Конура качается и гремит. Пустобрех чешется. Феррус выползает помочиться на углу рядом с угольным сараем. До чего же холодно. Теплая только моча.
Часы бьют пять раз подряд. Бим-бом. Потом вступают другие. Дьявольские кочерги. Бим-бом.
Феррус думает о доброй молодой леди.
Тогда на улице, когда хозяин был «У Фултона» и секретничал со стареньким дедушкой, леди говорила ласково, но он испугался, убежал и спрятался. Однако он потом видел ее, когда возвращался в цирюльню и к хозяину. Леди шла через большую площадь, полную людей. Называется Ковент-Гарден. Какой же это сад[40], если там ничего не растет? Она вошла в дом на улице за площадью.
Где живет леди?
Позади Ферруса гремят засовы. Он оборачивается. В дверном проеме, ведущем в проход, стоит хозяин. В руке у него хлыст. Лицо все в пятнах. Он качается и размахивает хлыстом из трех узловатых шнуров: туда-сюда, туда-сюда.
Обычно, когда хозяин сильно напивается, он засыпает. Но иногда он сильно напивается и не засыпает. Ох нет, нет, нет!
– Ты проклятый бездельник, дубина, – говорит хозяин и кивает, соглашаясь сам с собой. – Из-за тебя я в понедельник лишился королевского вознаграждения. Ты проклятая безмозглая тварь. Ты у всех вызываешь отвращение, и это стоило мне кошелька с золотом. Погоди, я с тебя шкуру сдеру. Задам тебе урок.
Из конуры выходит Пустобрех. Он рычит. Хозяин уворачивается от него. Поднимает хлыст и идет к Феррусу.
– А ну поди сюда, – говорит он. – Иди сюда, ублюдок.
Феррус визжит, когда шнуры обрушиваются на его голову полосами боли.
Звенит цепь Пустобреха. Он бросается на хозяина, но цепь короткая и удерживает его.
На этот раз хлыст добирается до шеи и руки Ферруса. Он пытается уклониться. Но ему мешает стена.
Пустобрех рычит и скалится.
Хозяин смеется над ним:
– Думаешь, ты свирепый? Вот же глупый пес! Да я тебе лапы поотрываю.
Он опускает хлыст на Пустобреха, и тот взвизгивает.
Ох, Пустобрех! Феррус издает бессловесный вопль. Вскакивает. Выхватывает у хозяина хлыст. Хозяин спотыкается. У него отваливается челюсть.
На морде у Пустобреха кровь. Ох, бедный, бедный Пустобрех!
Феррус опускает хлыст на хозяина. Хозяин снова спотыкается и падает. Пустобрех хватает его за лодыжку. Ох. Хозяин вопит, и вопит, и вопит.
Мир перед Феррусом красный. Хозяин лежит на земле, свернувшись, как кошка перед очагом. Феррус хлещет его кнутом по голове и туловищу. Пустобрех кусает его за ногу.
Кнут поднимается. Кнут опускается. Хозяин визжит. Хозяин кричит. Хозяин воет.
Кто-то кричит из окна судомойни. Бряцает засов на двери.
Феррус бросает кнут. Он падает на хозяина. Хозяин стонет. Хозяин хнычет. Пустобрех рычит.
Крики все громче. Феррус бежит. Через открытую дверь в проход. Широким шагом он идет через мглу раннего утра. Размахивает руками, как лопастями ветряной мельницы, двигаясь вперед. Он отпирает засов служебной калитки, ведущей в парк.
В другой мир. Туда, где воздух затаил дыхание.
Лицо у Ферруса мокрое. Он утирает его руками. Красными руками. Он вытирает руки о штаны. Феррус бежит вдоль канала.
Серый свет заполняет мир. Постепенно он становится серебристым.
Без Хлорис я бы не смог найти нужный дом. Вход в переулок, ведущий к нему, был почти невидим.
Вход находился со стороны Лонг-Акра, спрятанный в тени свечной лавки. Еще не совсем рассвело, а стены с обеих сторон высокие. Дорожка петляла в лабиринте из зданий и дворов.
