рану. Мужчину убили ножом, и лезвие вошло в мозг снизу вверх. Если кровь и была, ее смыло водой.

— У вас зоркий глаз, сэр, — заметил Тёрло. — А теперь идемте, да поскорее.

Убийца явно знал свое дело, рассудил я, и он воспользовался тем же методом, что и человек, расправившийся с Лейном. И опять связанные большие пальцы. Я заметил кое-что еще — ряд из четырех булавок, воткнутых в воротник камзола так глубоко, что видны были только головки.

Тёрло глядел на толпу. Наконец терпение у него лопнуло.

— Оставайтесь здесь сколько хотите, сэр, на свой страх и риск. Вы двое, возьмитесь за дроги спереди, а остальные — сзади. Мы спускаемся на пристань.

Пока мы переходили через мост, шли к пристани и грузили носилки на баржу, никто не произнес ни слова. Зеваки держались в стороне. Как только мы пересекли мост, они по одному отстали.

Мы с Тёрло сели на корме под навесом.

— Прошу прощения, сэр, — проговорил он. — Но когда собирается толпа, наступает момент, после которого надо уходить, иначе дело кончится дракой.

— Вы правы, — согласился я. — Нет смысла с ними препираться. — Гребцы вывели баржу из гавани. — Жаль, что мы не знаем, кто он, — продолжил я. — Наверняка у него здесь есть знакомые.

— Очень даже знаем.

Солдаты с носилками разворачивались, и баржа чуть качнулась.

— Как так?

— Все написано у меня в отчете, — произнес Тёрло с таким видом, будто я виноват в том, что мне этот документ не показывали. — В Библии указано имя. Чернила расплылись, но буквы разобрать можно: Джеремайя Снейд.

Снейд. Фамилия показалась мне смутно знакомой, причем искать следовало где-то среди моих детских воспоминаний.

— О связанных пальцах вы тоже упомянули в отчете? — вдруг насторожившись, спросил я.

— Ну разумеется.

— Кому вы доложили о трупе?

— Своему капитану. А потом меня вызвал господин Уильямсон.

Глава 15

К тому времени как я вернулся в Челси, в нашу комнату на ферме Ральстонов, уже стемнело. Ночи постепенно удлинялись, и неудобства жизни вдали от Лондона становились все более ощутимы. На дорогах опасно. После наступления темноты лодочники не решаются заплывать так далеко вверх по течению. А те, что посмелее, требуют соответствующей платы за свою храбрость.

Бо́льшая часть дня ушла на то, чтобы доставить тело в Уайтхолл и поместить его в подвале Скотленд-Ярда. Будь Уильямсон на месте, когда наша баржа причалила возле Уайтхолла, мы бы управились раза в два быстрее.

В Челси отец дремал у кухонного очага.

Госпожа Ральстон кивнула в его сторону:

— Он сегодня не в себе.

Я пожал плечами. Батюшка уже больше пяти лет как не в себе.

— Только посмотрите, как он дергается. Вдобавок весь день трещал без умолку как сорока.

— Он стар, госпожа. Без сомнения, нас когда-нибудь постигнет та же судьба. Если нам повезет дожить до его лет.

— Некоторое время назад он плакал. Господин Ральстон говорит, у него из-за этих рыданий даже аппетит пропал.

— Печально слышать, — произнес я.

— А еще он все рассказывал о том, как шел в Уайтхолл вместе с вами. Говорил, это было зимой, когда Темза замерзла.

«О нет, — пронеслось у меня в голове. — Только не это».

— Кто-то плакал навзрыд, говорил старик, и от этого вы тоже расплакались.

«Да, — подумал я. — Этого дня мне не забыть». Я будто снова стал ребенком. Отец вел меня за руку, и мы шли к Уайтхоллу. Серое небо казалось пятнистым, будто кусок залежалого мяса на прилавке у мясника. Было тихо — помню только жалобные крики чаек, звуки шагов, позвякивание сбруи и низкие рокочущие голоса, напоминавшие далекие раскаты грома.

— И все это время старик прямо-таки захлебывался от рыданий, — продолжила госпожа Ральстон. — В приличном доме подобные вещи создают определенные неудобства.

Мне захотелось ответить: «В этой истории приятного мало, и ничего удивительного, что она до сих пор причиняет людям неудобства».

Уайтхолл охраняло много солдат — и конных, и пеших. Чем ближе мы подходили ко дворцу, тем плотнее становился людской поток. Но это была не веселая толпа горожан в праздничный день, и не шумная, буйная компания крушивших все вокруг подмастерьев, и даже не серьезная паства, слушавшая проповедника.

А госпожа Ральстон в своем праведном гневе распалялась все сильнее и сильнее:

— Вот что я вам скажу, сэр: терпение моего мужа иссякло. Именно так он мне и заявил. Порядочность порядочностью, но он всего лишь человек из плоти и крови, и всему есть предел. — Хозяйка фыркнула. — Особенно учитывая, что старик — не его плоть и кровь.

Я понимал, что в подобных ситуациях госпожа Ральстон всего лишь прикрывается мнением господина Ральстона.

Я заметил:

— Обычно батюшка ведет себя смирно. Сейчас я отведу его наверх.

Но госпожа Ральстон еще не договорила. Она отвела меня в сторону от очага:

— Днем он молился вслух прямо посреди сада. С непокрытой головой, без верхней одежды. А ведь шел дождь.

— Порой отцу изменяет разум. Однако его причуды безобидны.

— Не уверена. — Госпожа Ральстон заговорила еще тише: — И если бы ваш батюшка только молился! Старик говорил такое, что впору было бы обвинить его в государственной измене. В моем доме вольнодумных речей не потерплю. Сами знаете, как быстро расходится молва. Жаль с вами расставаться, но господин Ральстон говорит: если так и дальше пойдет, придется вам обоим поискать себе другое жилье.

Хозяйка вовсе ни о чем не жалела. Скорее всего, она лишь искала предлога избавиться от нас. После Пожара даже на таком расстоянии от Лондона трудно найти крышу над головой, а значит, с нового жильца можно будет брать подороже.

Я разбудил отца, вывел его из дома, чтобы он справил нужду, а затем помог батюшке подняться по крутой лестнице в нашу общую комнату.

Движение и свежий воздух на некоторое время взбодрили старика.

— Вавилон, — бормотал он, карабкаясь вверх и тяжело опираясь на перила. На каждой ступеньке он произносил новое название: — Персия, Греция, Рим.

— Да, отец. — Мне и раньше часто приходилось слышать эти слова. — Помолчите, а то запыхаетесь.

— И вот наконец Пятая монархия. Благодарю, Господи! — Старик повысил голос. — Сильных мира сего сокрушат, и они обратятся в прах под ногами праведников. Слава богу!

— А я что говорила? — прокричала из кухни госпожа Ральстон.

Я убедил отца переодеться в ночную сорочку. Старик встал на колени, чтобы помолиться, и настоял, чтобы я к нему присоединился. Улегшись в постель, отец взглянул на меня:

— Споем псалом, Джеймс?

— Нет, только не сегодня, — поспешил я отказаться.

Голос у отца был на удивление высокий. Когда-то он пел благозвучно и музыкально, теперь же батюшка был не в состоянии взять нужную ноту. А распевал он с таким пылом, что его голос было слышно в дальнем конце сада.

Отец уже открыл рот.

— Скажите, сэр, вы знакомы с человеком по фамилии Снейд? — спросил я.

Мой вопрос отвлек его. Батюшка принялся мотать головой из стороны в сторону, не отрывая ее от подушки:

— Нет-нет, никого я не знаю.

— Успокойтесь.

— Я знаю одного лишь Бога. И тебя. А Джеремайю Снейда не знаю, в этом я убежден. — Веки господина Марвуда затрепетали. — Может быть, раньше я и был знаком с этим человеком, но сейчас я его не помню. Я теперь ничего не помню, дорогой мой. — Отец изо всех сил зажмурился, будто ребенок. — Помню только, что Иисус спасет меня. Хвала Господу!

Поцеловав отца в лоб, я взял свечу и на цыпочках вышел из комнаты.

Я мысленно повторил имя: Снейд, Джеремайя Снейд. Отцу известно, что этого человека зовут Джеремайя.

Глава 16

Я слушал, как дождь барабанит по стеклу, и мечтал, чтобы кто-нибудь принес мне чашу с подогретым вином или хотя бы предложил сесть у огня. После нескольких месяцев засухи дождь лил всю неделю, почти не переставая. Путь от Челси до Уайтхолла я проделал на своих двоих, и моя одежда промокла. В левой туфле образовалась течь. Чулки были измазаны грязью и сажей.

— Вы опять опоздали, — заметил Уильямсон.

— Прошу прощения, сэр. Я шел пешком, а дорогу размыло из-за дождя.

— В таком случае добирайтесь водой. Или переезжайте ближе к Уайтхоллу. — Господин Уильямсон помолчал, собираясь с мыслями. — Что с вами, Марвуд? — спросил он, понизив голос. — Видок у вас — краше в гроб кладут.

— Отец всю ночь не мог угомониться, и я не выспался.

— Сами знаете, мне это безразлично. Старику повезло, что он жив и спит в своей постели. Как он?

— С каждым днем он уносится мыслями все дальше, и ему все труднее вернуться. Старик и мухи не обидит, но наша хозяйка недовольна.

— Раз так, поищите другое жилье.

— Комнаты внаем найти трудно, особенно после Пожара. Сэр, не могли бы вы по доброте своей…

— Если будет время и вы достойно себя проявите, я подумаю. — Уильямсон отодвинул стул и принялся собирать со стола бумаги. — А сейчас меня ожидает лорд Арлингтон, и я могу уделить вам лишь пару минут. Итак, мужчина, выловленный из реки Флит…

— Его фамилия Снейд, сэр, — тихо произнес я. — Джеремайя Снейд.

— Возможно. При условии, что Библия принадлежала ему. Знал я одного Снейда, он жил вместе с женой неподалеку от Курситор-стрит. Когда-то входил в списки «пятых монархистов». Фамилия достаточно редкая. Сходите узнайте, не его ли выловили из реки. Но разумеется, не говорите, что вы от меня. Сошлитесь на отца.

Уильямсон решительным шагом направился к двери, по дороге бросив на меня недобрый взгляд:

— Может быть, человеку по фамилии Марвуд будет проще развязать Снейдам язык. Вернее, вдове Снейда — если наш покойник и есть ее супруг.

Я открыл дверь и шагнул в сторону. Так вот почему имя убитого показалось и мне, и отцу таким знакомым. Я готов был биться об заклад, что они с батюшкой посещали одни и те же собрания.

— Можете вместе помолиться, — прибавил Уильямсон.

Курситор-стрит — узкая, но оживленная улица к востоку от Чансери-лейн. Я справился о Снейдах в харчевне на северной стороне, но там о них никто не слышал. Меня это не удивило: я догадывался, что супруги не из тех, у кого есть время и желание посещать подобные заведения. Я зашел в ближайшую мясную лавку, но и там мне не посчастливилось, а затем в кухмистерскую — и снова безрезультатно.

А потом я вспомнил про четыре булавки в воротнике камзола покойного. Я заглянул к портному и спросил, знает ли он человека по фамилии Снейд.

— Снейд? — воскликнул портной. Он сидел по-турецки на подоконнике и шил жилет. — Еще бы мне его не знать! Вот только куда он запропастился? Нашел время исчезать!

— Выходит, он здесь работает, сэр?

— Сдельно. Тонкую деликатную работу я ему не поручаю. У Снейда слабое зрение. — Рассказывая мне все это, портной продолжал орудовать иглой. — Недостатков у него хватает, но обычно он меня так не подводит.

— Значит, он должен был прийти сегодня?

— Вчера. Для Снейда появилась работа, и я отправил ему записку. Но от него ни слуху ни духу.

— Где он живет?

— В переулке Рамикин-роу, возле Тукс-корт. Третий поворот слева, за водокачкой. На доме вывеска с тремя звездами. — На мгновение портной замер с иглой в руке. — Застанете Снейда — передайте, чтобы забыл сюда дорогу.

Дом знавал лучшие времена. Каждый следующий этаж выпячивался дальше, чем предыдущий, и казалось, что вся эта хлипкая конструкция вот-вот обвалится. На первом этаже размещалась лавка тряпичника. Я узнал у лавочника, где живет Снейд, и стал карабкаться по шаткой лестнице на верхний этаж.

— Осторожнее, господин, — прокричал лавочник мне вслед. — Снейд в последнее время злющий как собака!

Я был рад возможности укрыться от дождя. Дом сдавался внаем покомнатно, и за моим восхождением из-за дверей наблюдали многочисленные жильцы. Я постучал в чердачную дверь в дальнем углу. Женщина ответила на мой стук почти сразу, но дверь приоткрыла всего на несколько дюймов.

— Госпожа Снейд?

— С кем имею честь?

Скорее всего, женщине было лет сорок, но выглядела она старше: зубов нет, щеки впалые. Глаза красные и опухшие. Одета прилично, в скромное черное платье из саржи, вот только ткань выцвела от времени.

— Моя фамилия Марвуд, — представился я. В ее взгляде мелькнуло узнавание. — Натаниэль Марвуд — мой отец.

— Печатник? А я думала, что…

— Что он в тюрьме? Нет, госпожа. Полгода назад его выпустили.

— Я рада. И что же привело вас к нам?

— Мне нужен господин Джеремайя Снейд.

— Его нет. — Женщина стала закрывать дверь. — И учтите, его прежние интересы остались в прошлом, он…

Я вставил ногу между дверью и косяком:

— Прошу прощения, госпожа. Я не причиню вам вреда.

Дверь перестала давить мне на ногу и распахнулась, впуская меня в комнату.

— Хотя какое это имеет значение? — произнесла хозяйка. Ее глаза наполнились слезами. — Какая теперь разница? Входите, раз уж пришли.

Из обстановки в комнате были только низкая кровать на колесиках, столик у окна и два табурета. Голые доски пола были чисто подметены.

У госпожи Снейд дрожали губы.

— Воистину пути Господни неисповедимы.

— Вас что-то беспокоит, госпожа?

Она принялась выкручивать руки так, будто мыла их в невидимой воде.

— Ничего. Только эта беспросветная жизнь.

Госпожа Снейд умолкла. Какое-то время мы с ней не произносили ни слова. Я знал: Уильямсон желает, чтобы я скрыл от этой женщины, какая судьба постигла ее мужа, и вытянул из нее все, что ей известно. Я не мог так поступить.

Я набрал полную грудь воздуха:

— Госпожа Снейд, ваш муж — человек маленького роста и худощавого телосложения, с длинными седыми волосами и крупным ртом?

Она кивнула, и ее глаза округлились.

— В воротник его камзола воткнуты булавки, а в кармане он носит подписанную Библию?

— С ним что-то случилось. — Госпожа Снейд схватила меня за руку и дернула, будто хотела вытрясти из меня правду. — Он мертв. Ради бога, скажите, он и вправду умер?

— Да.

— Отчего?

— Дозорный заметил его тело во Флит-Дич.

Я рассудил, что сейчас не время рассказывать о ране от клинка и о связанных больших пальцах: пусть вдова думает, что ее муж утонул. Я ожидал, что несчастная закроет лицо передником и будет выть в голос. Или падет на колени и начнет молиться своему Богу. Или даже ударит меня. Вместо этого она лишь медленно отвернулась и опустилась на один из табуретов возле стола. Госпожа Снейд устремила взгляд в окно. Через некоторое время она стала тереть кончиком пальца стекло в решетчатом окне.

Я сел напротив:

— Приношу свои соболезнования. Должно быть, вы ужасно встревожились, когда он не пришел домой.

Госпожа Снейд всхлипнула. Другого ответа я от нее не дождался. Мне не было видно ее лица. А палец госпожи Снейд с тихим поскрипыванием выводил круги на стекле, снова и снова.

— Господина Снейда нет дома уже два дня, верно? Когда он ушел? В среду вечером?

— Да, — ответила вдова. — А послушал бы меня, остался бы жив. Ему бы следовало держаться подальше от старых дружков вроде вашего отца.

— Каких дружков? — насторожился я. — Его разыскал человек из прошлого? Сослуживец? Солдат?

Теперь вдова повернулась ко мне и опустила руку:

— Один из былых знакомых, который верил в то же, что и мой муж.

— «Пятый монархист», — тихо произнес я.

Она кивнула.

— И кто же этот знакомый, госпожа?

— Муж отказался назвать его имя. Сказал, что дал слово хранить тайну, и заявил: чем меньше я знаю, тем лучше. Тайны! От меня, спутницы жизни! — Она издала короткий мрачный смешок. — Как будто мне нельзя доверять!

Эта женщина пребывала в расстроенных чувствах и не следила за языком. Я продолжил ее расспрашивать. Слова хлынули бурным потоком, вот только госпожа Снейд отвечала на мои вопросы вразнобой, а иногда и вовсе принималась рассказывать о том, о чем я речь не заводил.

Постепенно я восстановил последовательность событий. В конце августа неизвестный товарищ прислал ее мужу записку, в которой назначил ему встречу вечером. После этой загадочной встречи господин Снейд вернулся в приподнятом расположении духа, однако жене ничего не объяснил. Госпожа Снейд подозревает, что одной встречей дело не ограничилось. Давненько она не видела мужа таким счастливым.

— С тех пор как Оливер захватил власть, ни разу. А с тех пор ведь лет пятнадцать прошло. Господи, прости! А ведь я радовалась, что он так приободрился.

Увы, я прекрасно понимал, о чем она говорит, ведь в детстве я наблюдал похожую смену настроений у своего отца. После казни короля «пятые монархисты» преисполнились пылких надежд, рассчитывая занять львиную долю мест в правительстве и сделать из Англии страну, угодную Господу, подготовив ее ко второму пришествию Христа. Однако у Оливера Кромвеля были другие представления и о Боге, и о будущем Англии. Кромвель в один миг обратил в прах все их надежды и укрепил собственную власть.

— Этот человек, товарищ господина Снейда… — начал я. — Вы, случайно, не…

— Господин Колдридж? — перебила вдова.

— Что? Я думал, вы не знаете его имени.

— Значит, вы невнимательно слушали. Все мужчины одинаковы. — Возмущение придало ей сил, и на секунду я увидел, какой может быть эта женщина, когда она не придавлена горем. — Я сказала, что муж скрывал от меня это имя. Но я знала его по письмам, которые пересылал мой супруг. Они были адресованы господину Колдриджу.

Мимолетная вспышка угасла. Госпожа Снейд вытерла глаза передником.

— Письма? Что за письма?

— Господин Снейд годами носил их на почту. Думал, будто я не знаю.

— Откуда они приходили?

— Мне-то откуда знать? Видимо, ему их передавали, когда он уходил на работу или встречался с друзьями. Мне известно одно: мужу за это платили. Немного, но какие-то деньги он получал. — Госпожа Снейд умолкла, теребя передник.

Сообразив, что поток откровений иссяк, я попробовал задать последний вопрос:

— Как вы думаете, во время недавней войны этот Колдридж сражался вместе с вашим мужем? В каком полку служил господин Снейд?

Госпожа Снейд устремила на меня затравленный взгляд:

— Полковника Харрисона.

Таким образом, я получил ответ сразу на несколько вопросов. Харрисон — тоже «пятый монархист». Он командовал конвоем, доставившим плененного короля в Виндзор незадолго до казни. Сын мясника, Харрисон был жестоким и весьма успешным офицером; позже его объявили цареубийцей, а после Реставрации его повесили, выпотрошили и четвертовали первым.