Хлорис взяла меня под руку. Я нес спрятанный под плащом сверток с инструментами и трость. Вчера вечером план казался мне вполне разумным и осуществимым, единственным возможным выходом из наших затруднений. Теперь же он представал в своем истинном свете, как дичайшая и глупейшая из всех мыслимых затей.
– Мы почти пришли, – объявила Хлорис, сжимая мою руку, словно я был ребенком, которого следовало приободрить.
Чтобы попасть в дом, надо было подняться по лестнице. Внизу располагалась мастерская, тяжелые двойные двери которой были заперты на цепь. Мы взошли по ступеням. Светлело. Над нами было серое небо со струйками дыма из множества только что разожженных очагов. Хлорис провела в этом доме несколько ночей, когда ее выгнал хозяин, еще до того, как мадам Крессуэлл подобрала бывшую служанку и сделала ее проституткой.
– Лучше я буду говорить. – Она снова сжала мою руку. – Потому что знаю, как здесь все устроено. – Моя спутница ухмыльнулась, показав на мгновение зубы. – Вам снова придется открыть кошелек, сэр.
Она постучалась в дверь раз-другой. Никто не ответил. Я слышал внутри какие-то крики. Хлорис постучалась в третий раз. Оконце на двери сдвинулось.
– Что за гвалт с утра пораньше? – Голос был резкий и твердый, словно женщина забивала гвозди. – А-а-а, это ты! Разве ты теперь не у мадам Крессуэлл работаешь?
– Я ушла от нее.
– Да небось она сама тебя выставила.
– Прошу прощения, госпожа, но я с приличным джентльменом, который смертельно устал. Ему нужна постель. И отдельная комната, а я буду за ним ухаживать. И еще ему требуется уединение.
– Надолго?
– Ну, скажем, до полудня.
– Пять шиллингов.
– Пять? Это что, Сомерсет-хаус?
– Вам нужна отдельная комната, верно? Значит, кому-то придется убраться, так? Поэтому пять шиллингов. Хотите берите, хотите нет.
– Джентльмену нужна та маленькая комнатка наверху. Под самой крышей.
– С чего это его вдруг потянуло на крышу?
– Ближе к раю.
– Тогда восемь шиллингов. – Послышался какой-то странный звук: не то смех, не то скрип петель. – Если желает обрести рай, пусть раскошеливается.
Хлорис ткнула меня в бок:
– Будьте добры, сэр, заплатите. Не так уж и дорого. Ждать-то мы не можем.
Она подмигнула и обняла меня за талию. Эта женщина хорошо владела собой, была более хладнокровной, чем я сам. Я с трудом отсчитал монеты, и не только потому, что было плохо видно: у меня дрожали пальцы. Хлорис собрала монеты с моей ладони и протянула их в оконце. Оконце закрылось, и мы стали ждать, дрожа от холода.
– Уверена, что эта карга не обманет? А вдруг возьмет деньги и оставит нас на пороге?
– Не беспокойтесь, сэр. Вы заплатили ей восемь шиллингов, не торгуясь. Мы не похожи на разбойников, говорили с ней вежливо. Хозяйка рассчитывает получить от нас еще, пока мы здесь.
Спустя несколько минут засов отодвинули, и дверь открылась. Внутри был узкий коридор. В полутьме, прижавшись к стене и давая нам пройти, стояла высокая сутулая женщина в черном, смахивавшая на старую ворону. Она протянула Хлорис свечу:
– Вверх до конца лестницы. Дальше стремянка в мансарду. – Она окинула меня взглядом. – Не слишком пьян, нет? Если слишком, то придется тебе самой тащить его туда. И прибраться потом, если он вздумает блевать.
– Я справлюсь, госпожа. – Хлорис взяла меня за руку. – Пойдемте, сэр, позвольте мне отвести вас в рай.
В центре деревянного дома, готового вот-вот развалиться от древности, была покосившаяся крутая лестница. Воняло здесь, как в сортире в пивной. Мы шли мимо закрытых дверей и слышали звуки, издаваемые постояльцами, некоторые из них спали, другие нет.