— Зачем вы про все это спрашиваете? — В голосе вдовы явственно звучало подозрение. — Может быть, вы один из них — еще один опасный мечтатель, соскучившийся по былым временам? Или вы шпион?

— Я ваш друг, госпожа. Больше ничего сказать не могу.

— До чего вы, мужчины, глупы! — произнесла госпожа Снейд. — Придумываете тайны, шпионите друг за другом, убиваете, сжигаете все вокруг дотла! Неужели вы искренне верите, что Богу угодно, когда Его творения ведут себя подобным образом? Дайте нам всем жить в мире!

Глава 17

После визита к госпоже Снейд я должен был вернуться в Уайтхолл и доложить о результатах Уильямсону. Однако мне нужно было обдумать все, что я узнал.

Я миновал Стейпл-Инн и вышел на улицу Холборн. В голове крутились тревожные мысли. Госпожа Снейд велела мне убираться с глаз долой, проклиная меня за принесенную весть. Теперь ей придется зарабатывать на жизнь тяжким трудом, и это еще в лучшем случае. А в худшем судьба вдовы зависит от господина Уильямсона и тех, кто стоит выше его.

Возможно, после моего доклада правительство отдаст приказ арестовать госпожу Снейд. А при самых неблагоприятных обстоятельствах они решат, что предусмотрительнее всего будет снова взять моего отца под стражу. Я не сомневался, что еще одно тюремное заключение убьет старика. Однако он неминуемо навлечет на себя подозрение. Батюшка — не только «пятый монархист», он к тому же знал Снейда.

Власти обращают внимание на все, что имеет отношение к людям Пятой монархии. Должно быть, им не хуже меня известно, что «пятые монархисты» всегда считали 1666 год особенным, ведь в Откровении Иоанна Богослова 666 — число зверя. К тому же, если написать все римские цифры в порядке убывания, получится MDCLXVI — то есть 1666. Отец был убежден, что этот выдающийся нумерологический феномен предвещает великое событие в нынешнем году. И он даже точно знал, какое именно событие нам предстоит: после Зверя грядет второе пришествие мессии, и над родом человеческим навечно воцарится король Иисус.

А из этого естественно проистекает, что Великий зверь — не кто иной, как наш государь Карл II. И чтобы освободить трон для короля Иисуса, с ним необходимо поступить так же, как с его отцом, — убить его.

В конце Феттер-лейн я стоял на перекрестке и ждал возможности перейти улицу. Дождь полил еще сильнее. Нужно найти укрытие и перекусить. На пустой желудок думается плохо.

Вдруг мне пришло в голову, что отсюда до Барнабас-плейс рукой подать. Особняк совсем близко, к северо-востоку от улицы Холборн. Перед мысленным взором возникло лицо Оливии Олдерли. Вдруг мне отчаянно захотелось увидеть ее или хотя бы побыть с ней рядом. А главное, я вспомнил, что у ворот дома есть таверна. Мне ведь в любом случае нужно где-то переждать дождь, так почему бы одновременно не вкусить и телесной пищи, и духовной?

Судя по вывеске, таверна носила название «Три пера». Я сел в конце длинного стола и заказал эль и суп. Из окна таверны мне открывался вид на запертые ворота Барнабас-плейс. Я наблюдал, как дождевая вода стекается в лужи на булыжной мостовой перед входом. Около полудюжины бродяг нашли под широкой аркой ворот хоть какое-то укрытие. Я размышлял об Оливии Олдерли, об отце и Великом звере, пока не разболелась голова.

Я уже почти доел, когда напротив, возле Барнабас-плейс, поднялась какая-то суматоха. Одна створка массивных ворот открылась. Двое слуг принялись кричать на нищих и грозить им кулаками.

Пока они препирались с бродягами, за ворота вышел рыжий детина с тачкой и покатил ее в сторону Холборн. Его было трудно не заметить отчасти из-за роста — значительно выше шести футов. Распущенные волосы выглядывали из-под полей коричневой шляпы и спадали до плеч. Из-за неровной мостовой вперед он продвигался медленно. Парень то и дело оглядывался по сторонам — подобным образом ведут себя деревенские жители, недавно перебравшиеся в город.

Он прошел мимо окна, возле которого сидел я. На тачке стоял сундук. В таких слуги хранят свои вещи. А этот сундук неожиданно показался мне знакомым. Под замком на деревянной стенке были выжжены две аккуратные заглавные буквы.

Я осматривал этот сундук в Барнабас-плейс, когда за спиной у меня стоял господин Манди. Сундук принадлежал Джему, слуге, напавшему на хозяйского сына: его до смерти забили плетьми у меня на глазах. Госпожа Олдерли говорила, что ее супруг написал родственнице Джема, попросив ее забрать сундук. На первый взгляд, ничего особенного в этом нет.

Однако под влиянием порыва я бросил на стол деньги в уплату заказа и вышел из таверны. Держась на расстоянии, я последовал за рыжим детиной. Он перешел на другую сторону Холборн, причем катил тачку с быстротой и уверенностью, свидетельствовавшей о том, что вопреки моему первому впечатлению Лондон ему вовсе не чужой. Парень свернул на Феттер-лейн.

Этот сундук — единственное, что осталось от человека, покусившегося на жизнь Эдварда Олдерли. Было что-то трогательное в его содержимом: серебряная чаша, кукла и нечитаемая Библия. Но ни один из этих предметов не указывал на то, что Джем готовился поднять руку на хозяев.

Феттер-лейн тянулась на юг до Флит-стрит. Первая половина почти не изменилась, только на стенах осело еще больше копоти. Однако Пожар добрался до южной части улицы и превратил здания в мрачные руины. Справа, в западном направлении, Лондон выглядел как ни в чем не бывало, и так до самых предместий. Но слева передо мной предстала обугленная стена Сити, а на холме за Ладгейтом возвышались руины собора Святого Павла.

На востоке пепелище и развалины протянулись почти на полторы мили: от Феттер-лейн, к западу от границы Сити, до лондонского Тауэра.

Картина опустошения стала для меня таким болезненным ударом, будто город подвергся чудовищному разрушению только вчера и я в первый раз увидел, что от него осталось. Самое точное слово для описания моих чувств — горе. Я отдавал себе отчет, как нелепо это звучит. Но я заметил, что другие люди испытывали нечто схожее: мы скорбели по нашему разрушенному городу, как дети по матери, как госпожа Снейд, оплакивавшая мужа. Печаль накатывала волнами: то же самое было со мной после смерти матушки.

Пепелище и развалины. На глаза навернулись слезы. Я выругался вслух: для чего мне нужна эта скорбь? Двое священников, шедшие навстречу, взглянули на меня с осуждением.

— Он пьян, — заметил один, даже не пытаясь понизить голос, как будто перед ним чурбан, неспособный услышать его слова и тем более понять их смысл.

— Или не в себе, — прибавил второй.

— Или и то и другое вместе, — заключил первый с видом человека, рассмотревшего все возможные варианты.

Пепел и руины? И больше отсюда до Темзы ничего не осталось?

Я остановился так резко, что один из священников едва не врезался в меня. До Пожара большинство перевозчиков принимали заказы на постоялых дворах Сити, откуда повозки почти ежедневно отправлялись во все концы страны. Я точно помнил, как госпожа Олдерли сказала, что родственница Джема живет в Оксфорде. Эта дорога особенно оживленная: в прошлом году королевский двор перебрался в Оксфорд из-за чумы и провел там добрую часть года — в Лондон вернулись только через месяц-два после Рождества. Повозки выезжали из Сити через Ньюгейт, пересекали Холборнский мост, а потом двигались на запад по Оксфордской дороге.

Но большинство постоялых дворов Сити погибли во время Пожара.

В конце Феттер-лейн рыжий парень повернул направо, в сторону Темпл-Бар и Стрэнда.

И куда же он, черт возьми, держит путь? Что, если перевозчики нынче отправляются в Оксфорд, скажем, с Флит-стрит или со Стрэнда? Это возможно, однако совсем не удобно. Гораздо сподручнее было бы использовать конюшни в Холборне или еще дальше на западе: там великое множество постоялых дворов, где рады будут новым источникам дохода. Или сундук Джема будет храниться где-то в Лондоне, прежде чем его отдадут перевозчику?

Объяснение складное, но уж слишком натянутое. Оно балансирует на грани правдоподобия и в цепи рассуждений выбивается из общего ряда, будто асимметрия в узоре на одном из турецких ковров Олдерли.

В конце улицы я перешел на другую сторону и свернул на Флит-стрит. Здесь народу было больше, а рыжий детина между тем катил свою тачку в направлении Темпл-Бар. Он обогнал меня почти на сотню ярдов, но благодаря ярким волосам и высокому росту этого парня трудно было потерять из виду.

В меня как будто бы случайно врезался оборванный мальчуган. Я выругался. Уголком глаза я заметил движение с другой стороны. Ко мне подбирался второй мальчишка, но пока он держался на безопасном расстоянии.

Со свирепой гримасой я одной рукой сжал кошелек, а второй потянулся к рукоятке кинжала.

Воришки кинулись удирать с быстротой вспугнутых сорок, которым помешали клевать падаль. Оба метнулись через дорогу, едва не попав под груженую телегу, катившую в сторону Сити.

Не выпуская кинжала, я прислонился к стене, дожидаясь, когда выровняется мое дыхание. Иногда карманники нападают всей шайкой и предпринимают вторую попытку, пока будущая жертва не успела оправиться после первой. Я поглядел на запад.

Рыжий детина исчез.

Я снова выругался. На мальчишек я отвлекся всего лишь на какие-то секунды. Парень с тачкой далеко уйти не мог. Я пошел дальше, на этот раз ускорив шаг. По пути я заглядывал в лавки, таверны, переулки.

Я спросил у двух человек, у слуги и поваренка, видели ли они рыжего мужчину с тачкой. Слуга притворился, будто не расслышал: заметив, что я держусь за кинжал, он поспешил пройти мимо. А поваренок покачал головой и, не дождавшись пенни, от досады сплюнул мне под ноги.

Я рассудил, что детина, скорее всего, зашел в переулок, куда еле-еле могла въехать телега. Я оказался в мощеном дворе с водокачкой в углу. Похоже, люди здесь обитали довольно зажиточные. Здания стояли в ряд вплотную друг к другу: дома невелики, зато с кирпичными фасадами и построены недавно. В одном на первом этаже аптека, в другом — лавка ювелира, а в третьем и вовсе торговали фарфором, привезенным из Франции и Германии. Остановившись у водокачки, я притворился, будто что-то записываю в свою книжку.

Между зданиями я заметил ворота, наверняка ведущие во дворы, куда не было хода посторонним, и к выгребным ямам за домами. Других выходов с общего двора нет: только через эти ворота. Я посмотрел на окна, но ничего любопытного в них не заметил.

Через некоторое время я вернулся на Флит-стрит, перешел через улицу и зашел в таверну. Когда ко мне подошел прислужник, я решил забыть об экономии и побаловать себя кувшином вина. Как только подавальщик вернулся, я спросил, как называется двор напротив.

— Неужто вы не знаете, сэр? — произнес тот, вытирая жирные руки о засаленный передник. — Это двор «Трех петухов».

Глава 18

После Пожара я ни разу не был в соборе Святого Павла. Однако, выйдя из таверны, я понял, что пришло время туда отправиться. Возможно, так на меня подействовало легкое опьянение. А может быть, я просто хотел отложить разговор с господином Уильямсоном.

Не то чтобы я принял сознательное решение избегать этого места. Мое желание обходить собор стороной было инстинктивным, безотчетным и необъяснимым и являлось важной частью моей загадочной скорби по утраченному Лондону.

Чем ближе я подходил к собору, тем больше разрушений замечал. Двор Дома конвокаций оградили вместе с уцелевшими клуатрами и зданием капитула. Плотники запечатали все входы, а настоятель и капитул приказали, чтобы вокруг собора денно и нощно совершали обходы сторожа. В первые день-два гробокопатели предпринимали попытки разграбить могилы, а власти делали все возможное, чтобы им помешать.

Мальчик на побегушках, выполнявший поручения каменщика, указал мне дорогу до администрации, управлявшей работами. Здесь мне пришлось договариваться со сторожем, охранявшим вход за временное ограждение между клуатром и нефом внутри ограждения побольше, охватывавшего весь двор. Уильямсон выдал мне пропуск, подтверждающий, что я секретарь на службе у лорда Арлингтона. Наконец этот документ убедил сторожа послать за секретарем капитула.

Господин Фревин, беспокойный джентльмен лет пятидесяти, глядел на меня с подозрением:

— Вам нужно в собор? Зачем?

Когда не знаешь, что ответить, самая простая уловка — бесстыдная, но неопровержимая ложь.

— Милорд Арлингтон желает, чтобы я провел инспекцию, сэр.

— Господь свидетель, нас и без того постоянно инспектируют. Доктор Рен и другие архитекторы уже доложили его величеству о том, в каком состоянии находится здание.

— Верно, сэр. Но теперь его светлость поручил мне проследить за кое-какими нюансами.

— А именно?

Я смерил господина Фревина взглядом:

— Милорд не велел мне разглашать подробности.

Я осознавал, что моя мокрая поношенная одежда не внушает почтения. Однако уверенная манера речи и подобие власти, которой наделили меня сильные мира сего, уже не раз меня выручали. Я наблюдал, как на лице секретаря сменяли друг друга разные чувства: раздражение, сомнение, задумчивость и даже легкая опаска.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Но предупреждаю, там опасно. Стены могут обрушиться ни с того ни с сего. Да и пол весьма ненадежен, смотрите не провалитесь. Мы уже потеряли нескольких человек. Вы ведь отдаете себе отчет, что, заходя внутрь, рискуете жизнью?

Я склонил голову:

— Там сейчас идут работы?

— Ну разумеется.

Господин Фревин потер лоб. Теперь, когда секретарь решил сдаться, он заговорил со мной почти доверительно:

— Идите за мной да смотрите под ноги. Мы пытаемся разобрать обломки, из-за них здесь работать невозможно. Нам до сих пор не сообщили, что будут делать с собором — реставрировать или перестраивать. Кошмар, да и только!

— Искренне вам сочувствую, сэр.

Казалось, Фревин вот-вот разрыдается.

— Король говорит одно, настоятель — другое, а каковы намерения лорд-мэра и есть ли они у него вообще, один бог ведает. Доктору Рену дай волю — выстроит новый Иерусалим, но где взять деньги? И все это время я вынужден из кожи вон лезть, чтобы поддерживать здесь порядок.

— Сразу задам вам один вопрос, сэр. Мне велено навести справки о трупе, обнаруженном после Пожара в часовне епископа Кемпа.

— Вы про Лейна? Слугу господина Олдерли? Вот бедолага!

— Вы видели его тело?

— Да. Я осматривал всех погибших. Трупы погибших в огне зачастую трудно было отличить от останков, которым уже много веков.

— А раньше вы Лейна видели? — поинтересовался я. — Живым?

Фревин покачал головой:

— Знать его не знаю. Господин Олдерли на днях задавал мне тот же вопрос, когда приходил в собор вместе с доктором Реном.

Пока мы разговаривали, Фревин вел меня через двор, заваленный уцелевшими каменными плитами, к большому павильону, пристроенному к стене клуатра. Внутри трудились несколько человек, они разбирали и вносили в список свои находки. Фревин отдернул тяжелый кожаный занавес, висевший на задней стене. Прямо в каменной кладке было пробито отверстие, куда вставили новую дверь. За ней скрывались руины северной аркады клуатра. Через оставшиеся без стекол окна справа виднелись руины здания капитула.

— Сюда, сэр. В конце налево. Здесь раньше была южная дверь собора.

Часть этой двери, обугленная масса дерева и металла, по-прежнему свисала с петель. Ее подперли деревянным брусом. А за ней тянулся длинный неф без крыши.

Оглушенный грохотом, я замер в дверях. Трое работников с молотками и резцами трудились поблизости, откалывая блоки обтесанного камня от бутовой кладки внутри обвалившихся стен. Под средокрестием ватага работников распевала кабацкую песню, в такт орудуя лопатами. В западной части нефа, где во времена прежней власти к основному корпусу церкви приделали современный портик, кто-то кричал.

Среди обломков ветвилась целая сеть тропинок. Мужчины с трудом толкали перед собой тачки, нагруженные камнями и всевозможным строительным мусором. Для того чтобы сдвинуть тачку с места, требовалось два-три человека, и окованные металлом колеса катились по полу с громким скрежетом. Отовсюду доносились ругательства, пыхтение и оханье.

— Истинный бедлам, сэр, — проговорил господин Фревин. — Вот уж не думал, что увижу такое под крышей собора Святого Павла! Видит бог, при Оливере мы немало натерпелись, но, когда король взошел на свой законный трон, мы надеялись, что счастливые времена вернутся вместе с ним. Как же мы были глупы!

На глаза секретаря навернулись слезы. Повсюду одно горе. Чтобы не смотреть ему в лицо, я вскинул голову. Закопченные колонны и осыпающиеся стены тянулись прямо к небу, затянутому тяжелыми тучами.

— Зачем? — произнес господин Фревин. — Для чего все это нужно?

Повернувшись, он стал пробираться через аркаду обратно, оставив меня в дверях.

Теперь, когда я здесь, хочешь не хочешь, а в собор войти придется. Я направился к средокрестию. Огромные колонны, поддерживавшие башню, растрескались и покосились. Над высоким алтарем с восточной стороны крыша уцелела, однако это место было самым опасным во всем здании, потому что клирос провалился в крипту церкви Святой Веры.

Разве можно все это восстановить? Пожар нанес непоправимый урон зданию, которое и без того пребывало в плачевном состоянии. Во времена войны и Английской республики власти только радовались, что собор ветшает, и подвергали сомнению его святость. Кромвель разместил здесь кавалерийский полк, и солдаты на своих конях разъезжали вверх и вниз по ступеням, ведущим на хоры. Мой отец ликовал.

Несмотря на гигантские размеры собора, передвигаться по нему оказалось непросто: отчасти из-за груд обломков, а отчасти потому, что работники заполнили все свободное пространство. Я петлял среди развалин, подбираясь к тому, что осталось от часовни епископа Кемпа в проходе Святого Павла. Она находилась к западу от средокрестия, на северной стороне нефа. Часовня пришла в запустение еще до Пожара. Из нее воровали каменные блоки. Статуи, стоявшие в нишах, были либо полностью разрушены, либо обезглавлены.

Теперь же от часовни и ее былого величия и вовсе мало что осталось. Чтобы до нее добраться, я перелез через груду камней. Резьба местами уцелела, на ней даже кое-где сохранилась выцветшая краска. Алтарная плита была сброшена со своего возвышения. От жара она раскололась надвое. Я вспомнил сводника с балладами: выжил ли он при Пожаре?

На этом месте нашли тело Лейна со связанными за спиной большими пальцами. Оно было втиснуто между алтарем и стеной часовни.

У меня за спиной, рядом с временным заслоном в западной части нефа, кто-то кричал. Один из работников перечислял, что ему принести на ужин.

Похоже, что слугу убили в тот самый вечер, когда Пожар уничтожил собор Святого Павла. Иначе на труп наткнулись бы раньше. До того как огонь перекинулся на собор, он был полон людей, пытавшихся укрыться от огня и спасти свое имущество.

— Принеси мне щеколд, Ридж! — хриплым голосом прокричал работник. — А потом за элем сбегай, да принеси холодненького, а не полутеплого, как в прошлый раз!

Я вовсе не прислушивался к воплям работников. Мои мысли были сосредоточены на убийстве Лейна и ночи Пожара в соборе Святого Павла. Однако их слова до меня долетали, и в уме я незаметно для себя складывал из них свои собственные. «Принеси щеколд, Ридж». «Колд… ридж». Колдридж.

Я заглянул в проход Святого Павла, где работал мужчина, не желавший пить теплый эль.

Слова сложились вместе.

«Колдридж. ПСП», — пронеслось у меня в голове.

Колдридж. Проход Святого Павла.

Я шел обратно через руины клуатра, потом отдернул кожаный занавес. Я спешил уйти: мне нужно отчитаться перед господином Уильямсоном в Уайтхолле, а я без того уже провел в соборе больше времени, чем собирался.

В павильоне, служившем мастерской, господина Фревина не оказалось. Я подошел к пожилому чертежнику, склонившемуся над доской, и спросил, где мне найти секретаря капитула.

Старик выпрямился и потер глаза:

— Должно быть, он у себя в кабинете.

— Тогда, будьте добры, сэр, попрощайтесь с господином Фревином от моего имени и передайте, что я благодарен ему за помощь. Моя фамилия Марвуд, я приходил по поручению из Уайтхолла.

— Можете его подождать, он скоро придет. — Чертежник вытянул костлявый палец с кривым ногтем, который не мешало бы подстричь. — Уходя, он не закрыл чернильницу. Вот его рабочее место.

Я зашагал в указанном направлении. Табурет и стол господина Фревина стояли меньше чем в пяти ярдах от меня, а позади я заметил деревянную лестницу. Наверху была дверь, которая наверняка вела в личный кабинет секретаря.

А потом в глаза мне бросился плащ. Он висел на ржавом гвозде, вбитом промеж двух каменных блоков стены между табуретами чертежника и господина Фревина. Плащ серый, шерстяной, но легкий — для зимы не годится. К тому же вещь довольно потрепанная.

Нахмурившись, я подошел к плащу и стал ощупывать ткань. От нее пахло гарью — а впрочем, после Пожара этот запах исходил отовсюду.

И тут я будто ухнул в холодную воду. Слева на подкладке я увидел длинный разрез: летом, когда буйствовала чума, вор предпринял неудачную попытку срезать мой кошелек.

Я снял плащ с гвоздя и снова обратился к чертежнику:

— Сэр, кажется, это мой.

С вежливым поклоном старик ответил:

— Полагаю, вы заблуждаетесь, сэр.

— Но я в этом твердо уверен, сэр. — Я показал чертежнику плащ. — Не представляю, как он здесь оказался, но взгляните на эту прореху. Я ее прекрасно помню.

В последний раз я видел этот плащ, когда им прикрывалась некая молодая женщина, вместо благодарности вонзившая зубы мне в руку.

— Сэр, мне точно известно, что вы ошибаетесь. — Чертежник подошел ко мне, с неожиданной решительностью забрал у меня плащ и повесил обратно на гвоздь. — Подобные вещи легко перепутать. Серые плащи трудно отличить друг от друга. Как говорится, ночью все кошки серы. — Старик вскинул голову и устремил взгляд на что-то у меня за спиной. — А вот и господин Фревин спускается. Теперь можете лично с ним попрощаться.

Иногда я ненавидел своего отца почти так же сильно, как любил.

Он навлек беду и на себя самого, и на всех, кто был ему близок. И во времена Оливера, и до них батюшка держал писчебумажную лавку. Проживая и работая на Патерностер-роу, он немного занимался и печатным ремеслом. И станок, и печатню отец унаследовал от тестя, у которого служил подмастерьем.

Когда я был ребенком, даже в военное время мы ни в чем не нуждались. Однако, когда Оливер Кромвель стал лорд-протектором, дела у батюшки пошли неважно. Отчасти он винил матушку, утверждая, что Господь наказывает ее, а вместе с ней и нас за то, что она пытается его убедить, будто правление Кромвеля принесет нашему государству мир и спокойную жизнь, а это самое главное.

— Единственный достойный мир — мир Божий, — рассуждал отец у смертного одра моей младшей сестры, умершей от приступа рвоты прежде, чем ей успел исполниться год. — Хвала Господу. Прекрати рыдать, женщина. Тебе бы плакать от радости за дочь!

А когда король вернул себе престол, изменить взгляды отцу не позволила порядочность, а скрыть их — глупость. Батюшка частенько твердил мне, что в жилах Карла Стюарта течет та же кровь, что и в жилах его родителя, а посему он дьяволово отродье, охочее до иноземных шлюх, и папист в протестантском обличье. Отец напоминал мне, что на наших глазах голову венценосной особы уже один раз отделили от тела. Если на то будет Божья воля, мы вполне можем стать свидетелями второго подобного события.

Уже тогда я отдавал себе отчет, что рано или поздно эта точка зрения приведет к противостоянию между отцом и властью. Когда его наконец арестовали, он был крепким мужчиной средних лет. А пять лет спустя на волю вышел старик, слабый и телом, и разумом.

Но, увы, в тот день батюшка заблудился не только в собственных мыслях. Когда вечером я вернулся из Уайтхолла, госпожа Ральстон ждала меня на кухне:

— Старик где-то бродит. Одному Господу ведомо, куда его понесло.

— Он в саду?

— Да кто ж его знает?

Я с трудом сдержал гнев: эта женщина говорила о моем батюшке, будто о загулявшей собаке.

— Давно он вышел из дома, госпожа?

— Когда начинало темнеть.

Я глянул на колышки у двери:

— Без шляпы? Без плаща?

Госпожа Ральстон пожала плечами:

— Я ему не мать. Он взрослый человек.

Я повернулся к двери.

— Господин Ральстон недоволен, — сказала мне в спину госпожа Ральстон. — Он принял решение: вашему отцу здесь не место. Вы уплатили за комнату до будущей пятницы, ну а после этого срока ищите другое жилье.

В саду было прохладно, здесь до меня долетали запахи с реки. Шел мелкий дождь, и эта морось ощущалась как легкое, ласковое прикосновение. Тучи скрывали звезды.

Мои глаза привыкли к сумеркам. Сад, в котором господин Ральстон выращивал фрукты на продажу, отличался удивительной симметричностью, ведь хозяин по природе своей любил порядок. Я медленно ходил взад-вперед по длинным прямым дорожкам, полагаясь не только на зрение, но и на память. Бродя по саду, я звал батюшку.

По обе стороны от меня виднелись грядки, на которых господин Ральстон выращивал овощи, зелень и вообще все, что годилось для салата. Наконец я зашел во фруктовый сад, занимавший больше четверти от всего надела Ральстонов. Яблони, груши, сливы стояли вдоль южной стены ровным строем, точно кавалерия «железнобоких»[11] на параде.

— Сын мой! Сын мой!

Отец сидел на мокрой земле, прислонившись к стволу одного из штамбовых деревьев.

— Это яблоня, — стуча зубами от холода, выговорил батюшка.

— Да, отец. Пойдемте в дом.

— Яблоня. Ева отведала плод с ее ветви и навлекла вечное проклятие и на себя, и на все колена рода человеческого, вышедшие из ее чрева.

— Уже поздно, сэр. Дайте я помогу вам встать.

Руки и ноги отца окоченели. Цепляясь за мое предплечье, он с трудом поднялся с земли. Его тщедушное тело оказалось неожиданно тяжелым. Я повел его обратно в коттедж, он еле брел, пошатываясь. Когда мы добрались до кухни, там было темно: Ральстоны ушли спать и забрали с собой свечу. Но тлевшие в очаге угли еще светились. Я зажег тонкую свечу от уголька и при ее свете отыскал на комоде наш подсвечник.

— Король приближается, — объявил батюшка.

— Да, сэр. — Я переставил стул поближе к очагу и подвел к нему отца. — Садитесь.

Я принес его плащ и набросил старику на плечи.

— Не выходите больше из дома после наступления темноты. К тому же холодает. А если куда-то собираетесь, обязательно надевайте плащ и шляпу.

— Да, — согласился отец. — А как же иначе? Вовсе незачем мне об этом напоминать.

Его голос прозвучал резко и уверенно, совсем как в былые времена.

Я спросил:

— Скажите, сэр, вы знаете человека по фамилии Колдридж?

— Колдридж? Нет.

— Может быть, вы слышали о нем?

— Нет. — Батюшка подался вперед, и я понял, что мыслями он снова в собственном мире. — Но если хочешь, я тебе кое-что скажу.

— И что же?

— Король приближается.

— Едва ли, — заметил я. Взяв чайник, я вылил в чашку оставшуюся на дне теплую воду. — Пейте. Вам нужно согреться.

Батюшка попытался встать:

— Король…

Я осторожно усадил его обратно.

— Какое дело его величеству до простолюдинов вроде нас? А нам до него? Пожалуйста, пейте.

Отец взял чашку, но пить не стал.

— Король явится всем, Джеймс, — и сильным мира сего, и беднякам.

Тут у меня возникли подозрения.

— О каком короле вы говорите, сэр?

— Да уж конечно, не о греховоднике Карле Стюарте, сыне простого смертного! Я о короле Иисусе.

Той ночью я почти не сомкнул глаз. Лежа в постели, я слушал храп спавшего рядом отца.

Перед рассветом я ненадолго задремал, и разум мой перенесся туда, где границы между прошлым и настоящим размыты и где обитают и сладкие грезы, и ночные кошмары. Вернувшись в детство, я снова шагаю к воротам Уайтхолла, обрамленным двумя высокими башнями. Черно-белая кирпичная кладка напоминала шахматную доску. Однако, как ни высоки были ворота, над ними возвышалось массивное здание из камня и стекла, раскинувшееся слева параллельно стене.

Справа тоже тянулись стены, и, таким образом, толпа оказалась зажата со всех сторон: выйти можно было только тем же путем, каким мы пришли. Солдаты выстроились вдоль стен, а особенно большая группа собралась возле высокого здания. Шлемы и нагрудники так и сверкали. Красные кушаки напоминали яркие кровавые полосы.

Какой-то мужчина сообщил:

— Он уже здесь, господин Марвуд.

— Где? — спросил отец.

Мужчина указал на массивное здание, возвышавшееся у него за спиной:

— Там. В Банкетном доме.

— Скоро начало?

— Никто не знает. — Мужчина кивнул в сторону задрапированного черной тканью помоста у стены особняка. — Его выведут сюда.

Время шло.

Я мерз все сильнее и сильнее. Толпа пребывала в постоянном движении, и меня, маленького и неугомонного, то и дело толкали или наступали мне на ноги. Я проголодался. При одном упоминании о Банкетном доме мой рот наполнился слюной. Внутри наверняка собрались знатные леди и джентльмены, а также командиры солдат — капитаны и полковники, и все они вкушают огромные куски мяса, утопающие в подливке на золотых блюдах.

Внезапно все часы вокруг принялись бить. Отец растирал мне руки, согревая их. Он дал мне горбушку от вчерашней буханки хлеба, чтобы я немного перекусил, и отрезал ножом с роговой рукояткой ломоть твердого сыра.

— Молодец, что не капризничаешь, — произнес отец. — А сейчас наберись храбрости, дитя мое, — ради короля Иисуса.

Глава 19

Джон навис над госпожой Ноксон. Щеки раскраснелись, подбородок выпячен.

— Клянусь, госпожа, этот человек шел за мной.

— Глупости! Поставь пока сундук в углу рядом с комодом.

Слуга опустил сундук Джема на кухонный пол и выпрямился, вытирая руки о штаны. Он протянул хозяйке ключ от сундука и только тогда прибавил:

— А все-таки он за мной шел.

Для молчаливого Джона это была целая речь. Кэт, не сводившая глаз со знакомого сундука, теперь посмотрела на слугу. Тот покраснел и улыбнулся ей.

— Кто за тобой шел? — спросила госпожа Ноксон.

Тот нехотя отвел взгляд от Кэт:

— Тощий мужчина. От Барнабас-плейс следом тащился, потом по всей Феттер-лейн, и на Флит-стрит я его тоже видел.

— Ему просто было нужно в ту же сторону. Обычное дело.

Джон выпятил подбородок еще сильнее:

— Уж я-то различаю, когда просто так идут, а когда следят.

— Кому надо за тобой следить?

— Мужчина был в зеленом камзоле? — уточнила Марджери.

Госпожа Ноксон едва не испепелила служанку взглядом, возмутившись, что та посмела вклиниться в разговор.

Однако Джон закивал.

— Да, верно. — Он снова обратился к госпоже Ноксон: — Теперь верите, госпожа? Марджери тоже его видела.

Госпожа Ноксон нахмурилась:

— Где? Ты весь день из дому не выходила.

Марджери ответила:

— Я поднималась наверх за чистым передником, госпожа, и случайно выглянула в окно.

Кэт предположила, что никакой случайности тут нет: Марджери высматривала Джона. Вот что творит с людьми любовь — превращает их в дураков.

— И что ты увидела? — поторопила госпожа Ноксон.

— Молодого человека в зеленом камзоле, госпожа. С виду неприметный — веди он себя как обычный прохожий, я бы его не запомнила.

— Он был хорошо одет?

Марджери покачала головой:

— Нет, похож на секретаря или лавочника. Из-под полей шляпы лица было не разглядеть. Но Джон прав, он и впрямь худосочный.

— Тощий, как прут. Захотел бы — пополам его переломил, — вставил Джон.

— Он встал у водокачки, — продолжила Марджери, решив воспользоваться тем, что оказалась в центре внимания. — Достал из кармана книжечку и что-то записал.

— Явно задумал недоброе, — с уверенностью сделал вывод Джон. — Иначе для чего ему за мной красться? Того и гляди перережет нас всех в собственных постелях.

— Хватит нести околесицу, Джон, — вмешалась госпожа Ноксон. — Только не говори, будто веришь в эту чепуху.

— Я верю своим глазам, госпожа. И ладно бы я один его видел! Наша Марджери тоже этого проходимца приметила.

Госпожа Ноксон обвела взглядом лица окруживших ее слуг:

— Хорошо. Объявится снова — скажете мне.

— Сломал бы его, как прутик, — с уверенным кивком повторил Джон, улыбаясь Кэт. — Раз — и пополам.

— Лучше делом займитесь, ужин для господина Хэксби сам себя не подаст, — сердито бросила госпожа Ноксон. — За работу, прохвосты ленивые!

Позже, когда убрали со стола, Джон отправился во двор, где в пристройке его ждал соломенный тюфяк, а Марджери, жалуясь на головную боль, вскарабкалась по лестнице на чердак, госпожа Ноксон вышла из своей комнаты.

Кэт стояла на четвереньках у очага, сгребая золу.

— Все, как я и думала, — понизив голос, сообщила госпожа Ноксон. — В сундуке одно барахло, да и того раз-два и обчелся. Хотя чему тут удивляться? Бедного дядю еще в могилу не опустили, а в Барнабас-плейс слуги-пройдохи уже прикарманили все ценное!

Кэт поднялась с пола, отряхивая платье.

На локте у госпожи Ноксон висел плащ, а в руках она держала несколько предметов. Хозяйка небрежно бросила их на кухонный стол.

Кэт окинула взглядом все, что осталось от Джема. Потускневшая и помятая серебряная чаша, которую ему подарили на крещение. Саржевый камзол — его Джем надевал по воскресеньям. А эту Библию он читал по вечерам, поднося книгу к самым глазам. Рядом с ней — миска: мать Кэт бросила ее в мусорную кучу у дома на Боу-лейн, а Джем взял ее себе, рассудив, что она еще пригодна для использования. И Хефциба: эту куклу Джем смастерил для Кэт, когда она была еще так мала, что считала Джема отцом.

«У всех имен есть значения, — объяснял ей Джем: в прежние времена он приобрел немало знаний и умел переводить слова с латыни, греческого и даже иврита. — „Хефциба“ значит „ты моя радость“. А еще — та, кого я оберегаю».

Даже тогда Кэт почувствовала, что Джем говорит не о кукле, а о ней.

— Вот и все имущество, — произнесла госпожа Ноксон. — Можешь себе представить? Человек почти ничего не нажил. — После короткой заминки она понизила голос. — Случайно, не знаешь, было ли у него еще что-нибудь?

— Не хватает альманаха, — заметила Кэт. — Джем всегда им пользовался. Я каждый год покупала ему новый.

Госпожа Ноксон фыркнула:

— Он верил во всякие прорицания и прочую чушь? Сейчас все астрологи твердят, будто предвидели Пожар, так что же они нам заранее о нем не сказали? Тогда бы уж и дядю предостерегли насчет… — Хозяйка осеклась и отвернулась от стоявшей на столе свечи. — Но теперь это дело прошлое. Дядя в какие только выдумки не верил, да и, если уж на то пошло, твой отец тоже. — Она кивнула на скромное имущество Джема. — Твоя кукла?

— Да, госпожа. Он смастерил ее для меня. А когда я стала слишком большой для игрушек, Джем сказал, что будет ее хранить. — Кэт сглотнула ком в горле. — Хотел передать ее моим детям.

— Раз так, возьми куклу себе.

— У меня не будет детей.

— А я говорю — бери.

Кэт взяла в руки до боли знакомую игрушку. На голове Хефцибы остались следы зубов: вкус дерева отчего-то действовал на Кэт успокаивающе.

— У тебя нет сундука для вещей, — с укоризной в голосе заметила госпожа Ноксон: у каждого слуги должен быть сундук. — Пожалуй, когда разберу этот, отдам его тебе.

Глава 20

— Какой мужчина? — спросила Кэт.

— Молодой, — вполголоса ответил господин Хэксби. — Только взглянул — и сразу решил, что это его плащ. Но я заверил юношу, что он ошибся, и в конце концов он ушел. И все же я счел за лучшее поскорее вернуть плащ вам — уж не знаю почему, но молодой человек просто глаз от него оторвать не мог. Мне бы следовало принести вам плащ раньше. В такую погоду он вам наверняка пригодится.

Он протянул Кэт серый плащ и набросил его девушке на руку. Они стояли в дверях комнаты господина Хэксби и разговаривали, понизив голос. Доктор Рен почтил господина Хэксби визитом. Гость сидел за столом у окна, склонившись над столбцами цифр и ведя подсчеты.

— Опишите этого мужчину поподробнее, сэр, — попросила Кэт. — Как он выглядел? К какому сословию принадлежал?

Хэксби взглянул на нее с любопытством, и девушка поняла, что допустила промах: она совсем забыла, что выдает себя за служанку, и обратилась к чертежнику в привычной манере — как к равному.

— Скорее всего, мелкий служащий, — предположил Хэксби. — Когда он ушел, я расспросил о нем господина Фревина, секретаря капитула: молодой человек говорил с ним. Господин Фревин ответил, что он приходил осмотреть собор по поручению лорда Арлингтона. — Правая рука Хэксби задрожала, и он поспешил спрятать ее в карман. — Однако он ушел так быстро, что почти ничего не увидел. Господин Фревин считает, что этого «инспектора» прислали только для того, чтобы мы работали на совесть и помнили, что на нас обращено внимание и короля, и всего двора.

— Господин Хэксби! — Рен поднял голову, и его взгляд остановился на Кэт. Доктор нахмурился. — Если у вас найдется минутка, будьте любезны, взгляните на эти подсчеты.

Кэт дали понять, что в ее услугах не нуждаются. Сделав книксен, девушка вышла из комнаты. Она отнесла плащ на чердак, который делила с Марджери, и вернулась к своим послеполуденным обязанностям. Весь остаток дня она ходила точно оглушенная и только потом поняла, что это неприятное ощущение — предвестник страха. За обедом, когда Джон спросил, пойдет ли «Джейн» на гулянье в день лорд-мэра — праздник для всех горожан, выпадавший на следующий месяц, — Кэт сердито рявкнула в ответ: хотя Джон не говорил о своих чувствах прямо, парень явно надеялся, что она выразит желание провести этот день с ним.