На верхней площадке, крепко прижавшись друг к другу, чтобы согреться, лежали мужчина и женщина. Рядом была стремянка. Мужчина выругался, когда мы проходили мимо, и я догадался, что их выставили из-за нас.
Хлорис первой поднялась по стремянке в мансарду. Я последовал за ней и оказался в узкой клетушке. Почти все пространство занимала низкая кровать на колесиках, покрытая грязной мятой простыней. Воздух в комнате был зловонный, словно все запахи снизу поднимались сюда и годами здесь копились.
После темной лестницы в мансарде оказалось на удивление светло. Каморка была буквально втиснута в конек крыши. По обе стороны кровати скат крыши доходил до дощатого пола. Из двух треугольных вертикальных стен по бокам, внутренняя, та, что за кроватью, была из досок. Внешняя же стена большей частью состояла из высокого оконного переплета, который был, видимо, позаимствован от другого строения.
Положив сверток и трость, я распахнул окно. Свежий холодный воздух, смешанный с запахом горящего угля, хлынул в каморку. Прямо напротив, не более чем в ярде, было другое окно. Кусок ткани служил шторой, которая скрывала то, что находилось внутри.
Верхние этажи обоих домов нависали так, что мансарды почти соприкасались. Я глянул вниз. Лучше бы я этого не делал. Потому что прямо внизу увидел переулок, который шел вдоль стены дома мадам Крессуэлл во дворе «Кобеля и суки». Падать отсюда было высоко.
– Там Мег обычно спит, и я тоже. – Хлорис стояла рядом, обдавая мою щеку теплым дыханием. – Если только мужчина не заплатит, чтобы провести с нами всю ночь.
Я взял трость, выставил ее наружу и постучал по стеклу. Сперва тихонько, потом сильнее. Вдалеке залаяла собака.
– Тише! – прошептала Хлорис. – Вы так весь дом разбудите.
Ткань на окне заколебалась. Я снова постучал и убрал трость. Ткань исчезла. На меня смотрело бледное детское личико.
– Отойдите! – Хлорис оттолкнула меня и высунулась из окна. – Мэри, – позвала она и показала жестом, чтобы та открыла окно.
Ребенок послушался. Когда рама отворилась, я впервые рассмотрел девочку как следует. И узнал это лицо.
– Доринда, – сказал я, вспоминая покрытые синяками руки третьей из проституток, которых мадам Крессуэлл выстроила передо мной в ряд.
– Мэри, – поправила меня Хлорис. – Это ее настоящее имя. – Она глянула на девушку. – А где Мег?
– Внизу с господином Даррелом.
Это стало для меня настоящим ударом. Хлорис думала, что Мег будет полезным союзником. Я даже подумывал, вдруг удастся ее подкупить, чтобы она взломала ящики стола, пока я жду здесь в относительной безопасности.
– Где ты пропадала? – спросила Мэри. – Мы…
– Что случилось, детка? – прошептала Хлорис. – Ты похожа на привидение. Почему ты в мансарде?
Бледное личико задрожало и сморщилось.
– У меня в животе ничего не удерживается. Меня вчера стошнило прямо на одного джентльмена. Мадам Крессуэлл отправила меня сюда, с глаз подальше.
– Черт ее побери! Ты беременна?
Мэри кивнула:
– Хозяйка жутко разозлилась. Никогда еще не видела ее такой. Велела Мертону меня выпороть. Но это не помогло. Меня только стошнило ему на ботинки.
– Господи, будь милостив! – пробормотал я что-то вроде молитвы.
Хлорис выругалась.
– Послушай, Мэри, – сказала она. – Открой окно как можно шире.
– Мне кажется, я еще слишком маленькая, – всхлипнула девочка. – Это несправедливо.
– Ш-ш-ш! Я иду к тебе. И этот джентльмен тоже. Не беспокойся, он тебя не тронет. Кто-нибудь уже проснулся?
– Нет. Вчера все разошлись поздно. Мадам открыла заведение для частной вечеринки. Никто еще даже не спускался, чтобы разжечь огонь на кухне.
Хлорис сняла шаль и бросила ее на неубранную постель. А потом расстегнула плащ и швырнула его туда же сверху. Она взобралась на подоконник:
– Отойдите, освободите мне место.
Девушка с поразительной грациозностью выбралась из окна. Держась за раму, она выпрямилась. Затем без малейших колебаний перешагнула на подоконник соседней мансарды. Нагнула голову и забралась внутрь. Обернулась ко мне.
Я передал ей сверток с инструментами.
– Давайте, – прошептала Хлорис.
Я бросил плащ и шляпу на кровать. Парик я сегодня надевать не стал. Хватаясь за перегородку и скорчившись, я на мгновение замер. Казалось бы, что такое ярд? Да всего ничего, один лишь шаг. Поднимаем ногу и опускаем ее – вот вам и ярд. Проще простого: мы делаем это тысячи раз на дню, ни на секунду не задумываясь. Но совсем другое дело, когда вы находитесь в двадцати пяти или даже больше футах над землей. Тогда ярд – это глубокая расселина. Ярд – это зев пропасти, готовой тебя поглотить. А я, увы, трус.
Я не видел Мэри, но слышал ее тонкий, полный отчаяния вой. Я наклонился над бездной и схватил за запястье Хлорис, которая протянула мне руку. А потом, не смотря вниз и глядя ей в глаза, словно чаял найти там спасение, я перешагнул в дом мадам Крессуэлл.
И оказался в другой мансарде, чуть больше той, что перед этим покинул. Я развернул сверток. Взял пару стамесок, молоток и маленький лом, позаимствованный из ящика с инструментами у Сэма. К сожалению, я не владел искусством взламывать замки.
Мэри округлила глаза:
– Что вы собираетесь делать, сэр?
– Не волнуйся, дорогая, – успокоила ее Хлорис. – Нас скоро след простынет, ты и опомниться не успеешь, равно как и остальные.
Мэри бросилась к ней и схватила за руку.
– Возьмите меня с собой, – прошептала она. – Пожалуйста! Очень тебя прошу.
– Хорошо. – Хлорис встретилась со мной взглядом над головой Мэри. – Но нам с джентльменом сперва нужно на минутку спуститься. Оставайся здесь. Оденься пока.
Дом оказался больше, чем я думал. Мы с Хлорис прошли мимо мансарды, где меня когда-то заперли, вниз по узкой лестнице и попали в длинный коридор со множеством дверей. Следующий спуск был шире и с менее крутыми ступенями. Мы вышли на площадку, которую я видел во время своего первого визита во двор «Кобеля и суки». Девушка дернула дверь в гостиную. Та оказалась заперта.
Приложив палец к губам, Хлорис бесшумно прошла к соседней двери. Встала на цыпочки и достала ключ с уступа над притолокой. Медленно и неслышно вставила его в замок и повернула. А затем одарила меня улыбкой, больше похожей на гримасу. Подняла щеколду, и дверь отворилась.
Мы оказались в убогой каморке, в которой уместились всего лишь стол и стул. Стол был заставлен подносами с бутылками и грязными бокалами. В каморке также имелась дверь в смежную с ней гостиную. Я заглянул за высокую ширму на противоположной стороне. Комната была пуста. Воздух спертый, пахнет потом, свечами и перегаром. Снова пустые бутылки и грязные бокалы, включая один разбитый в камине. На ковре неровной кучкой рассыпанная колода карт.
Я прошел к столу у окна. Раздвинул шторы, чтобы впустить свет. В тишине громко звякнули кольца.
Это был самый простой письменный стол, без украшений в виде резьбы или инкрустаций. С плоской столешницей, двумя ящиками снизу и местом для ног между ними. Мне вдруг вспомнилось с неожиданным отвращением, что Хлорис возлежала на нем для удовольствия герцога, а ее голова при этом высовывалась из окна.
Я положил инструменты и попробовал открыть ящики. Оба были заперты и плотно прилегали к каркасу стола. Я взял самое маленькое зубило и всунул его между верхом левого ящика и столешницей. Я двигал инструментом из стороны в сторону, разрушая дерево сверху и снизу, постепенно увеличивая зазор. С молотком бы наверняка получилось быстрее, можно было бы вогнать зубило поглубже, но тогда возникло бы больше шума, а я не мог рисковать.