— Вот гордячка, — пробормотала Марджери, а госпожа Ноксон велела всем троим обедать молча, если они не в состоянии разговаривать друг с другом любезно, как подобает добрым христианам.

Кэт не терпелось расспросить Хэксби поподробнее. Но они с доктором Реном всю вторую половину дня были заняты работой. Только после шести Кэт услышала, как Хэксби спускается по лестнице. Она выбежала в холл, спеша перехватить чертежника прежде, чем тот выйдет за дверь.

— Сэр, пожалуйста, можно вас на пару слов?

Хэксби склонился над ней, его седые волосы свисали по обе стороны худого лица, будто две половины занавеса.

— Слушаю, моя дорогая.

Чертежник в первый раз обратился к ней «моя дорогая». Уже много лет Кэт никто так не называл, даже бедный Джем, и ее это смутило.

— Мужчина, сэр… — начала девушка. — Тот, который заинтересовался плащом. Как он выглядел?

— Как выглядел? Обычный молодой человек. Среднего роста. Худой как жердь.

— А во что он был одет?

— Не припоминаю, хотя погодите — ах да, он был в зеленом. Я обратил внимание на этот цвет, потому что во времена лорд-протектора подобный наряд считался бы чересчур ярким для секретаря в Уайтхолле. Я тогда служил главным чертежником у генерального инспектора.

Губы Кэт шевельнулись, однако слова прозвучали чуть слышно:

— Зеленый камзол?

— Да, именно. А почему вы спрашиваете?

— Просто любопытно. Этот случай показался мне странным. — Кэт помедлила, но все же решилась поделиться с Хэксби некоторыми подробностями: — Джон видел во дворе молодого человека в зеленом камзоле.

Хэксби пожал плечами и поправил собственный плащ.

— И что же в этом необычного? Многие мужчины носят зеленые камзолы, особенно легкомысленные юнцы. Я бы на вашем месте не тревожился понапрасну. — Хэксби шагнул к двери и вдруг замер. — Хочу вам предложить… вернее, попросить… Окажите мне услугу.

Чертежник поглядел на нее с улыбкой и облизнул губы. Кэт отступила на шаг. В голове пронеслось: «О нет, и господин Хэксби туда же!»

— Помните, вы на днях помогали мне с работой?

У Кэт гора с плеч свалилась.

— Да, сэр.

— Я подумал… если договорюсь с госпожой Ноксон, вы согласны помогать мне и дальше?

— Да, конечно, сэр.

Кэт сглотнула ком в горле.

— Будете писать под мою диктовку. Иногда. Вам ведь известно, что значит «диктовать»?

— Да, сэр. Вы будете говорить, а я — записывать ваши слова.

Хэксби нахмурился, и она поняла, что снова допустила ошибку.

— Вы полны сюрпризов, Джейн.

Когда господин Хэксби ушел, Кэт некоторое время стояла в коридоре. Ее била дрожь. Еще утром предложение чертежника привело бы ее в восторг, и даже сейчас Кэт была польщена: оценив ее работу, господин Хэксби обратился к ней снова.

Но теперь радоваться ей мешал страх.

Тощий молодой человек в зеленом камзоле шел за Джоном, когда тот забрал сундук Джема в Барнабас-плейс. А теперь выясняется, что в соборе Святого Павла ее плащ привлек внимание мужчины, которого описывают точно так же, и он служит у лорда Арлингтона.

По законам логики из перечисленных фактов не следует, что речь идет об одном и том же тощем молодом человеке.

Но если вдруг… Разве у него были основания заключить, что в павильоне во дворе Дома конвокаций висел именно ее плащ — вернее, плащ, который она украла? В Барнабас-плейс ему об этом предмете одежды рассказать не могли — там о нем не знал никто, кроме покойного Джема.

Но молодой человек узнал плащ и объявил его своим. Самое очевидное и простое объяснение — он говорил правду.

Выходит, секретарь лорда Арлингтона, приходивший во двор Дома конвокаций, — не кто иной, как мужчина, которого Кэт укусила за руку в ночь, когда Пожар погубил собор Святого Павла. По всей вероятности, и Джон, и Хэксби говорили о том самом тощем молодом человеке в зеленом камзоле, который оттащил Кэт от горевшего собора.

Но значит ли это, что он соглядатай на государственной службе? Известно ли ему, для чего Кэт в тот вечер пришла к собору Святого Павла?

Дождь лил как из ведра. Ближайшие часы на башне некоторое время назад пробили полночь.

Госпожа Ноксон ушла к себе и, скорее всего, уже заснула. Джон ночевал в пристройке рядом с кухней. Марджери спала на чердаке рядом с Кэт, но служанку было и пушками не разбудить, к тому же она храпела так громко, что заглушила бы даже последнюю трубу Судного дня.

Кэт никто не помешает — главное соблюдать осторожность.

Ее свеча до сих пор горела. Кэт спала у окна. Поднявшись с соломенного тюфяка, девушка завернулась в одеяло. Сундук Джема, теперь принадлежавший ей, стоял в изголовье. Кэт держала его рядом со своим тюфяком, спрятав ключ в щель между дощатым полом и стеной. В сундуке лежали ее немногочисленные вещи, содержимое узла, с которым девушка покинула Барнабас-плейс, ящичек с чертежными инструментами от тетушки Эйр и бумага — Кэт при любой возможности собирала выброшенные господином Хэксби листы, запасая их как раз для таких удобных случаев.

Кэт опустилась на колени, повернула ключ в замке, подняла крышку, достала бумагу и карандаш. Разгладив лист на крышке сундука, Кэт прижала края подсвечником, Хефцибой и ключом. Загораживая левым локтем свечной огарок, Кэт быстро набросала очертания элегантной шестиугольной площади, в которую, как реки в море, впадали широкие улицы. На открытом пространстве будет разбит сад со статуями и по меньшей мере одним фонтаном.

Грифель скользил по бумаге, и перед мысленным взором Кэт оживали здания и улицы, сосуществующие в гармонии и образующие сердце великолепного безлюдного города.

Только эта работа помогала Кэт забыть о вопросах, которые не давали ей покоя с тех пор, как господин Хэксби безо всякой задней мысли упомянул о молодом человеке в зеленом камзоле. «Ничего удивительного, что Бога называют Великим архитектором», — подумала Кэт. Если ты всесилен и в твоем распоряжении целая вечность, лучший способ распорядиться этими благами — создать мир и наполнить его своими творениями. Да и лучшего способа забыться тоже нет.

Ветер дул все сильнее, окно дрожало от шквалистых порывов. Кэт трудилась над эскизом, а свеча между тем догорала. Марджери посапывала во сне.

Вдруг дверная щеколда пришла в движение.

Кэт обернулась. В дверях, кутаясь в шаль, стояла госпожа Ноксон, в ночной рубашке и чепце.

— Что ты делаешь? — прошипела хозяйка.

Кэт отодвинула лист бумаги, попытавшись спрятать его в складках одеяла:

— Простите, госпожа…

— Я думала, ты уснула и не потушила свечу. Боялась, дом спалишь.

Кэт решительно покачала головой. В ее снах часто пылал огонь и рушились здания, но страшнее всего был яростный треск пламени, пожиравшего все на своем пути.

— Простите, — с искренним раскаянием прошептала Кэт: в нынешние времена пожаров боялись все.

Госпожа Ноксон вошла в чердачную комнату и подняла повыше собственную свечу:

— Что у тебя там? Бумага?

Поняв, что отпираться бесполезно, Кэт откинула одеяло.

Госпожа Ноксон взяла лист и поднесла его к огоньку свечи, поворачивая так и этак, чтобы лучше разглядеть рисунок. Хозяйка нахмурилась.

— Ох и странная ты девица, все не как у людей! — тихо произнесла она, но теперь гнев в ее голосе сменился удивлением. — Зачем тебе улицы рисовать?

— Они меня всегда интересовали, госпожа. Сама не знаю почему.

— Да ты совсем полоумная.

А Марджери все храпела.

— Такая уж у меня склонность. Это моя мечта.

— «Склонность»? — фыркнула госпожа Ноксон. — Скорее придурь. В жизни не слыхала ничего подобного! Ну а что касается остального…

— Вчера я делала копии для господина Хэксби, и…

— Знаю-знаю — вместо работы. У тебя, между прочим, обязанности есть.

— Доктор Рен тоже видел мои чертежи и сказал, что они недурны. Сегодня господин Хэксби попросил, чтобы я и дальше ему помогала.

— Он джентльмен одинокий, — заметила госпожа Ноксон. — Как и любой вдовец, привык к определенным удобствам, а значит, желает и дальше ими наслаждаться. Нет, ты к нему ходить не будешь. Знаю, что у него на уме.

— Нет, госпожа, мне кажется, что дело не в этом. Господин Хэксби хочет, чтобы я помогала ему с чертежами. У него руки трясутся — говорит, что от озноба.

— От озноба? Так он это называет?

— Господин Хэксби сказал, что поговорит с вами.

Госпожа Ноксон вздохнула и вернула рисунок Кэт. Некоторое время она молчала, потом тихо-тихо произнесла:

— У тебя всегда был трудный нрав, еще с детских лет.

— Вы же не знали меня в детстве, госпожа.

— Зато мой дядя знал, — парировала госпожа Ноксон. — Пожалуй, даже лучше, чем твои родные отец и мать. Говорил, ты будто подменыш — феи младенца забрали, а тебя на его место подкинули.

Взгляд Кэт снова обратился на эскиз. Может быть, заменить сад в центре площади церковью? Шестигранной, с квадратной башней, над которой плавно поднимается шпиль?

— Охота тебе ночью такими глупостями заниматься! — произнесла госпожа Ноксон.

— Мне не спалось. Я боюсь. — Даже площадь не помогла развеять страх. — Мужчина, который вчера заходил во двор и следил за Джоном от Барнабас-плейс… Наверное, он ищет меня.

— Совсем умом тронулась! Да кому ты нужна? Убирай свои бумажки и ложись спать.

Оставшись одна, Кэт задула свечу и в темноте почувствовала себя спокойнее. Девушка лежала, сжимая в руке Хефцибу и передавая ей свое тепло. До нее доносился только стук капель о стекло да храп Марджери.

Нет, никто не заставит ее вернуться в Барнабас-плейс. Кэт предпочтет смерть. Дядя силой выдаст ее за сэра Дензила, обрекая племянницу на кошмар наяву и вдобавок лишая ее всяких прав на тетино имущество. Но это в лучшем случае, а в худшем Олдерли донесут на нее, и Кэт предстанет перед судом за покушение на жизнь кузена. Наверняка дядя Олдерли уже поговорил по секрету с кем-нибудь из своих друзей в Уайтхолле. Но кто им нужен больше? Кэт или ее отец?

Однако Хефциба постепенно оказала свое успокаивающее воздействие, совсем как в прежние времена. Может, секретарь и шел за Джоном, чтобы посмотреть, куда везут сундук, но он никак не мог узнать, что Кэт живет во дворе «Трех петухов». Даже серый плащ в соборе Святого Павла не наведет молодого человека на ее след. Нужно только сидеть тихо, и все обойдется.

А пока Кэт будет ждать, что преподнесет ей будущее. Живи она в совершенном мире, кузен Эдвард погиб бы от ее руки, ведь разве он не убил что-то в ее душе? В совершенном мире Кэт работала бы на господина Хэксби. В совершенном мире она никогда не отправится в ссылку вместе с отцом — конечно, при условии, что Кэт его найдет, — ведь для Томаса Ловетта служение его Богу намного важнее, чем любовь к дочери.

При мысли об отце Кэт охватило неизъяснимое чувство, и даже Хефциба оказалась не в силах ее утешить. Он ведь все-таки ее отец, а это что-то да значит, хотя Кэт сама толком не знала, что именно. Однако бросить его она не может.

Глава 21

С утра дождь полил еще сильнее. Усадив отца у очага, я строго-настрого запретил ему бродить по саду или беспокоить госпожу Ральстон. Я спустился к реке и нанял прогулочную лодку, которая отвезла меня вниз по течению к общественной лестнице Уайтхолла.

Господина Уильямсона в Скотленд-Ярде не оказалось. Я отправился в его кабинет в канцелярии лорда Арлингтона в Собственном саду. Высокомерный секретарь отправил меня в Тихую галерею. По ней, раскланиваясь со знакомыми, неспешно прогуливались многочисленные придворные. Эта галерея была излюбленным местом отдыха во дворце, особенно когда погода не позволяла гулять в парке.

Я заметил Уильямсона в дальней части: он стоял у окна и глядел на раскинувшийся внизу сад. Мой начальник напевал себе под нос какую-то мелодию: он часто так делал, когда был погружен в размышления.

— Его светлость в кабинете герцога, — без предисловий начал Уильямсон: он заметил меня, только когда я подошел вплотную. — До чего же некстати! Его светлость приказал ждать его здесь, а ведь у меня тысяча дел.

Уильямсон взял меня за локоть и повел в нишу, в которой стояли старинные часы. Начальник смотрел куда угодно, только не на меня: он постоянно обшаривал взглядом толпу людей в галерее.

— Хорошо, что вы пришли, — продолжил Уильямсон. — Мне нужно кое в чем удостовериться. Вы упоминали о некоем Колдридже. Вы уверены, что именно эта фамилия была написана на листе бумаги в сундуке у слуги и ее же использовал сообщник Снейда?

— Вне всякого сомнения, сэр. Гинеи в сундуке Лейна были завернуты в бумагу, на которой было написано: «Колдридж. ПСП», вот только почерк был не его. — Я не понимал, почему для Уильямсона так важно то, о чем я рассказал ему вчера. — А госпожа Снейд с уверенностью сказала, что ее муж отправлял письма для своего товарища по фамилии Колдридж.

— Вы спрашивали о нем отца?

— Да. Никакого Колдриджа он не знает.

— Не знает? — с подозрением переспросил Уильямсон. — Или не хочет его выдавать?

— Я расспрашивал отца, когда его рассудок прояснился. Полагаю, что могу судить, говорит он правду или кривит душой.

Уильямсон хмыкнул:

— И больше вы ничего об этом Колдридже не узнали?

— Не то чтобы совсем ничего. — Я решил поделиться с начальником догадкой, озарившей меня в соборе. Вчера я умолчал о своем предположении, посчитав его надуманным. Однако сейчас я хотел отвлечь внимание Уильямсона от батюшки. — Мне пришло в голову, что «ПСП» может означать «проход Святого Павла». А если так, то на бумаге указаны фамилия и место. Не здесь ли кроется причина, заставившая Лейна прийти в собор Святого Павла во время Пожара?

— Он должен был встретиться с Колдриджем?

— Или у Колдриджа была назначена встреча с другим человеком, а Лейн за ними следил. Может быть, Колдридж ждал Джема Брокхёрста, слугу, которого забили до смерти?

Уильямсон пожевал нижнюю губу.

— Возможно, — согласился он. — Тут надо поразмыслить. — Но вдруг задумчивое настроение Уильямсона исчезло без следа, уступив место его привычной деловитости. — Я не могу отлучиться, Марвуд, однако вам я бездельничать не позволю. Составьте свежий список моих новостных корреспондентов. Это много времени не займет. Потом отнесите гранки нового выпуска «Газетт» обратно господину Ньюкомбу. Передайте ему, что… — Господин Уильямсон посмотрел мимо меня и внезапно расплылся в улыбке. — Сэр Дензил! К вашим услугам, сэр. — Он отвесил низкий поклон. — И к вашим тоже, сэр! — Во второй раз Уильямсон склонился еще ниже. — Очень рад снова видеть вас при дворе.

Я обернулся. К нам рука об руку направлялись господин Олдерли и сэр Дензил Кроутон. Расцепив руки, они поклонились господину Уильямсону в ответ. Я тоже отвесил поклон, но оба взглянули на меня лишь мельком и не ответили на мое приветствие.

— Мы к герцогу Йоркскому, — сообщил сэр Дензил. Его высокий голос звучал устало. — Он лично приказал нам явиться. Но сейчас у герцога милорд Арлингтон.

Уильямсон поклонился еще раз: если его собеседникам была оказана такая высокая честь, им нужно выразить почтение.

— Герцог нуждается в вашей помощи, сэр? — обратился мой начальник к господину Олдерли.

— Да. Дело пустяковое, но срочное. Во всяком случае, для его королевского высочества.

— Пустяковое? — Сэр Дензил рассмеялся. — Пустяковое?! — Он понизил голос почти до шепота. — Сэр, немногие в этой галерее — да что там, во всей Англии! — назвали бы сумму в две тысячи четыреста фунтов пустяковой. А тех, кто способен выложить ее по первому требованию, и того меньше.

— Вы мне льстите, сэр, — улыбнулся господин Олдерли. — Речь идет не о наличных деньгах, а всего лишь о предоставленной в срочном порядке ссуде. Сущая мелочь.

— Ха! — воскликнул сэр Дензил. — Да чтоб меня! Если это мелочь, сэр, то я заразная голландская шлюха!

Я опустил взгляд на грязную циновку на полу. Разумеется, для этих джентльменов я столь незначительная персона, что при мне им незачем стесняться в выражениях. Как странно одалживать человеку деньги, которых у тебя нет! Эти люди расплачиваются друг с другом не золотом и серебром, а обещаниями и воздушными замками.

Три джентльмена медленно зашагали по галерее. Олдерли шел посередине. Поскольку меня никто не отпускал, я следовал за ними на расстоянии двух шагов от господина Уильямсона.

Вдруг сэр Дензил остановился:

— Смотрите.

Он указал на дверь с той стороны галереи, которая выходила на реку. Вход охраняли двое солдат. Один из них распахнул дверь перед джентльменом, пропуская его в располагавшиеся внутри покои.

Джентльмен остановился в дверях и окинул взглядом галерею. Это был пухлый мужчина средних лет в неброской одежде темных тонов. Я сразу узнал его по бородавке на подбородке.

— Значит, его хозяин наконец-то зашевелился, — произнес господин Уильямсон.

Сэр Дензил тихонько рассмеялся:

— Зашевелился, сэр? Вопрос в том, какая именно часть его тела зашевелилась.

Между тем за джентльменом закрылась дверь. В этот момент к нам через толпу направился слуга в королевской ливрее. Сэр Дензил и Олдерли повернулись к нему.

Слуга остановился перед ними и поклонился с важностью, на какую способна только придворная челядь:

— Его королевское высочество готов вас принять.

— Наконец-то, — проговорил господин Олдерли.

— Пойдемте вместе, — предложил господин Уильямсон. — Ведь это означает, что лорд Арлингтон тоже освободился.

И трое господ оставили меня ломать голову над тем, кто такой этот загадочный пухлый джентльмен с бородавкой на подбородке.

— Пожалуйста, сэр, — обратился я к слуге в ливрее, праздно бродившему по галерее. — Скажите, куда ведет эта дверь.

Слуга издал презрительный смешок: в Уайтхолле так смеются, когда находят чье-то невежество одновременно и возмутительным, и забавным.

— Неужели вы не знаете? Если вам приходится задавать подобные вопросы, при дворе вас вряд ли ожидают блестящие перспективы, — заметил слуга. — Эта дверь ведет в личные покои короля.

— Господин Марвуд!

Я остановился, не успев выйти через северные ворота Скотленд-Ярда на тянувшуюся за ними улицу. Взяв снабженные отметками и комментариями гранки «Газетт», я направлялся к печатнику господину Ньюкомбу.

Под внешней аркой укрывалась от дождя женщина. Я смотрел на нее против света и мог различить только высокую стройную тень. Лицо женщины было наполовину скрыто воротником плаща, из-за чего ее голос звучал приглушенно.