Но в конце концов зубило сделало свою работу. Когда зазор был достаточно велик, я вставил в него клинообразный ломик. И оглянулся. Хлорис стояла у двери, выходящей на лестничную площадку, и прислушивалась. Она состроила мне рожу. Я нажал на ломик. Дерево с треском раскололось. Я нажал сильнее и взломал ящик.
Сердце у меня упало, когда я увидел его содержимое: чистая бумага, чернила, перья, воск для печатей, маленький ножик и песочница. Все.
Я набросился на другой ящик. Он оказался прочнее. У меня заканчивались силы, но дело шло туго. Вероятно, зазор был меньше.
Зубило выскользнуло из моей потной руки и вырезало неровную канавку на поверхности стола. Я тихо выругался. Прошло не меньше минуты, пока мне удалось сделать отверстие достаточным, чтобы в него вошел ломик.
В этот раз звук получился громче. Замок расколол дерево. Передняя часть ящика отвалилась и с грохотом рухнула на пол.
– Черт вас побери, сэр! – зашипела Хлорис.
Я пропустил ее слова мимо ушей. У меня дрожали руки. Я взял то, что осталось от второго ящика, и положил на стол рядом с первым. Там ничего не было, кроме стопки бумаг. Первый лист был исписан знакомым энергичным почерком Бекингема. Я схватил всю пачку.
– Ш-ш-ш…
Я обернулся. Хлорис смотрела на меня полными ужаса глазами, приложив палец к губам.
– Кто-то идет, – сказала она беззвучно.
Я запихал бумаги в карман камзола. Трость осталась в мансарде соседнего дома. Я взял ломик в одну руку, молоток в другую.
Мы замерли, прислушиваясь. Я слышал только отдаленный лай собаки. Хлорис нахмурилась. Она дернула плечами и сделала знак следовать за ней к двери в каморку за ширмой.
И в тот самый миг, когда мы оба начали двигаться к двери, ширма неожиданно наклонилась и с грохотом упала на пол перед нами. Хлорис вскрикнула и тотчас замолкла.
На месте ширмы, почти вровень с дверным косяком, стоял Мертон. На нем были лишь сорочка и ночной колпак, но в руке он держал поднятую шпагу. Он опустил лезвие и направил его кончик на меня. А затем переместил на женщину.
– Нет, сэр! – взмолилась она. – Нет, господин Мертон, пожалуйста, не надо. Прошу вас, пожалейте бедную Хлорис. Вспомните, сколько удовольствия мы доставили друг другу. Посмотрите, что у меня для вас есть…
Ее голос звучал неуверенно. Но она протянула руку, которая была пуста. На секунду внимание Мертона отвлеклось от меня. Воспользовавшись этим, я бросил в него ломик.
Тот угодил ему в висок. От неожиданности и силы удара Мертон отступил. С молотком в руках я ринулся к нему. Это был мой единственный шанс. Но он уже оправился и со скоростью умелого бойца сделал выпад. Клинок скакнул мне навстречу. Парировать было поздно. Мое собственное движение только усилило удар.
Наконечник шпаги Мертона с такой силой вонзился мне в грудную клетку, что я не мог дышать. Я отпрянул назад. Однако оружие, как ни странно, даже не прокололо мне кожу. Клинок отскочил.
В глазах противника я увидел изумление. Хлорис тем временем схватила кресло и ударила им Мертона. Он споткнулся об угол очага и качнулся к стене. Однако затем снова пришел в себя и со шпагой бросился на девушку. Она закричала. Я побежал к ней. Хлорис уронила кресло и упала на спину. Я размахнулся и ударил Мертона по голове молотком.
Последовали глухой стук и судорожный вздох. Он рухнул, ударившись затылком о стену. Я ударил еще раз, на этот раз сильнее. Головка молотка вошла в череп. Что-то хрустнуло. Шпага выпала у него из руки.