— Что, простите?

Женщина опустила воротник, открывая узкое лицо с тонкими губами.

— Кажется, я вас знаю, — произнес я. — Вы ведь горничная госпожи Олдерли?

— Да, сэр. Госпожа велела передать вам, что завтра она нанесет визит подруге в Сити, и, если после обеда вы будете свободны, госпожа просит вас прийти туда.

— Не знаете зачем?

— Об этом вам придется спросить у нее самой, сэр. Дом ее друзей в Колыбельном переулке стоит бок о бок со зданием, на котором висит вывеска с тремя звездами. Знаете, где Колыбельный переулок? Рядом с воротами Мургейт.

— Я думал, Колыбельный переулок сгорел.

— Только западная часть. Госпожа намерена там отобедать. Она пробудет у друзей, пока господин Олдерли не пришлет за ней карету.

— И когда же это будет?

— Вы должны встретиться с ней в три часа.

— Хорошо. Пожалуйста, скажите ей…

— Это конфиденциальная встреча, — перебила горничная. — Госпожа желает, чтобы вы никому о ней не рассказывали.

Печатник господин Ньюкомб встретил меня весьма приветливо: в последнее время он пребывал в добром расположении духа.

Ему посчастливилось. Среди других печатников Сити немногим удалось сохранить станки и найти новое помещение после Пожара, не говоря уже о том, чтобы и дальше получать от работы прибыль. Ньюкомб потерял львиную долю товара и часть личного имущества. Однако дела у него по-прежнему шли неплохо.

В конечном счете связи при дворе сослужили Ньюкомбу добрую службу, причем речь шла не только о поисках новой мастерской. Господин Уильямсон доверил печать «Газетт» именно ему: 600 экземпляров дважды в неделю. Постоянная гарантированная работа не только позволяла платить за аренду, но и вполне достойно кормила самого Ньюкомба и его семейство.

Когда я добрался до печатни, с моей шляпы капала вода, а единственный оставшийся плащ вымок насквозь. Я застал Ньюкомба в лавке — сама мастерская располагалась в задней части помещения. Это был открытый, пышущий здоровьем мужчина, едва достигший среднего возраста. Услышав щелчок щеколды, Ньюкомб вскинул голову:

— Рад вас видеть, сэр! — Ньюкомб подал знак своему подмастерью. — Возьми у господина Марвуда плащ и повесь его у кухонного очага. И шляпу тоже.

Я шагнул вперед и запустил руку во внутренний карман камзола:

— Я принес вам гранки.

Ньюкомб взял два листа и проглядел дополнения и исправления Уильямсона.

— Надеюсь, от бокальчика вина не откажетесь? Велю его подогреть, а то сегодня ужасная сырость.

Оставив лавку под присмотром подмастерья, Ньюкомб передал гранки наемному работнику и поднялся со мной наверх, в гостиную.

Госпожа Ньюкомб сама подавала нам вино. Стоило ей войти в комнату, и я сразу заметил, что она опять в положении. Я уже сбился со счета, сколько у Ньюкомбов детей, живых и покойных, по моим прикидкам, это была ее восьмая беременность.

— Вы прямо на глазах тощаете, — заметила хозяйка, ставя поднос на стол. — Видно, совсем ничего не едите.

— Не докучай господину Марвуду, дорогая, — пожурил ее господин Ньюкомб. — Дай ему спокойно попить вина.

Госпожа Ньюкомб по привычке пропустила слова мужа мимо ушей:

— Приходите к нам на обед, сэр, и уж я вас откормлю. И батюшку приводите, если ему здоровье позволяет. Как там бедный старичок?

— Лет прибавилось, а ясности рассудка убавилось, госпожа. Но в остальном он чувствует себя вполне сносно.

— Слышала, вы живете в Челси. Угораздило же вас забраться так далеко от города! — заметила госпожа Ньюкомб. — Наверняка ужасно неудобно.

Я пожал плечами:

— Зато там воздух свежее. Да и вообще, я рассудил, что так будет разумнее, когда… когда отец поселился у меня.

Ньюкомбы переглянулись. Они были знакомы с батюшкой до тюремного заключения: он был примечательной фигурой среди других печатников и владельцев писчих лавок, и в гильдии его прекрасно знали. Отец пользовался удивительной популярностью — даже вопреки тому, что согласно его религиозным воззрениям бо́льшая часть рода человеческого, за исключением его самого и немногих избранных, в загробной жизни обречена на вечные муки. Но если закрыть глаза на батюшкино вероисповедание, он был известен как порядочный и при этом добрый человек, прекрасно владеющий ремеслом и всегда готовый прийти на выручку попавшему в беду другу.

— А вашему батюшке по душе жизнь в деревне? — спросила госпожа Ньюкомб.

— Сейчас для него не важно, где он живет, госпожа. Отец редко выходит из дому, а за пределами сада бывает и того реже. Почти весь день он дремлет на кухне, у огня.

— Значит, и дальше собираетесь жить в Челси?

Я помедлил с ответом.

— В ближайшее время нам придется съехать — наше присутствие причиняет неудобства хозяевам.

Ньюкомбы снова переглянулись: как свойственно дружным супружеским парам, они делились друг с другом мыслями молниеносно, не произнося ни слова.

— Вам бы подыскать жилье поближе к Уайтхоллу, — посоветовал господин Ньюкомб.

Еще один обмен взглядами.

— Так уж совпало, что мы с господином Ньюкомбом и сами подумываем о том, чтобы найти жильцов, — с наигранной небрежностью произнесла госпожа Ньюкомб. — У нас есть две свободные комнаты — сбоку, на втором этаже. Небольшие, но достаточно удобные. Сейчас одну из них занимает подмастерье, однако он может спать и на кухне. Ну а вторая у нас вместо кладовой.

Откуда-то из дальней части дома донеслись пронзительные вопли.

— Ох уж эти негодники! — покачал головой Ньюкомб. — Дорогая, сделай так, чтобы они помалкивали, хотя бы пока господин Марвуд не уйдет.

— Обычно они сидят тихо, как мышки, — произнесла госпожа Ньюкомб, с милой улыбкой направившись к двери. — Но так уж получилось, что и у Мэри, и у Генри одновременно болят зубы, и стоит одному из них разреветься, как второй тут же подхватывает. — Выйдя на лестницу, она поглядела вниз и стала звать невидимую служанку: — Маргарет! Угомони детей, да поскорее!

— Аптекарь готовит для них капли, — пояснил господин Ньюкомб. — Иначе они не успокаиваются, а цена меня не смущает — за покой в доме никаких денег не жалко.

Раскрасневшаяся госпожа Ньюкомб по-прежнему стояла в дверях.

— Маргарет разрешает детям на головах ходить. Вот глупая! Совсем распустила мальцов. Я ей уже тысячу раз повторяла! — Госпожа Ньюкомб снова улыбнулась мне и уже более спокойным тоном прибавила: — Если желаете, сэр, приходите завтра к нам отобедать, заодно и комнаты посмотрите.

Вопли усилились, и госпожа Ньюкомб выскользнула из гостиной.

— Она уже все продумала, — понизив голос, заметил господин Ньюкомб. — У нее всегда так. — Он отпил глоточек вина. — Между прочим, вы могли бы устроиться гораздо хуже. А так нам всем будет польза. Но о нашем удобстве не думайте — решение за вами.

— Благодарю, сэр. — Я был неожиданно растроган.

За прошедшие несколько лет добрым отношением меня никто не баловал. А Ньюкомбы явно желали мне добра, пусть и не забывали при этом о собственных интересах.

Ньюкомб взглянул на меня поверх бокала:

— Да и насчет вашей худобы она тоже права. Приходите к нам пообедать. Уж извините за прямоту, но вы прямо кожа да кости. Будто одним воздухом питаетесь.

Пока я был у Ньюкомбов, дождь прекратился. Вернувшись в Уайтхолл, я обнаружил записку от Уильямсона: он приказывал мне явиться в кабинет лорда Арлингтона, сообщая, что ждет меня там.

У лорда Арлингтона моего начальника не оказалось, но я заметил, что он прогуливается неподалеку в Собственном саду. Уильямсон мерил шагами одну из прямых дорожек, шедшую параллельно зданиям, внутри которых тянулась Тихая галерея. Если на пути моего начальника встречалась лужа, вместо того чтобы хоть чуть-чуть отклониться от курса, он шагал прямо по ней.

Услышав хруст гравия под моими туфлями, он поднял взгляд:

— Долго вы пробыли у Ньюкомба.

Я поклонился:

— Прошу прощения, сэр. Оказалось, что он сдает внаем две комнаты над своей печатней.

Уильямсон вскинул брови:

— Большая удача! Переезжаете туда?

— Я их еще не осматривал. Но надеюсь, они нам подойдут.

Уильямсон продолжил путь. Держась чуть позади, я последовал за ним в дальнюю часть сада, к стене, отделявшей его от лужайки для игры в шары, а затем по другой дорожке. Уильямсон огляделся, проверяя, нет ли кого поблизости.

— По поводу этой истории в Барнабас-плейс, — отрывисто бросил он. — Счел за лучшее поставить вас в известность. Может быть, это не важно, однако наверняка судить трудно.

Он вынул из кармана лист бумаги и протянул мне. Я стал читать имена, записанные в столбик.

Джон Брэдшоу — ум.

Лорд Грей из Гроуби — ум.

Оливер Кромвель — ум.

Эдвард Уолли — в бегах

Сэр Майкл Лайвси — в бегах

Джон Оки

У меня волосы встали дыбом. После первых шести имен я поднял взгляд на Уильямсона:

— Это же…

— Именно. Цареубийцы. Люди, устроившие казнь покойного короля, и их пособники.

И тогда я понял, почему господин Уильямсон решил показать мне этот список в саду, вдали от посторонних глаз. Шесть лет назад после Реставрации монархии парламент принял Акт о забвении и возмещении ущерба: необходимая мера, призванная исцелить раны, нанесенные длительной Гражданской войной. Тем, кто с оружием в руках выступил против короля и его отца, было даровано полное помилование. Единственным исключением стали цареубийцы и их пособники, а также несколько человек, чьи преступления против Короны сочли непростительными.

Я заглянул в конец списка. Примечания рядом с именами сообщали о судьбе этих людей. «Ум.» — ныне покойные цареубийцы: им посчастливилось больше всего. «В бегах» — те, кто уцелел и скрылся от закона: они живут в постоянном страхе, боясь, что их настигнут агенты короля. Другие в тюрьме, некоторые даже получили помилование. А остальные…

— Те, чьи имена зачеркнуты, казнены или убиты, — пояснил Уильямсон. — Читайте дальше.

Я перевернул страницу. Список продолжался и на другой стороне. Мой взгляд остановился на одном из последних имен:

Томас Ловетт — в бегах

— Сама Кэтрин Ловетт ни в чем предосудительном не замечена, иначе сэр Дензил не обручился бы с ней. — Уильямсон кашлянул. — Когда отец этой девушки бежал за границу, его имущество и земли, включая дом и мастерскую на Боу-лейн, конфисковали. Но по моим сведениям, юная леди сама по себе является наследницей родных по материнской линии, так что у нее все еще есть собственное состояние.

— Но, сэр, зачем вы мне об этом рассказываете? — спросил я.

— Вы должны понимать: тут дело посерьезнее, чем убийство слуги. Да и мелким сторонником Пятой монархии, выловленным из Флит-Дич, оно тоже не ограничивается. Племянница Генри Олдерли — дочь цареубийцы, избежавшего поимки. Вы должны действовать крайне осторожно, Марвуд. И не только вы, а все мы. Понимаете?

Я и впрямь многое понял. Во-первых, господин Уильямсон напуган. А во-вторых, возможно, он более добрый человек, чем я о нем думал.

Глава 22

Воскресным утром я нанял лодку, доплыл до лестницы на Чаринг-Кросс, а потом отправился в Савой и пообедал у Ньюкомбов. Хозяйка прекрасно меня накормила, и я выпил больше вина, чем следовало. Без сомнения, она хотела расположить меня к себе и к своему мужу. Я неплохо относился к господину Ньюкомбу, однако с его супругой оставался настороже: от внимания этой темноволосой женщины с цепким взглядом ничто не ускользало. Со мной она была само очарование, однако со слугами говорила резко и постоянно одергивала детей.

После обеда супруги показали мне две комнаты на втором этаже. Обе оказались тесны и выходили окнами на улицу, ведущую во двор с водокачкой. Однако в комнатах царила чистота, и они были свободны. К тому же у нас с отцом появятся отдельные спальни, а этого я страстно желал. Шум печатного станка в мастерской на первом этаже отпугнет многих съемщиков, но моего старика только порадуют знакомые звуки. К тому же за обедом я узнал, что госпожа Ньюкомб несколько лет ухаживала за своим покойным батюшкой и привыкла к старческим причудам. А решающее преимущество заключалось в том, что дом стоял в достаточно укромном месте и при этом находился в удобной близости и от Уайтхолла, и от Сити.

Я тут же дал свое согласие. Ньюкомбам уже известна история моего отца, а значит, от них не придется ничего скрывать. Нетвердой походкой шагая по Стрэнду, я думал о том, что моя удача, похоже, сменила гнев на милость.

Повернув на восток, я направился к закопченным развалинам собора Святого Павла и городу-пепелищу.

Колыбельный переулок узкий, но прямой, он пролегает к востоку от Колмен-стрит и ведет к монастырю Остин-Фрайерс и Брод-стрит. Западная часть переулка была засыпана пеплом и завалена обломками: камни валялись даже на дороге, посреди которой тянулась забитая водосточная канава.

Я осторожно пробирался вперед, закрыв нос плащом. Я опаздывал. Дорога заняла больше времени, чем я рассчитывал: улицы до сих пор были завалены всем подряд. Теперь я жалел, что задержался у Ньюкомбов.

Струйки дыма от мелких очагов пожара, тлевших под развалинами, смешивались с туманной дымкой дождевых капель и угольным смогом, висевшим над большей частью Лондона еще до Пожара.

Развалины уступили место разномастным домам и мастерским, жавшимся друг к другу по обе стороны Колыбельного переулка. Нужный мне дом располагался слева, в самом конце. Узкое здание поднималось вверх на пять этажей, самый верхний выпячивался вперед и нависал над мостовой. Было непохоже, чтобы здесь работала какая-нибудь мастерская или лавка, и снаружи трудно было понять, кто здесь обитает. Но окна сияли чистотой, а слой побелки на фронтоне обновили после Пожара. Дом выглядел ухоженным, в то время как о большинстве уцелевших зданий в Сити нельзя было сказать того же.

Старуха с закрытыми глазами и лицом цвета грязного мела сидела на корточках у двери на противоположной стороне переулка — судя по протянутой руке, она просила милостыню. Я бросил ей на ладонь пенни. Глаза тут же открылись. Пальцы сомкнулись на монете, и старуха мгновенно спрятала ее под грязным плащом.

— Благослови вас Господь, сэр, — вполголоса произнесла она.

— Кто здесь живет? Вот в этом высоком старом доме?

Она вскинула голову. Один глаз был скрыт за серой пленкой.

— Квинси, господин. — Она снова вытянула освободившуюся руку ладонью вверх.

Я дал нищенке второе пенни.

— Значит, господин Квинси?

— Покойный старик давно на кладбище. Но дом все равно называют домом Квинси.

— Кто здесь живет теперь?

— То одни, то другие.

Веки опустились, и я понял, что больше ничего от нее не добьюсь. Перепрыгнув через желоб на другую сторону переулка, я постучал в дверь высокого дома. Мне открыли почти сразу же. Я еще не успел объяснить, кто я и по какому делу пришел, а лакей уже впустил меня внутрь.

Внутреннее убранство настолько отличалось от внешнего вида дома, что этот контраст застиг меня врасплох. Холл оказался просторным и пропорциональным. Часы отсчитывали секунды. Мраморные плиты у меня под ногами напоминали черно-белые клетки шахматной доски.

Вошел еще один слуга и с поклоном пригласил меня следовать за ним. Это был высокий мужчина с изрытым оспинами лицом и прямой осанкой солдата: никакого раболепия в его манерах не ощущалось. Мы поднялись по широкой, невысокой лестнице и оказались на галерее второго этажа. Слуга постучал в дверь, не дожидаясь ответа, открыл ее и шагнул в сторону, давая мне дорогу.

Госпожа Олдерли сидела у огня в высоком кресле с плетеной спинкой. Когда я вошел, она положила книгу на столик. Госпожа Олдерли была одета проще, чем обычно, но и сейчас все ее вещи отличались превосходным качеством. Я был удивлен, не заметив ни горничной, ни хозяйки дома.

Я низко поклонился. Подняв голову, я окинул комнату беглым взглядом. Просторная, с высоким потолком, она была обставлена современно, что стало для меня неожиданностью. Из двух больших окон напротив двери открывался вид поверх крыш на север, на стену Сити с приземистой башней ворот Мургейт.

Комната была обставлена как гостиная во французском стиле. В роскоши она не уступала гостиной в Барнабас-плейс, но разительно отличалась от последней по стилю. И мебель, и прочее убранство в Барнабас-плейс отсылали в прошлое, эти же покои во всем следовали новомодным веяниям. На стенах висело множество картин, большинство на классические сюжеты — среди них часто встречались изображения богинь или нимф, выставлявших напоказ свои прелести.

Только тяжелая кожаная ширма вносила старомодную нотку. Она была установлена в одном из углов комнаты; над ней виднелся верх дверного проема. Кожа была разрисована сценами охоты, но красные и зеленые тона потемнели от времени и дыма, превратившись в пятнисто-коричневые.

Госпожа Олдерли указала мне на скамью перед камином, стоявшую перпендикулярно ее креслу.

— Спасибо, что пришли, господин Марвуд. Извините, что позвала вас сюда. Вам наверняка любопытно узнать, в чем дело.

С минуту мы молчали. В состоянии покоя ее овальное лицо казалось почти мрачным. Карие глаза были наполовину скрыты тяжелыми веками. Сколько ей лет? Тридцать? Тридцать пять?

Наконец госпожа Олдерли вздохнула, как будто на душе ее лежал какой-то груз, и пошевельнулась в кресле.

— Для начала хочу спросить, удалось ли выяснить что-нибудь новое об убийствах? Насколько понимаю, теперь их два. — Заметив мое удивление, она пояснила: — Вчера мой супруг встречался с господином Уильямсоном в Уайтхолле, и тот рассказал ему про второго мужчину.

— Мне больше ничего не известно, мадам.

Ее длинные пальцы играли с кисточкой на подлокотнике кресла.

— Тогда задам второй вопрос: готовы ли вы рассмотреть конфиденциальное предложение? И каков бы ни был ответ, могу ли я рассчитывать на ваше молчание?

Я задался вопросом: понимает ли она, как трудно мне отказать ей в чем бы то ни было, особенно когда она разговаривает со мной в столь доверительном тоне?

— Да, — ответил я.

Госпожа Олдерли устремила на меня испытующий взгляд:

— Вы поможете мне разыскать племянницу моего мужа?

Просьба привела меня в замешательство.

— Разве она не в деревне? Вы говорили, что плохое самочувствие заставило ее уехать к друзьям.

— Я сказала неправду. Так вы будете мне помогать или нет?

Я все же попытался проявить осмотрительность:

— Насколько возможно, мадам. Однако необходимо, чтобы господин Уильямсон…

— Относительно господина Уильямсона не беспокойтесь. Но помните: он не знает, о чем я вас прошу и с какой целью. И вы не должны ему об этом говорить, пока я вам не велю.

— А господин Олдерли?

— Ему ничего не известно, и я предпочитаю, чтобы он и дальше оставался в неведении.

— Но, мадам, прежде чем принять решение, мне нужно узнать подробности, — заметил я.

Ее губы сжались в тонкую нитку. Однако госпожа Олдерли кивнула:

— Хорошо. — Тут она едва заметно улыбнулась. — Но сначала спрошу, как вам понравились комнаты, которые вы сегодня осматривали?

— В Савое? — И опять эта женщина застала меня врасплох. — Очень понравились, мадам. Я переезжаю туда.

— Полагаю, вашему отцу тамошняя обстановка придется по душе, — заметила госпожа Олдерли. — Он ведь у вас печатник. И конечно, для вас важно было снять комнаты как можно скорее. После Пожара найти жилье стало трудно, особенно для такого человека, как ваш батюшка. Вам посчастливилось.

— Вы… все знаете?

— Да. Можно даже сказать, что я выступила в роли провидения.

Исполненный возмущения и страха и за отца, и за себя, я сам не заметил, как вскочил.

— Зачем, мадам? — вскричал я. — Зачем?

— Сядьте, и я вам объясню.

Я снова опустился на скамью и в этот момент явственно услышал, как скрипнула половица. Звук донесся из-за ширмы в углу комнаты.

Госпожа Олдерли кашлянула — возможно, пытаясь заглушить скрип.

— Я навела справки и решила оказать вам услугу заранее, чтобы вы поняли: внакладе вы не останетесь.

Это не единственное, что я понял. Ей известно, кто мой отец и насколько шатко наше положение. В ее власти не только помочь, но и погубить нас.

Между тем за ширмой отодвинули стул, а потом раздались тяжелые шаги. Я снова вскочил. Из-за ширмы показался дородный джентльмен средних лет. Одет он был строго, однако по румяному лицу было видно, что этот человек не отказывает себе в мирских удовольствиях, а значит, передо мной не пуританин. Я заметил у него на подбородке бородавку.

— Господин Чиффинч, — представился мужчина.

Я низко поклонился, стараясь не показывать страха. Одна загадка разрешилась: так вот кто приходил к господину Уильямсону. Я был наслышан об этом человеке, как и большинство тех, кто служил в Уайтхолле. Он был личным секретарем короля, как и его брат до него, — человеком, который решал, кого допускать к его величеству, а кого нет.

— Нас интересует Колдридж. Вы должны отправиться туда, — объявил Чиффинч.

— Колдридж, сэр? Я не знаю, где этот человек.

— Колдридж не человек, а место.

Я удивленно уставился на него:

— Не понимаю.

— Все очень просто. Мы хотим разыскать Кэтрин Ловетт, племянницу госпожи Олдерли, и вернуть ее близким. При этом нельзя допускать огласки, ведь юная леди обручена, и мы должны уберечь ее от порочащей честь клеветы.

Я снова поклонился.

— Колдридж — это поместье в Саффолке, — деловитым тоном продолжил Чиффинч. — Сейчас оно принадлежит госпоже Ловетт, и в детстве она несколько лет жила там. Поместье находится неподалеку от деревни Чампни-Крусис.

— Мы не знаем наверняка, там она или нет, — вставила госпожа Олдерли. — Но возможно, в поисках убежища она сбежала именно в Колдридж.

— Сбежала? От чего? — спросил я.

— Перед замужеством ее одолевают девичьи страхи — у юных леди это обычное дело. Думаю, не нужно объяснять, что сэр Дензил самая подходящая партия для моей племянницы. Этого брака желают ее родные, а жениха добрее и внимательнее сэра Дензила не найти. Однако из-за детской боязливости на нее нашло временное помрачение.

— Для девушки вполне естественно искать убежища там, где она была счастлива ребенком, — перебил Чиффинч. — К тому же вы нашли доказательства, не правда ли, мадам?

— Не я, сэр, а господин Марвуд.

— Бумага, — сообразил я. — В сундуке Лейна. «Колдридж. ПСП».

Госпожа Олдерли кивнула:

— Эти слова написаны рукой другого слуги — негодяя Джема. Вы правильно догадались. Должно быть, Лейн залез в сундук Джема и взял бумагу.

— И шесть гиней в придачу, — напомнил я.

— Вымогательство, — кивнул Чиффинч. — Лейн, видимо, узнал, что госпожа Ловетт готовит побег, и требовал денег за молчание. Девушка подкупила его, чтобы держал рот на замке. Но Джем решил обеспечить молчание Лейна способом понадежнее и заманил его в собор Святого Павла. В тот вечер царил такой переполох, что скрыть убийство не составило труда. Один удар кинжалом — и готово дело.

— Но убивать человека из-за такой безделицы…

Чиффинч жестом остановил меня:

— В убийцу вселился бес. Если примем за данность, что Лейна убил Джем, это многое объясняет, и нападение на вашего пасынка в том числе. Природа наделила Джема злобным нравом, к тому же он был фанатично предан госпоже Ловетт.

— Разумеется, моя племянница ни о чем не подозревала, — вставила госпожа Олдерли.

Я молчал. Чиффинч глядел на меня большими влажными глазами. Я вспомнил тощего мужчину в лохмотьях, которого на моих глазах забили до смерти во дворе Барнабас-плейс. Тогда он не показался мне злобным, но, может быть, плеть укрощает кого угодно.

— Вот, пожалуйста, Марвуд. — Чиффинч заговорил медленнее, будто стараясь придать своим словам больший вес. — Теперь вам известно все.

— Господин Марвуд, вы должны съездить в Колдридж и проверить, там ли Кэтрин, — произнесла госпожа Олдерли, устремив на меня проникновенный взгляд. — Насколько мне известно, поместье сдано в аренду, но, может быть, она скрывается у кого-то из друзей детства или старых слуг. Скажите ей, что вас прислала я и что мы всё ей прощаем. Верните Кэтрин домой. Убедите ее, но, если будет упрямиться, заставьте. Можете нанять для Кэтрин компаньонку, чтобы сопровождала ее в дороге. Господин Чиффинч снабдит вас и деньгами, и доверительными письмами.

— Есть одно осложнение, — прибавил Чиффинч. — Возможно, разыскивая госпожу Ловетт, вы наткнетесь и на ее отца. — Он устремил на меня внимательный взгляд и, должно быть, заметил, что я озадачен. — Томаса Ловетта, — пояснил он. — Цареубийцу. В таком случае вы должны будете на некоторое время забыть о девушке. Без промедления сообщите о Ловетте властям, чтобы его схватили.

Чиффинч отбыл по делам и оставил нас с госпожой Олдерли наедине. Мы сидели молча, оба погруженные в свои мысли.

— Кэтрин — странная девушка, господин Марвуд, — через некоторое время проговорила госпожа Олдерли. — Ростом мала, как ребенок, да и в характере детского больше, чем женского. Видно, отцовское влияние сказывается.

— Она тоже из «пятых монархистов»?

— Ничего подобного. Их объединяет кое-что другое. Томас Ловетт — мастер-каменщик, он пошел по стопам своего отца. При старом короле его работу очень ценили. В молодости Ловетт совершил путешествие на континент и там познакомился с новомодными веяниями. Сам господин Иниго Джонс был о нем высокого мнения. Вот и у Кэтрин к этому делу душа лежит. К грубому строительному ремеслу.

— Женщина не в состоянии орудовать резцом, — возразил я. — Она ведь не может стать каменщиком, как ее отец. Что за абсурдная мысль!

— Полагаю, женщина способна работать резцом так же, как и любой человек, — к моему удивлению, парировала госпожа Олдерли. — Если, конечно, пожелает опуститься до такой грязной работы. Но я имела в виду другое. В Барнабас-плейс Кэтрин с утра до вечера рисовала планы и эскизы зданий. Не при нас, разумеется, только когда оставалась одна. Как-то я застала ее за этим занятием. А горничная принесла мне листы бумаги, которые выбросила моя племянница. Кажется, в Колдридже тетушка Кэтрин поощряла это ее увлечение. Это все, конечно, воздушные замки, однако причуда безобидная, хотя сомневаюсь, что сэр Дензил одобрит подобное занятие. Что за странные, неженственные вкусы! Кэтрин выглядит как ребенок, а рассуждает как мужчина. Откровенно говоря, мне кажется, что племянница была бы счастливей, родись она мальчиком.

Глава 23

— Слышал, вчера вы побывали в Колыбельном переулке, — произнес господин Уильямсон. — Об этом мне сказал господин Чиффинч.

Я уловил в его голосе необычную интонацию. Его лицо, как и всегда, напоминало неподвижную маску, но я почувствовал, что в наших взаимоотношениях что-то изменилось.

— Рассказывают, дом прелестен, — продолжил Уильямсон. — К счастью, Пожар пощадил его. В новых комнатах богатая обстановка?

— Да, сэр. С улицы дом не отличается от всех прочих, но внутреннее убранство поражает. Мне показалось, будто я случайно забрел в Уайтхолл.

— Ничего удивительного, учитывая, кому госпожа Олдерли сдает этот дом, — нахмурившись, произнес Уильямсон. Увидев по моему лицу, что я не имею представления, о ком речь, начальник прибавил: — Господину Чиффинчу, кому же еще? Вы разве не знали?

Я понял намек Уильямсона не столько по словам, сколько по его сдержанной улыбке. Вряд ли самому господину Чиффинчу требуется роскошно обставленный дом в Сити. Но его августейший господин — совсем другое дело.

— У госпожи Олдерли есть связи при дворе, — продолжил Уильямсон. — Ее первый супруг, сэр Уильям Квинси, последовал за королем в изгнание. — Еще одна сдержанная улыбка. — И леди Квинси тоже, она ведь тогда была известна под этим именем. Но перед самой Реставрацией сэр Уильям умер. Король не забыл молодую вдову своего верного друга.

Слова Уильямсона звучали благопристойно, но за ними в темных глубинах скрывалось множество дополнительных смыслов. Насколько далеко преданность изгнанному монарху заставила зайти леди Квинси? Я отдавал себе отчет в том, что она весьма привлекательна, а король большой ценитель женских прелестей. Возможно, после кончины первого супруга король предложил ее в качестве невесты своему покорному и к тому же весьма обеспеченному подданному в лице господина Олдерли? Ну а что касается дома в Колыбельном переулке, нетрудно представить, для чего король и господин Чиффинч используют с виду неприметную, но роскошную резиденцию в Сити, вдали от любопытных глаз и длинных языков Уайтхолла.

— Господин Чиффинч просил, чтобы я на несколько дней отпустил вас в Саффолк, — продолжил господин Уильямсон. — Он объяснил, в чем заключается ваше поручение.

— Отец…

— Выезжаете завтра утром. Чем раньше, тем лучше. Будете путешествовать под видом внештатного служащего из Управления общественных работ, вам поручено доставить письмо генерального инспектора начальнику порта в Харидже — насколько мне известно, оттуда до Чампни рукой подать. В Управлении общественных работ вам предоставят лошадь. Составьте свой маршрут так, чтобы непременно посетить Чампни и навести там справки. — Уильямсон махнул рукой. — Поблизости есть кирпичная мануфактура; если у кого-то возникнут вопросы, скажете, что осматриваете местную глину. Единственное, что нам известно наверняка о будущей судьбе Лондона: чтобы отстроить город заново, понадобятся кирпичи. А что касается остального… — Уильямсон выдержал многозначительную паузу. — Господин Чиффинч уже объяснил все, что вам необходимо знать.

Уильямсон не мог скрыть досаду. Он не любил, когда его держат в неведении, и его выводила из себя сама мысль о том, что я знаю нечто, неизвестное ему.

— Есть одно затруднение. Мой отец, сэр. Я должен как можно скорее перевезти в Савой и его, и наши вещи.

— Ах да. Управление общественных работ на несколько часов выдаст вам маленькую повозку. До конца дня вы свободны. Таким образом, я даю вам более чем достаточно времени для переезда. Что-нибудь понадобится — обращайтесь.

В первый раз в жизни я почувствовал, что близость к власти может быть и благом. Еще вчера все это было бы невозможно. А теперь я получил желаемое благодаря одному росчерку чужого пера.

На следующее утро в нашем новом жилище в Савое я встал рано и поехал в северо-восточном направлении. Когда я выезжал, батюшка завтракал: на его коленях сидели малыши — так госпожа Ньюкомб решила сделать моего отца полезным. И батюшка, и младшие Ньюкомбы казались вполне довольными таким положением дел — во всяком случае, пока.

День выдался пасмурным, но дождя не было. Сначала я через развалины Сити выехал на Лиденхолл-стрит — эту часть города Пожар обошел стороной. Стоило мне проехать через Олдгейт и оказаться за стеной Сити, и я сразу ощутил приятную легкость. Чем дальше я удалялся от города, тем легче становилось у меня на душе.

Показались сады, фруктовые деревья и загоны — некоторые из них располагались возле самой дороги, — и наконец передо мной раскинулась сельская местность. Воздух тоже изменился: городской смог рассеивался, а потом и вовсе исчез. Цвета стали насыщеннее. Ярко-зеленый оттенок травы, деревьев и кустов прямо-таки бил по глазам. Я и не замечал, что цвета Лондона, Уайтхолла, Вестминстера и даже Челси превратились в пепельно-серые, — так к ним привыкли мои глаза.

Шли часы. Несмотря на осенние дожди, дорога оказалась в лучшем состоянии, чем я ожидал: летний зной успел превратить грязь практически в обожженную глину. Чем дальше, тем веселее мне становилось: меня будто отправили в отпуск. Если у батюшки будет припадок или он опять куда-нибудь уйдет, я об этом даже не узнаю. Если господину Уильямсону понадобится секретарь, чтобы писал под его диктовку до позднего вечера, рядом с пером в руке будет сидеть кто-нибудь другой. Иными словами, в свой первый день за пределами Лондона я был бы безоблачно счастлив, если бы не ноющие голени и не натертые седлом бедра.

В Харидже начальник порта накормил меня сытным обедом и обещал завтра помочь мне добраться до Чампни. Той ночью я лежал в удобной постели в трактире возле пристани. Я спал как убитый, но утром обнаружил, что меня искусали клопы, а мышцы болели так сильно, что я едва стоял на ногах.

После завтрака меня переправили через устье реки Стур. Начальник порта договорился, чтобы на том берегу меня встречал провожатый с лошадью.

Из-за ветра с моря равнинная местность оказалась почти лишена растительности. Мы с проводником упорно — несмотря на испытываемые мной неудобства — продвигались по проселочным дорогам примерно в западном направлении.

Башню церкви Чампни-Крусис было видно за много миль. До деревни мы добрались к полудню. Я заказал не только обед, но и — невиданная роскошь! — отдельную комнату, чтобы ночевать в таком же комфорте, как и вчера. Господин Уильямсон выдал мне кошелек для оплаты расходов, и я не желал делить постель с незнакомцами.

Деревня была маленькой, и я не удивился, что мой приезд вызвал определенный интерес. Ожидая, когда мне подадут обед, я позволил трактирщику вытянуть из меня вымышленную цель моей поездки.

— Кирпичи, сэр? — переспросил тот. — Между Чампни-Крусис и Ипсуичем есть несколько мануфактур. Своего камня у нас нет. Нам здесь приходится или делать кирпичи самим, или доставлять их из Нидерландов.

— Королю понадобится и то и другое, — ответил я. — Нужно восстановить столько зданий! Теперь все они должны быть только из кирпича и камня, чтобы избежать риска нового большого пожара.

— Лондон — очень большой город? — с тоской в голосе спросил трактирщик. — Я там ни разу не бывал.

— Огромный. Но сейчас бо́льшая его часть превратилась в гигантское пепелище. Не знаете, в вашем приходе есть глиняные карьеры?

— Не слыхал.

— Я наведу справки. Какие поместья в приходе самые крупные?

— Поместье у нас только одно, сэр. Колдридж.

— Кто там живет?

— Господин Хаугего, очень набожный джентльмен — никогда не отказывает беднякам в подаянии. Теперь, когда он купил поместье, господин Хаугего собирается перестраивать дом. Может быть, он знает, где…

— Этот человек — владелец Колдриджа? Не арендатор?

Трактирщика озадачил мой удивленный тон.

— Он приобрел право собственности весной. Прежние хозяева все умерли, осталась только внучатая племянница в Лондоне, но она годами у нас не появлялась. Да и в любом случае эта девушка еще совсем ребенок, и, с тех пор как скончалась ее тетушка, мы ее в наших краях не видели.

— После полудня я нанесу визит господину Хаугего, — произнес я.

— Он будет рад вас принять. — Трактирщик жестом велел прислужнице подавать обед. — Хотя бы для того, чтобы насладиться вашим обществом, сэр. К нам несколько месяцев никто не заглядывал. Последним приезжал господин Олдерли, когда продавал Колдридж.

— Господин Олдерли — это опекун девушки? — уточнил я.

Трактирщик кивнул:

— Да, сэр. Лондонский банкир, сказочно богатый человек. Вы, наверное, о нем слыхали?

Глава 24

Я зашагал к поместью Колдридж, радуясь возможности пройтись пешком, а не трястись в седле. Мне нужно было время для раздумий. Что-то здесь нечисто, ведь госпожа Олдерли уверена, что поместье принадлежит Кэтрин Ловетт и Колдридж станет приданым девушки, когда та выйдет за сэра Дензила.

К тому же обед оказался ужасно невкусным — курица, которой меня накормили, была старше самого Мафусаила, а пешие прогулки способствуют быстрому пищеварению.

Дом стоял в небольшом оленьем парке у подножия низкого холма с северной стороны. В здешних местах возвышенности встречаются редко, — должно быть, это была самая высокая точка на много миль вокруг. Над приземистым зданием, выстроенным из кирпича, поднимались высокие печные трубы, придавая силуэту строения причудливые очертания. Подойдя ближе, я разглядел за домом скопление старых построек, а рядом с ними — двор фермы.

Поместье выглядело намного скромнее, чем я его себе представлял. Я думал, что племянница Олдерли должна владеть величественным особняком, чтобы быть под стать напыщенному сэру Дензилу. Но может быть, богатство госпожи Ловетт заключалось в обширных земельных угодьях и в роскошном доме она не нуждалась.

На мощеном дворе я встретил грума: тот вел лошадь на конюшню. С трудом разбирая непривычный выговор слуги, я выяснил, что его хозяин только что вернулся и сейчас он разговаривает с садовником в нижнем саду.

Я зашагал в направлении, указанном грумом, и нашел господина Хаугего собственной персоной у входа в заросший лабиринт. Хозяин что-то обсуждал с мужчиной в темно-коричневой одежде, державшим в руках косу.

— Все это нужно убрать, — распоряжался господин Хаугего. — Выкорчевывайте заросли, чтобы и следа их не осталось. В течение года установлю здесь фонтан.

При звуке моих шагов он обернулся. Владелец оказался румяным стариком в парике, которого давно не касался гребень, с грубым, но добродушным лицом. Я отвесил поклон и представился. Прочтя мое рекомендательное письмо и увидев внизу подпись лорда Арлингтона, господин Хаугего вскинул кустистые брови:

— Значит, глиняные карьеры? На моих землях нет ни одного. А жаль — прекрасный был бы источник дохода. Не говоря уж об удобстве — я собираюсь расширять дом.

— Может быть, прежние хозяева знают, где в этих краях глиняные карьеры. Они до сих пор живут поблизости?

Хаугего покачал головой и обратился к садовнику:

— Ты что-нибудь слышал про глиняные карьеры в округе? Или про глину, пригодную для обжига?

Садовник дал отрицательный ответ и прибавил еще что-то, но его акцент был настолько сильным, что с таким же успехом он мог бы говорить на голландском.