Я замер на месте, словно парализованный. Бледная Хлорис смотрела на меня во все глаза, затыкая себе рот ладонью. Я не верил своим глазам. Не может быть, чтобы я совершил подобное.
Внизу кто-то закричал. Я опомнился. Оставил молоток на месте – не мог заставить себя его вытащить – и схватил шпагу Мертона.
– Быстрее!
Хлорис, пошатываясь, прошла через дверь в каморку, а затем на площадку, я следовал за ней. Откуда-то доносились голоса, мужские и женские. Кто-то кричал, кто-то визжал. Я потащил ее к лестнице.
Только на следующей площадке я увидел алые капли на досках позади нас. Одной рукой Хлорис зажимала рану в боку, чтобы остановить кровотечение, но кровь просачивалась сквозь пальцы.
– Мне нужно… мне нужно…
– Нельзя останавливаться.
Последний пролет я буквально волок ее. Увидев нас, Мэри испуганно вскрикнула. Я опустил шпагу и отпустил Хлорис – она оперлась о стену. А затем придвинул кровать к двери. Здесь было так тесно, что мне едва удалось втиснуть ее между дверью и противоположной стеной.
– Я вылезу через окно, – сказал я девочке. – Приведи Хлорис ко мне, и я перенесу ее.
Больший страх пересиливает меньший. Я перешагнул из одного окна в другое с такой легкостью, будто долгие годы занимался этим дважды в день. Мэри помогла Хлорис взобраться на окно. Я схватил ее за запястья. Перегнулся и при содействии Мэри перетащил из одной мансарды в другую. На миг наши взгляды встретились. У бедной девушки дрожали ресницы. Она сползла на пол и застонала.
Я повернулся к окну.
– А как же я, сэр? – спросила Мэри. – Они убьют меня.
Кто-то барабанил в дверь.
– Не убьют. Скажешь, что я приставил шпагу к твоему горлу.
– Возьмите меня с собой. Прошу вас, господин. Хлорис мне обещала.
Я взглянул на бледную несчастную девочку, босую и беременную, в одной сорочке.
– Ради бога, сэр! – взмолилась она.
Я протянул к ней руки и перетащил в соседнюю мансарду. По сравнению с Хлорис Мэри вообще ничего не весила. Я закрыл окно и запер его на щеколду.
Позади меня раздался резкий крик. Хлорис перекатилась на бок и сжалась в клубок. Под ней образовалась лужа крови, которая расползалась по полу. Ее лицо было белым как мел. Она пыталась что-то сказать, но разобрать слова не представлялось возможным.
Я встал рядом на колени. Хлорис дернула меня за рукав и вымолвила:
– Оставьте меня. Заберите Мэри, уведите ее отсюда. – Она отпустила меня и схватилась за бок. – Дайте Мэри мой плащ. Она…
Рука Хлорис упала на пол. Голова ее поникла. Глаза были по-прежнему открыты. Мэри издала пронзительный вопль.
Из соседнего дома доносился звук расщепляемого дерева. Через секунду они взломают дверь в мансарду.
Я схватил наши плащи, лежавшие на кровати.
– Быстрее! – скомандовал я Мэри. – Возьми туфли и шаль Хлорис.
– Кто ты, черт возьми?! – спросил Фибс.
На улице стояла какая-то невысокая женщина. Ее голова едва доходила привратнику до груди. Она подняла на него глаза. Симпатичное лицо, широкое и румяное.
– Я Маргарет, сэр, – сказала она. – Пришла к госпоже Хэксби.
– И что, интересно, у госпожи Хэксби может быть с тобой общего?
Фибс оглядел женщину с ног до головы. Пухленькая куропаточка, подумал он, но не первой молодости, не такая, какие ему нравятся. Но кругленькая в нужных местах и, наверное, мягонькая, если ущипнуть посильнее, пока она не завизжит. Словом, аппетитная коротышка.
– Я беру одежду в стирку, – пояснила женщина, уставившись на него своими темными глазами. – Чиню тоже, если требуется.
– Работу ищешь, как вижу. Ступай прочь!