— Что? — повысил голос Хаугего. — Кто?

Садовник произнес еще несколько фраз.

Хаугего повернулся ко мне:

— Он говорит: если кто-то и знает про карьеры, то матушка Граймс. Ее муж служил здесь управляющим — давно, еще до войны.

— Где мне ее найти, сэр?

— В домике в Бейнемском лесу.

Садовник резко втянул в себя воздух, а потом сложил два пальца крестом: жест, отгоняющий зло, в пояснениях не нуждался.

Хаугего хмуро взглянул на слугу и обратился ко мне:

— Если хотите, могу вас проводить.

Садовник что-то забормотал.

— Что хочу, то и делаю! — рявкнул на него Хаугего. — За работу.

Опираясь на косу, садовник устремил взгляд на приговоренный к вырубке лабиринт, а господин Хаугего повел меня вниз по склону к маленькому озерцу.

— С матушкой Граймс я встречался лишь однажды, — рассказывал хозяин. — Было это в прошлом году, мы тогда собирались окультуривать лес. В последний раз его приводили в порядок еще задолго до Кромвеля, и сейчас он в запущенном состоянии. Но потом мы решили его не трогать. Ходит молва, будто в лесу призраки. Деревенские обходят лес стороной. — Хаугего искоса бросил на меня настороженный, испытующий взгляд. — Матушку Граймс считают ведьмой.

Я промолчал, поскольку колдовство — так же, как религия и политика, — относится к предметам, которые с незнакомым человеком лучше не обсуждать. Мы прошли через ворота в заборе и оказались на лугу, спускавшемся к ручью, по берегам которого росли ивы и кусты бузины. Через ручей был переброшен мост, а на другом берегу темнел лес. Он оказался обширнее, чем я ожидал, — должно быть, акров десять-пятнадцать, не меньше.

Даже мне сразу бросилось в глаза, что ветви и кусты разрослись, образуя густую чащу, и повсюду валяются упавшие деревья. В воздухе стоял запах гниющей растительности. Тропа, по которой мы шли, была покрыта жидкой грязью и скользким слоем опавших листьев. Похоже, олени и лисы ходили здесь гораздо чаще, чем человеческие существа.

— Безлюдное место, — заметил я, гадая, как бы завести разговор о незнакомцах, появлявшихся в здешних краях. — Сюда, наверное, бродяги заходят?

— Нет. Бывает, за месяц ни одного чужака. Я, конечно, за подобными вещами не слежу, а вот матушка Граймс сразу бы заметила.

Хаугего обливался по́том, хотя шли мы медленно да и день был прохладный. Он вытер лоб рукавом.

— Когда-нибудь я и этот лес тоже вырублю, — произнес он. — Лучшую древесину продам, а остальное сожгу. А на освободившейся земле разобьем пастбище.

— А как же домик матушки Граймс?

— Снесу. Разве ж это домик? Так, коровник с дымоходом. Но матушке Граймс об этом ни слова, хорошо? Слышал, она приходит в волнение из-за сущих пустяков.

Мы вышли на поляну, посреди которой стоял маленький низенький домик. С годами крыша позеленела от мха, а местами из соломенной кровли росли молодые деревца и сорняки. Из печной трубы, грубо сложенной из кирпича и кремневой гальки, в пасмурное серое небо поднималась струйка дыма. Дверь была сколочена из грубых досок, потемневшее от времени дерево покрывали трещины. По краю поляны за домиком журчал ручей.

— Не представляю, как она здесь живет, — прошептал мне на ухо Хаугего. — Рассказывают, старуха питается корешками, листьями, орехами и ягодами, будто лесной зверек. Но наверное, деревенские под покровом темноты носят ей еду.

— Из милосердия?

— Нет. Надеются заслужить ее расположение. Или хотя бы не навлечь гнев.

Хаугего задержался на краю поляны. Я взглянул на ручей. В одном месте берег полого спускался к воде, и земля размокла. Там я заметил множество следов. А у самой воды на кусте сушилось что-то белое. Сорочка старухи? Я шагнул ближе. Похоже на мужскую рубашку.

— Господин Марвуд?

Хаугего уже стоял у двери и собирался постучать. Я присоединился к нему. На стук никто не ответил, и через некоторое время хозяин Колдриджа вскинул кулак и как следует ударил по двери два раза подряд.

Внутри скрипнула щеколда. Хаугего попятился, врезавшись в меня. Дверь открылась наружу, и в нос нам ударило застоявшееся зловоние. На пороге стояла маленькая полная женщина. Даже не собираясь кланяться хозяину, она лишь молча глядела на него — причем не на лицо, а на серебряную пряжку у него на поясе.

— Доброго дня, госпожа Граймс, — приветствовал ее господин Хаугего. Его голос стал вкрадчивее, к тому же он вдруг заговорил с запинками. — Как поживаете?

Старуха ничего не ответила, лишь взмахнула руками. Этот жест мог означать что угодно: «А то сами не видите», «Выживаю как могу» или даже «Вам-то что за дело?».

— Мы пришли попросить вас об услуге, — продолжил Хаугего. — Это господин Марвуд, он прибыл из самого Лондона.

Он выдержал паузу, но матушка Граймс упорно молчала. У меня по коже пробежала дрожь. Было в этой женщине что-то не вполне человеческое. Она была одета в платье из мешковины и замызганный передник. Из-под мятого чепца выглядывало морщинистое лицо. Вздернутый нос смахивал на свиной пятачок. И на подбородке, и на щеках седые волоски. Карие глаза маленькие и глубоко посаженные. Определить возраст матушки Граймс я не смог: ей могло быть как сорок, так и восемьдесят.

— Слышали, в конце лета в Лондоне случился большой пожар?

Наконец старуха ответила: голос у нее был тихий и скрипучий, как будто она редко им пользовалась.

— После сбора урожая надо сжечь жнивье, потом вспахать землю, и только потом можно сеять семена для следующего урожая.

— Да, госпожа, вы правы. — Хаугего в очередной раз вытер пот со лба. — Город обратился в пепелище, и король приказал, чтобы новые здания строили из кирпича и камня: тогда огонь больше не поглотит Лондон.

— Король не нуждается ни в кирпичах, ни в камне, — сообщила ему матушка Граймс. — У Его отца много чертогов.

«Тысяча чертей! — пронеслось у меня в голове. — Старуха говорит о короле Иисусе. Меня угораздило наткнуться на очередную мечтательницу — ни дать ни взять мой батюшка! А эта старуха еще и ведьма в придачу. Неужели она и впрямь занимается колдовством?»

— Для кирпичей нужна глина.

Матушка Граймс покачала головой. Она потянулась к щеколде, будто собираясь захлопнуть дверь прямо у нас перед носом.

— Оставьте меня, — произнесла она. — Я устала.

— Пожалуйста, госпожа, уделите всего минутку, — обратился к ней Хаугего.

Старуха нараспев пробормотала что-то себе под нос: то ли молитву, то ли проклятие. Слов я не разобрал, но злобный тон уловил. Хаугего попятился.

— Госпожа, вы с мужем наверняка работали у семьи, которая жила здесь до господина Хаугего, — вмешался я. — Прежние хозяева, случайно, не обсуждали при вас глиняные карьеры в округе?

— Нет, — ответила матушка Граймс.

В первый раз она посмотрела мне прямо в лицо, да и бормотать перестала.

— Наверное, мне стоит побеседовать с ними самому. Кто-нибудь из них живет поблизости?

Старуха покачала головой:

— Никого не осталось.

— А как же юная леди? Кажется, трактирщик говорил, что…

— Нет.

Матушка Граймс глядела мне в глаза, а ее губы беззвучно шевелились. Меня снова бросило в дрожь. Я не суеверен, но кому же понравится, когда на него накладывают проклятие?

Хаугего дотронулся до моего рукава:

— Идемте, сэр. Госпожа Граймс нам помочь не может, да и нехорошо задерживаться, когда… нам не рады.

Он поклонился матушке Граймс. Я покорно последовал за Хаугего. Когда мы шли через поляну, я заметил две вещи.

Во-первых, свес соломенной крыши отделяли от земли два фута. Под ним у стены домика высилась кривая поленница, а возле нее лежала гора хвороста. Рядом с хворостом я заметил в грязи крупный след ноги.

А во-вторых, сорочка исчезла. Или это была рубашка?

Первым делом мне следовало успокоить господина Хаугего. Он был лет на двадцать-тридцать старше меня, богат, полон сил и к тому же находился на собственной земле, и все же в ободрении нуждался именно он. Впрочем, в первые несколько минут он не дал мне возможности начать разговор. Хаугего быстро шагал впереди, и мы оба молчали.

— Спасибо, сэр, — произнес я, когда мы вышли из леса. — По крайней мере, теперь мне наверняка известно, что о глине матушка Граймс ничего не слышала.

Наконец Хаугего прервал свое стремительное бегство.

— Матушка Граймс очень… странная, правда? — отдуваясь, выговорил он. — Деревенские ее и вовсе боятся, с ней даже пастор держит ухо востро. — Хаугего облизнул губы и попытался улыбнуться. — Конечно, я могу выселить ее в любой момент, просто не хочу. Она ведь старая женщина, к тому же вдова человека, служившего в поместье. Да и в любом случае сейчас я лес расчищать не собираюсь, у меня и без того забот хватает.

Мы направились обратно к дому. Выбранив слугу с косой за то, что тот, по мнению хозяина, вырубает лабиринт слишком медленно, господин Хаугего снова приободрился. Он настоял на том, чтобы я зашел в дом и выпил с ним бокал вина.

Господин Хаугего привел меня в библиотеку, оставил у горящего камина и вышел, чтобы отдать распоряжения слугам. Я огляделся. Вдоль двух стен стояли комоды, а на них — бюсты философов, императоров и военачальников античного мира. Над камином висела большая картина: на холсте был изображен пейзаж с руинами. Я не ожидал, что у хозяина поместья окажутся подобные вкусы.

На подставке, повернутой боком к окну, я заметил широкую наклонную доску. Это приспособление показалось мне знакомым, хотя раньше я здесь не бывал. Я зажмурился, и вдруг перед моим мысленным взором предстал серый плащ, висевший на гвозде в каменной стене. Этот плащ я отдал незнакомой девушке в ту ночь, когда собор Святого Павла был объят пламенем. Рядом с плащом тоже стояла такая доска, и она принадлежала чертежнику. Мне явственно вспомнилось худое морщинистое лицо мужчины и его костлявый палец, нацеленный на меня: чертежник не дал мне забрать мой собственный плащ.

Потирая руки, Хаугего вернулся в комнату. Следом за ним слуга внес в библиотеку поднос с вином и печеньем.

— Я отдал необходимые распоряжения, сэр. Вы ведь останетесь со мной отужинать? Слуги до того разленились, что их не мешает для разнообразия немножко погонять.

— С удовольствием, сэр.

Обед в трактире был так плох, что приглашение меня искренне обрадовало. Я кивнул в сторону чертежной доски:

— Ваша?

— Нет-нет. Досталась вместе с домом. — Заметив мое удивление, Хаугего поспешил внести ясность: — Я купил поместье почти со всей обстановкой: господину Олдерли не терпелось избавиться от вещей, а тратить время и деньги на то, чтобы перевозить их в Лондон, он не желал. Его племяннице это все не нужно, — кажется, здесь жила ее тетушка. Господин Олдерли продал мне всю меблировку по весьма разумной цене.

Затем господин Хаугего рассказал, что его прежний дом в Ипсуиче был совсем мал. Хаугего уже много лет как вдовец, и его мало интересует внутреннее убранство, поэтому господин Олдерли оказал ему большую услугу.

— И книг здесь великое множество, — прибавил хозяин. — Хотя большинство из них не в моем вкусе.

— Они принадлежали господину Олдерли?

— Нет, сэр, Эйрам — предыдущим хозяевам. Господин Эйр и его жена после свадьбы два года путешествовали по Франции и Италии. — Хаугего небрежным взмахом руки указал на погруженные в тень бюсты, глядевшие на нас сверху. — Оттуда они привезли все это и много чего другого. Супруги увлекались архитектурой, и, будь у господина Эйра достаточно средств, он бы снес дом и выстроил на его месте языческий храм. Да и госпожа Эйр была не лучше. Они вместе рисовали придуманные города. На что время тратили! Лучше бы Библию изучали. А когда господин Эйр скончался, вдова взялась обучать этим штукам свою внучатую племянницу.

— Госпожу Ловетт?

Хаугего кивнул:

— Но госпожа Эйр умерла, и на этом уроки закончились. Для госпожи Ловетт оно и к лучшему — слышал, юная леди скоро пойдет под венец, как и надлежит девице из хорошей семьи, а замужней женщине все эти премудрости ни к чему.

За ужином стол ломился от яств, да и вино лилось рекой. Вечер получился весьма приятным. Я был ничуть не удивлен, узнав, что господин Хаугего вдовец. Меня ему сам Бог послал. По вечерам в обществе одной лишь прислуги старик чувствовал себя одиноко, а в округе, кроме проповедника, поговорить ему было не с кем.

Господин Хаугего рассказал, что в Ипсуиче занимался торговлей, привозил лес и железо из Скандинавии, пеньку из Латвии и уголь из Ньюкасла. Он продал свой торговый дом, чтобы уйти на покой и поселиться в деревне. Один из друзей-импортеров вел дела с господином Олдерли и сообщил Хаугего, что Колдридж выставляют на продажу.

— Для меня это была большая удача, — рассказывал господин Хаугего, вертя бокал с вином и вглядываясь в образовавшийся водоворот. — И для господина Олдерли тоже. Стоило мне увидеть поместье, и мы сразу ударили по рукам, да и цена оказалась вполне разумной. — Хозяин устремил на меня пристальный взгляд. — Вы, кажется, говорили, что незнакомы с ним?

— Нет, сэр.

— В таком случае я вас не обижу, если признаюсь, что мне его манера вести себя показалась отталкивающей. Богатые лондонцы вечно надувают щеки, но, по правде говоря, Олдерли ничуть не знатнее меня, да и многих торговцев в Ипсуиче.

Я засиделся допоздна. Господин Хаугего предлагал мне остаться ночевать, но я ответил отказом, сказав, что рассчитываю с утра пораньше выехать в Харидж и поэтому мне нужно отдать соответствующие распоряжения в трактире. Хаугего нехотя отпустил меня и отправил со мной слугу с фонарем в качестве провожатого.

Последнее обстоятельство оказалось кстати. Ночь была безлунной, к тому же я изрядно перебрал. В холодном воздухе уже чувствовалось дыхание приближавшейся зимы. Слуга брел впереди, а его фонарь покачивался на конце шеста. Пока я ужинал у Хаугего, с Северного моря налетел пронизывающий ветер, и теперь он свободно носился над равниной.

До трактира я добрался насквозь продрогшим. Общество сельских жителей в зале меня совсем не прельщало, и я распорядился, чтобы в моей комнате развели огонь.

— Не желаете глинтвейна, сэр? — предложила неряшливая прислужница. — Сразу согреетесь.

Я кивнул, рассудив, что достиг того состояния, когда от лишних возлияний хуже не будет. Глинтвейн прислужница несла долго, и, когда она наконец пришла, я рявкнул на нее. Мой гнев заставил девушку съежиться от страха, и, когда она ставила поднос на прикроватный столик, ее руки дрожали. Глинтвейн я опрокинул исключительно для того, чтобы согреться: к тому времени мое желание выпить прошло, да и вкус показался мне кислым.

Раздевшись до рубашки, я залез под одеяло. Тут на меня нахлынула сильнейшая усталость. Я лежал и наблюдал за игрой света и тени на стенах и потолке, сознавая, что должен задуть свечу и задернуть полог вокруг кровати. Но у меня не хватало сил ни на то, ни на другое. Всего через несколько секунд я провалился в глубокий сон и спал без сновидений.

Когда я вынырнул из забытья, в комнате царила кромешная тьма. Приступы боли терзали мой живот. Судорога свела желудок. Я перегнулся через край кровати, и меня вывернуло наизнанку.

Глава 25

С раннего утра четверга и до самого заката я тем или иным способом опустошал свою утробу. Этот процесс продолжался без передышки, не подчиняясь моей воле. Я чувствовал себя мокрой тряпкой, которую гигантская рука выжимает досуха, упорно выдавливая всю влагу до последней капли.

Должно быть, меня лихорадило: мне чудилось, будто я иду по бескрайнему тлеющему пепелищу, а сверху нависает свинцовое небо. Отчего-то мне было жизненно необходимо добраться до цели, хотя я понятия не имел, где эта таинственная цель и что она собой представляет, знал только, что она так далеко, что мне туда не дойти. Видение казалось мне столь ярким, что я подумал: «Нет, это не сон, а явь, а значит, все остальное мне снится и мои представления о природе земного бытия изначально ошибочны».

Люди то приходили, то уходили. Прислуга, трактирщик, священник, господин Хаугего. Иногда они пытались дать мне воды. Господин Хаугего говорил о чем-то с большим пылом, и от звуков его голоса моя головная боль только усилилась.

Человек в грязной блузе ставил мне пиявки. «Нет, на кусте висела вовсе не сорочка, — с внезапной уверенностью подумал я. — Там была рубашка».

Пиявки лежали на мне, точно слизни, а их покусывания, как ни странно, действовали успокаивающе. Через некоторое время я уснул.

Немного погодя дюжий мужчина, от которого пахло свиньями, отнес меня вниз и уложил в темный ящик. Затем ящик пришел в движение, а вместе с ним и я. Меня подбрасывало на ухабах, раздавался стук лошадиных копыт, и я рассудил, что меня, по всей видимости, везут хоронить. Однако это обстоятельство не вызвало у меня особого интереса, я хотел только одного: чтобы тряска прекратилась. А потом меня отвлекли болезненные рвотные потуги. Мне не удалось исторгнуть из себя ничего, кроме слюны с привкусом желчи. Кто-то выругался.

А после этого я очутился в спальне. Я видел на гипсовом потолке зверей и птиц, вокруг плясали языки пламени и поглощали их.

— Помогите! — закричал я. — Пожар! Пожар!

Мне дали выпить чего-то горького. Всего через несколько секунд эта жидкость снова вышла наружу. Измученный, я упал обратно на подушку и снова устремил взгляд на охваченный пламенем потолок. Вдруг среди зверей и птиц я разглядел человеческий след, и это открытие показалось мне важным.

Я предположил, что вижу Эдем и передо мной след Адама, он в лесу, где живет матушка Граймс, и лес этот — часть райского сада. Должно быть, пожар — дело рук Адама, это он спалил здесь все дотла. Так вот в чем заключается первородный грех.

Бремя первородного греха лежит даже на детях. Все мы грешны. Я вспомнил, как отец говорил мне об этом много лет назад.

— Это не сцена, Джеймс, а эшафот для грешника, — объяснял батюшка. — Все мы грешны, но у некоторых грехов больше, чем у других.

Он усадил меня на плечи. Я тогда подумал, что выше меня сидят только всадники, — хотя выше всех, конечно, Господь. В моем воображении лицом Бог походил на батюшку и руки у Него были такие же — сильные, огрубевшие, вот только жил Он над всеми нами, на небесах.

Через дверь на сцену вышел еще один солдат. Он нес огромный топор. Лезвие блестело, как серебро. Солдат прислонил топор к деревянной стойке в дальней части эшафота.

По толпе пронесся вздох.

Сцену заполняли люди. Солдаты. Священник. Несколько джентльменов в штатском. Двое дюжих мужчин во всем черном, с черными капюшонами на головах. Края капюшонов спадали до самых плеч, полностью скрывая лица.