– Госпожа Хэксби просила меня прийти.
Женщина смотрела мимо Фибса, на мальчика, который прислонился к стене: бездельник всегда делал так, когда привратник не видел. У него в руках была корзина со щепками для растопки.
– Если не верите, пошлите своего парнишку, пусть назовет госпоже мое имя. Маргарет Уизердин. Сами увидите, что я не обманываю. Она именно меня просила прийти.
Фибс пожал плечами и бросил посыльному:
– Слыхал, парень? Маргарет Уизерс к госпоже Хэксби.
– Уизердин, – поправила женщина.
Привратник и ухом не повел:
– Сбегай и узнай, врет она или нет.
Мальчишка бросил корзину и помчался наверх.
– Стой! – заорал Фибс, и мальчик остановился. – Отнеси господам растопку, дурень! Почему ты до сих пор еще этого не сделал?
Один из минусов замужества заключается в том, что трудно остаться наедине с собой. Но это поправимо. Нынче утром Кэт отослала служанку забрать у сапожника пару башмаков из починки, а заодно заказать обед. Муж был наверху в чертежном бюро вместе с Бреннаном.
Вчера рано утром Кэт достала из ведерка для угля сверток. Позже она с помощью тряпки, смоченной водой, которую служанка принесла для умывания, отмыла с него большую часть грязи. Ее снова поразило мастерство, с которым были сделаны стежки. Кэтрин спрятала сверток в шкафу, где хранила летний балдахин и шторы.
Ее тяготила непрошеная ответственность. Она надеялась, что Элизабет заберет сверток еще день назад. Но дочь Ричарда так до сих пор и не пришла. Почему? Если люди Бекингема по-прежнему наблюдают за чертежным бюро, герцог вряд ли станет возражать против того, чтобы Элизабет пришла навестить Кэт. А впрочем, кто его знает.
Кэт хотелось отнести злополучный сверток вниз – пусть его заберут мусорщики. С другой стороны, эта находка вызывала в ней нездоровое восхищение и поневоле притягивала, словно некая позорная тайна.
Она прошла в спальню и открыла шкаф. Через мгновение сверток уже был у нее в руках. Она поднесла его к окну и тщательно ощупала.
«Длинная шкатулка или коробка, – подумала Кэт, – прямоугольной формы. Небольшое возвышение в центре на одной стороне – видимо, замок на крышке шкатулки».
Если вскрыть сверток, она, по крайней мере, будет знать, с чем имеет дело. Разве она не имеет на это права, раз уж так рискует, храня его? Кэт нащупала в кармане нож. Лезвие было тонкое и хорошо наточенное, с острым концом.
Она просунула лезвие в идеальную петлю стежка. Шов разошелся. Однако на этом Кэт и остановилась. Господи боже, этих стежков там было великое множество, сотни, словно бы портной, нет, швея – это точно была женщина – никак не могла решиться расстаться со свертком.
На лестнице послышались шаги. Кэт тихо выругалась и сунула сверток под шторы внизу шкафа. Выпрямилась, смахнула с юбки кусочек нитки.
В дверь постучали. Она прошла через гостиную и открыла дверь так резко, что посыльный привратника чуть не упал внутрь.
– В чем дело? – спросила Кэтрин. – А-а-а, растопка. Наконец-то! Мне едва хватило утром. Оставь у камина.
Мальчик повиновался, произнеся через плечо:
– Господин Фибс говорит, там какая-то женщина спрашивает вас. Прачка по имени Маргарет.
– У нас уже есть прачка, – ответила Кэт. – Нет, не сюда, не рядом с углем. С другой стороны.
Он поставил корзину, взял щепки и аккуратно разложил их в очаге.
– Она сказала, что якобы вы именно ее просили прийти.
– Я ни о чем таком не просила. Принеси сегодня еще щепок. Их всегда мало. В этот раз наруби помельче, ладно? И еще нам нужны стружки.
Мальчишка опустил голову, давая понять, что принял заказ.
– Ее фамилия Уизер… Уизердин.
– Что ты сказал?
– Маргарет Уизердин, госпожа.