Я опустил голову и прошептал отцу на ухо:

— Почему у них нет лиц? Они мертвые?

— Нет. Такие же живые, как мы с тобой.

На эшафот вышел еще один джентльмен. Он был ниже остальных, но держался очень прямо. Его бородатое лицо было совсем белым, а еще ужасно грустным. Некоторое время джентльмен глядел на толпу, поворачивая голову из стороны в сторону.

Мне показалось, что на секунду взгляд этого человека задержался на мне, как будто он хотел сказать: «Я тебя запомнил».

Но может быть, это не настоящее воспоминание, а сон.

Я погрузился в забытье и спал как убитый.

Когда я проснулся, через щель между занавесками на окне в комнату проникал солнечный свет. Но над кроватью не было ни полога, ни балдахина, и ничто не мешало мне разглядеть лепнину на потолке. Звери и растения не пострадали.

Меня больше не лихорадило, остались только жажда и сильная слабость. Моя правая рука лежала на одеяле, и я попробовал ею шевельнуть. К моему удивлению, рука повиновалась. Собственная кисть замаячила у меня перед глазами. Почему-то сегодня она казалась мне бесплотной, и я уронил руку обратно на кровать.

Послышались шаги. Я повернул голову в сторону звука. Надо мной склонился слуга.

— Воды, — прохрипел я.

Казалось, слуга не расслышал.

— Сейчас позову его высокородие, — проговорил он и чуть ли не бегом кинулся к двери.

Вскоре в комнату вошел господин Хаугего, на этот раз без парика — его голова была обвязана косынкой. Одет он был в толстый стеганый халат.

— Очнулись? Это хорошо. Как вы себя чувствуете, сэр?

Я попытался ответить, хотя мой собственный голос звучал как чужой. Он скрипел, будто дверь с несмазанными петлями. Хаугего приказал слуге подложить мне под спину подушку и сам дал мне воды, но разрешил пить только маленькими глотками.

— Идете на поправку, — заметил Хаугего несколько минут спустя. — Вода удержалась у вас в желудке. А ведь еще вчера рвалась наружу.

— Какой сегодня день, сэр? — все так же хрипло спросил я.

— Пятница.

— Мне нужно в Лондон.

— Обязательно поедете, только не сегодня. — Нахмурившись, Хаугего поглядел на меня сверху вниз. — Я поначалу думал, что накормил вас чем-нибудь не тем. Но я ел все то же, что и вы, однако на самочувствие не жалуюсь. Может, причина в трактирной кормежке?

Я напряг память:

— На обед я ел курицу. Она была ужасно жесткой, но всего лишь оттого, что ее пережарили. Дурного запаха я не почуял.

— А больше вы ничего не ели?

— Только выпил кружку глинтвейна, когда вернулся в трактир.

И тут я вспомнил, как долго ждал прислужницу, а вкус у напитка почему-то оказался кислым.

— Немного вина и блохе не повредит. — Хаугего потер нос. — Но подозрения закрадываются…

Мы молча смотрели друг на друга. Матушке Граймс не понравились мои вопросы. Наверное, старуха догадалась, что я заметил рубашку, а может быть, и след. В том, чтобы тайком отравить человека, ведьмы мастерицы. Матушка Граймс наложила на меня проклятие. Можно предположить, что она меня заколдовала. Но гораздо вероятнее более прозаичное объяснение: старуха заплатила той испуганной прислужнице, чтобы та подмешала что-то в глинтвейн.

— В дождливую погоду содержимое трактирной выгребной ямы попадает в колодец, — поспешил нарушить молчание Хаугего. — Должно быть, за ночь вы надышались миазмов. В этом все дело, — с облегчением произнес старик. — Но сейчас надо думать о будущем и поставить вас на ноги.

— Я доставил вам много хлопот. — Я вспомнил качавшийся ящик и стук копыт. — Вы, кажется, прислали за мной карету.

— Пустяки.

Пока слуги подкладывали дров в камин, Хаугего оставался в комнате и даже сам влил мне в рот несколько ложек бульона.

— Я должен попросить прощения за свое негостеприимство, — произнес хозяин. — Как видите, все это время вы спали в кровати без полога: повесить его не было времени. Боюсь, в комнате царит ужасный беспорядок. Но когда окрепнете, мы это исправим.

Потом я вздремнул пару часов, а после пробуждения обнаружил, что могу встать с кровати и даже дойти до окна, пусть и нетвердой походкой. Я сел на подоконник и стал смотреть на сад, остатки лабиринта, парк, тусклую серо-голубую поверхность озера и видневшуюся вдалеке темно-зеленую кляксу Бейнемского леса.

Я был еще слаб. Меня беспокоило то, что я до сих пор не в Лондоне. Отца нельзя оставлять одного, а Ньюкомбы не привыкли к старику так, как я.

Вечером я сумел съесть маленькую миску бульона. Той ночью я спал хорошо. На следующее утро я начал готовиться к отъезду в Харидж. Я решил переночевать там, а оттуда медленно и постепенно добираться до Лондона. Еще одну ночь придется провести в дороге. Если позволит здоровье, я покину Колдридж на следующий день, то есть в воскресенье. Мой провожатый уже уехал, но господин Хаугего обещал отправить со мной слугу. Полагаю, хозяин одолжил бы мне свою карету, стоило бы мне лишь заикнуться об этом.

Я обедал вместе с ним. Как и большинство деревенских жителей, господин Хаугего садился за стол рано, а затем к нему пришел управляющий и стал жаловаться на несговорчивого арендатора одной из дальних ферм. День выдался погожим, и, решив им не мешать, я вышел на свежий воздух.

Опираясь на трость, я медленно брел по саду. Некоторое время я наблюдал за попытками садовника выкорчевать лабиринт — кусты оказались удивительно стойкими. Садовник что-то сказал мне, но из-за причудливого выговора с таким же успехом он мог беседовать со мной на греческом.

Я продолжил путь, стараясь идти побыстрее: холодный ветер не давал стоять на месте. На дальнем берегу озера плотной темно-зеленой стеной высился Бейнемский лес. Из чащи поднималась тонкая струйка дыма. Ночью в субботу в моем сне образы леса и матушки Граймс переплелись с райским садом и первородным грехом.

Я по мостику перешел через ручей, впадавший в озеро, и направился к лесу. Там меня окутала тишина. Я уже начал уставать, однако заставил себя продолжить путь. Дверь домика на поляне была закрыта. Я приблизился к ручью. На кустах ничего не сушилось.

След я видел около поленницы. Он тоже исчез, и на его месте лежало полено.

Я повернулся, собираясь уйти незамеченным. Но меньше чем в шести футах от меня стояла матушка Граймс. Старуха не сводила с меня глаз.

От неожиданности я резко отпрянул, споткнулся о полено и чуть не упал.

— Что ж, значит, вам лучше и скоро вы покинете дом господина Хаугего, — произнесла она.

От ее взгляда мне стало не по себе. Чтобы скрыть замешательство, я достал из кошелька три пенни и протянул монеты хозяйке. Грязная рука вынырнула из-под плаща, будто ночной зверек, которого близость добычи заставила покинуть укрытие посреди дня. Пальцы старухи легонько коснулись моей ладони — казалось, будто ее задело птичье крыло. Потом рука скрылась. Но пенни так и остались лежать у меня на ладони.

— Возвращайтесь туда, откуда приехали, молодой господин, — произнесла она тихо, но угрожающе. — Здесь вам делать нечего. Еще раз сюда сунетесь — пропадете.

Некоторое время я смотрел ей в глаза, а когда отвел взгляд, уже не сомневался, что отравила меня именно она. Скорее всего, в этот раз старуха не желала мне смерти: матушка Граймс просто хотела на несколько дней уложить меня в постель. Если хозяин рубашки и в самом деле прятался у нее, он давно уже покинул Колдридж.

Облизнув губы, я с трудом выговорил:

— Я ищу одного человека, госпожа.

— Знаю. Вы зря тратите время.

— Почему? Его… или ее… здесь не было?

— Вы тратите время, потому что вам бы следовало искать Иисуса в своем сердце.

— Да, но сейчас…

Смех матушки Граймс звучал прерывисто, резко и походил на змеиное шипение.

— А что касается предмета ваших поисков, вы найдете его — или их — там, где меньше всего ожидаете, и произойдет это само собой.

Старуха ушла в домик и заперла дверь на засов.

Я замер. На поляне царила тишина, будто и лес вокруг, и все его обитатели затаили дыхание, выжидая.

Я наклонился и выложил три пенни в ряд на пороге. Монеты сверкали в тусклом свете осеннего солнца.

Глава 26

Я медленно ехал на лошади, прокладывая себе путь через шумный многолюдный Стрэнд к Чаринг-Кросс и беспорядочно раскинувшемуся за ним Уайтхоллу. Мышцы моих ног невыносимо болели от напряжения. Серое небо, затянутое дымом из сотен труб, нависало над кирпичными строениями дворца. Деревья парка с западной стороны понемногу теряли листву.

Стражники у ворот запомнили мое лицо и уже не проверяли списки каждый раз, когда я проходил мимо. Расставшись друг с другом в конюшне Скотленд-Ярда, мы с моим конем оба испытали облегчение.

Я не осмелился отправиться на поиски господина Чиффинча. Вместо этого я пошел искать господина Уильямсона. В обоих кабинетах его не оказалось, но наконец я заметил его в Тихой галерее. Мой начальник снова прохаживался по ней в обществе сэра Дензила Кроутона.

При моем приближении Уильямсон жестом велел следовать за ним на расстоянии. Беседуя, они с сэром Дензилом еще раз прошли через всю галерею. В ее дальнем конце сэр Дензил не спеша направился в покои герцога Йоркского. Только тогда Уильямсон подозвал меня.

— Возвращаться вы явно не спешили, — заметил он.

— Простите, сэр. Я заболел. Но я предупреждал, что задержусь. Вы не получали моего письма?

— Нет. Впрочем, не важно. Вы отыскали девушку? Сэр Дензил только что о ней говорил.

— Нет, ни следа не нашел.

Уильямсон огляделся, проверяя, нет ли кого поблизости:

— А другого человека?

Я покачал головой.

— Господин Чиффинч велел передать, что желает вас видеть, — сообщил Уильямсон. — Сейчас узнаю, свободен ли он.

Он направился к двум стражникам у двери, ведущей в покои короля. Уильямсон что-то сказал одному из них, а тот позвал третьего солдата. Они принялись о чем-то шептаться, поглядывая в мою сторону.

Уильямсон снова зашагал ко мне:

— Ждите здесь. За вами придут, но наберитесь терпения. — Начальник оглядел меня с ног до головы. — Когда в следующий раз явитесь ко мне сюда, потрудитесь одеться приличнее. Ваш вид отражается на нашей репутации.

Сорвав на мне зло, Уильямсон удалился. Я подготовился к долгому ожиданию. Но всего десять минут спустя ко мне подошел слуга и велел следовать за ним. Мы вышли из Тихой галереи, спустились по лестнице и оказались возле двери в северо-восточном углу Собственного сада. Ее охраняли два стражника, один из них открыл перед нами дверь, но в остальном оба вели себя так, будто даже не заметили нас.

Я брел за своим провожатым по выложенному каменными плитами коридору, затем поднялся по лестнице и вошел в галерею с видом на холодный сырой двор. Мы ждали, пока стражник жестом не разрешил нам продолжить путь. Мы спустились по другой лестнице и прошли через комнату, в которой четыре солдата сидели у огня и играли в кости, а еще двое охраняли очередную дверь. При виде нас оба отошли, давая нам дорогу. И снова у меня возникло ощущение, будто мы со слугой невидимки.

Наконец мы оказались в квадратной передней. Здесь было бы темно, если бы не многочисленные свечи и высокое окно. Вверх поднималась богато украшенная резьбой лестница — вделанные в стену ступени, казалось, парили в воздухе.

— Ждите, — велел слуга и вдруг скрылся за дверью под лестницей.

Стоя в приемной, я чувствовал себя довольно-таки глупо и не знал, куда себя девать. Казалось, что я один, но я отнюдь не был в этом уверен. Более того, мне не давало покоя ощущение, будто за мной наблюдают.

Где-то у меня над головой открылась еще одна дверь. На лестнице послышались шаги. Сначала мне показалось, что спускаются двое. Но передо мной предстал лишь один — господин Чиффинч. От него сильно пахло вином. Кивнув мне, Чиффинч встал у окна.

Если его и в самом деле кто-то сопровождал, этот человек затаился на лестнице. Мне сразу вспомнилась предыдущая встреча с господином Чиффинчем — в тот раз он прятался за ширмой, пока госпожа Олдерли вводила меня в курс дела. «Видимо, таков уж придворный этикет в Уайтхолле», — подумал я и тут пришел к очевидному выводу.

Меня сразу бросило в дрожь, во рту пересохло. Всем известно, что господин Чиффинч служит лишь одному господину — самому королю.

— Можете говорить свободно, — произнес Чиффинч. — Вам удалось напасть на их след? Отца или дочери?

— Нет, сэр.

— Стало быть, съездили вы впустую. Отчего же тогда задержались?

— Я заболел. — Вдруг рассердившись, я поднял голову и поглядел прямо на Чиффинча — тот теребил свою бородавку. — Но я не говорил, что напрасно потратил время. В Колдридже есть одна старуха, вдова управляющего. Она живет одна в лесном домике, ее считают ведьмой.

Чиффинч пожал плечами:

— Такая в каждой деревне найдется.

— Клянусь, она что-то скрывает. К ней приходил мужчина, я видел его след, а на кусте сушилась рубашка.

— Тоже мне загадка. — Чиффинч расплылся в похотливой ухмылке. — Возраст, знаете ли, не препятствие.

Может быть, мне показалось, но сверху из темноты донесся сдавленный мужской смешок.

Но я продолжил:

— Если бы вы ее видели, вы бы так не говорили, сэр. И загадка все-таки есть, потому что к ней в домик гости не заглядывают. Местные жители боятся ее и обходят стороной, даже хозяин земли, на которой она живет. А когда я пришел туда во второй раз, никаких следов мужчины не заметил.

— Хорошо. Это все?

— Я занемог после первой встречи с ней. Если бы не болезнь, я вернулся бы еще в прошлый четверг, самое позднее в пятницу. В трактире я выпил глинтвейна, и, кажется, напиток был отравлен. Старуха хотела задержать меня в деревне, чтобы этот человек успел скрыться.

— Все это лишь предположения, — холодно заметил Чиффинч. — К тому же весьма надуманные. Вы просто хотите оправдать свое опоздание.

— Не хотите предположений — будет вам факт, сэр, — довольно-таки резко ответил я.

— Следите за языком, — предупредил Чиффинч.

— Прошу прощения, сэр. — Я подавил злость: гневить его нельзя, а того, кто слушает в тени, тем более. — Колдридж — и дом, и земля — принадлежит госпоже Ловетт, верно? Она унаследовала поместье от родных по материнской линии, поэтому его не конфисковали вместе с другим имуществом Ловеттов. И когда девушка выйдет замуж за сэра Дензила Кроутона, Колдридж перейдет к нему в качестве приданого?

Чиффинч кивнул:

— Госпожа Олдерли говорит, что сейчас поместье сдано в аренду. Срок истекает на будущий год, и сэр Дензил безо всяких затруднений вступит в права владения.

— Нет, — возразил я.

— Прекратите дерзить.

— Нет, — повторил я. — Колдридж не сдан в аренду. Поместье продано, сэр, продано господину Хаугего. Раньше этот человек арендовал его, а теперь он полноправный хозяин всего Колдриджа.

— Не может быть. Вас ввели в заблуждение.

— В таком случае господин Хаугего тоже заблуждается, а вместе с ним и вся деревня. Господин Олдерли приезжал в Чампни в начале года, чтобы совершить продажу.

— Это невозможно, — медленно выговорил Чиффинч.

— В собственность господина Хаугего перешли даже книги, мебель и ковры, принадлежавшие родным госпожи Ловетт. Когда я заболел, он дал мне приют под своей крышей. Ошибки быть не может.

— Госпожа Ловетт несовершеннолетняя. Она не могла продать Колдридж.

— Но ее опекуны могли.

— Верно. — Чиффинч снова осторожно коснулся бородавки, будто призывая удачу. — Насколько мне известно, майоратному наследованию поместье не подлежит. А значит, чисто теоретически, опекуны имеют право обратить имущество в деньги.

— Выходит, именно так они и поступили, сэр. Однако похоже, что в Лондоне об этом никто не знает.

— Но поместье нельзя продавать без ведома госпожи Ловетт. И конечно, все сделки должны заключаться только в ее интересах… — Чиффинч выдержал паузу. — К тому же опекунам следовало поставить в известность сэра Дензила. Он ведь уверен, что после свадьбы поместье перейдет в его распоряжение. Вы говорили об этом господину Уильямсону?

— О поместье — нет. И о вдове управляющего. Только о том, что Ловеттов я не нашел.

— Хорошо. Вот и впредь помалкивайте.

В его отношении ко мне что-то неуловимым образом изменилось. Какого бы мнения на этот счет ни придерживался господин Уильямсон, отныне у меня новый начальник.

Чиффинч отвернулся и поглядел в окно. Он потер стекло кончиком пальца. Однако любоваться было нечем, если не считать длинной черепичной крыши, трубы, поросшей мхом, из которой шел дым, и кусочка серой широкой реки.

Молчание Чиффинча придало мне смелости.

— Полагаю, опекун девушки — господин Олдерли? — уточнил я.

— Да. — Чиффинч снова посмотрел на меня. — Вернее, один из опекунов. Их двое.

— И кто же второй? Господин Эдвард Олдерли?

— Нет.

Несколько секунд Чиффинч пристально глядел на меня, а затем, похоже, принял решение.

— Полагаю, нет смысла скрывать от вас правду, — наконец проговорил он. — Вы же не настолько глупы, чтобы проболтаться. Я видел копию документов. Второй опекун — Томас Ловетт.

Остаток дня я исполнял распоряжения господина Уильямсона, однако мыслями я витал далеко.

Томас Ловетт — изменник, цареубийца, его имущество конфисковано в пользу Короны. Вряд ли ему позволили бы пользоваться законным правом опекуна и распоряжаться поместьем, которым владеет его дочь. Впрочем, он в любом случае мог бы действовать только совместно с другим опекуном, господином Олдерли, респектабельным банкиром, в списке должников которого первыми значатся имена короля и герцога, брата его величества.

Однако другое объяснение ничуть не лучше: господин Олдерли пошел на обман и каким-то способом аннулировал опекунство бывшего родственника.

Но как бы то ни было, факт остается фактом: сэр Дензил ошибочно полагает, что, взяв в жены свою нареченную, станет владельцем ее приданого — поместья Колдридж.

Короче говоря, Олдерли солгал будущему мужу племянницы. И даже, возможно, совершил подлог и присвоил деньги своей подопечной. Более того — что, если он виновен в пособничестве цареубийце?

Тут я взглянул на ситуацию с другой стороны. Есть те, кому обвинение Олдерли в государственной измене сыграет на руку. Все его имущество будет передано Короне. Долги короля и его брата исчезнут, будто их и не было.

И что же делать мне? Помимо собственной воли я оказался замешан в этой истории. Я рассудил, что король обладает достаточной властью, чтобы вести официальное расследование и бросить на него все силы. Но он, точнее, его посредник Чиффинч решил не придавать дело огласке. Вместо этого они поручили мне разнюхать все подробности.

Знать о подобных вещах небезопасно. Так же, как и делать из них выводы. Но опаснее всего служить соглядатаем у господина Чиффинча.