Секунду Кэт ничего не говорила, а затем сказала:
– Да, конечно. Надо же, совсем забыла. – Она замешкалась. – Верно, я просила ее прийти. Она берет в стирку тонкие вещи. Пусть поднимется. Ступай!
Мальчик затопал вниз по лестнице. Кэт ждала. Дверь гостиной осталась приоткрытой. Она услышала приближающиеся шаги Маргарет, медленные и уверенные. Женщина вошла, тяжело дыша, и присела в реверансе.
– Закрой дверь! – велела Кэт. – Что ты здесь делаешь?
– Меня хозяин послал. – Маргарет фыркнула. – Это с утра пораньше, заметьте, когда у меня дел полным-полно, столько, что и за неделю не переделаешь. – Она достала из кармана письмо, довольно помятое. – Вот. Велел вам передать.
Кэт вскрыла печать. Ни даты, ни обращения. Подписи тоже нет. Но она узнала почерк.
Есть сведения, что вчера вечером Вы были в У. в сопровождении некоего священника. Вас вместе с Х. собираются вскоре вызвать на допрос. Передайте ответ с посыльным, если хотите сперва поговорить со мной. Лучше сделать это как можно скорее. Мне необходимо знать, что Вы думаете на сей счет и можете ли поменять свое решение. Прошу уничтожить записку.
Чувствуя на себе взгляд Маргарет, Кэт дважды прочитала письмо, потом скомкала его в шарик и бросила в огонь. Когда бумага загорелась, она обернулась к служанке:
– Он просил передать что-нибудь еще?
Маргарет покачала головой:
– Нет. Велел только подождать ответа.
– Как вы там поживаете?
– По правде сказать, госпожа, в доме все кувырком. – Лицо Маргарет пылало от гнева. – Из-за этой проклятой женщины.
Кэт посмотрела на нее с удивлением:
– Что? Из-за какой еще женщины?
– Я имею в виду шлюху, которую привел хозяин. Да, она держит себя скромно, спору нет. Можно подумать, ходит в часовню по три раза каждое воскресенье. Хозяин говорит, будет помогать мне на кухне день-другой, пока не вернется домой, в деревню. Утверждает, что она якобы служанка. Но я-то знаю, никакая она не служанка. Проститутка она, вот кто. Меня не обманешь. Сэм, бедный дурачок, уж не знает, куда себя девать. Хозяин вызывает ее к себе в спальню, и они остаются наедине, а он, между прочим, в халате. А еще эта бесстыдница бросает на него хитрые взгляды, когда думает, что я не вижу. И мало того, – Маргарет замолчала и надула губы прежде, чем высказать главный свой аргумент, – красавица называет себя Хлорис. Если это не имя шлюхи, тогда я ничего не понимаю в этой жизни.
– И как давно это продолжается? – Внезапно Кэт пришла в ярость и повысила голос больше, чем намеревалась. – Где он ее нашел?
– Вернулся с ней в понедельник вечером. Сказал, что на него напали грабители и…
– Напали грабители? Как это случилось?
– Понятия не имею, госпожа, мне ведь почти ничего не рассказывают. Но хозяин лишился кошелька, парика и башмаков. Это точно. Говорит, якобы Хлорис нашла его в канаве и помогла ему от доброты души. – Маргарет надула щеки, а затем вместе с воздухом выпустила свой гнев. – Верить такому – то же самое, что верить, будто феи каждую ночь наполняют горшок под кроватью золотыми монетами.
– Грабители… – повторила Кэт. – Еще что-нибудь знаешь?
– Сэм говорит, что он хитрый пес, наш хозяин. И что он прежде не подозревал в нем такого. Я за это дала муженьку затрещину.
– Твой хозяин хочет со мной поговорить.
– Ох, поговорите с ним, пожалуйста, госпожа. Наставьте его на путь истинный. А то сегодня ни свет ни заря ушел с этой шлюхой, один Бог знает куда, но думаю…
Кэт подняла руку, и Маргарет замолчала. Они услышали стук трости и медленные неуверенные шаги в комнате наверху.
– Муж сейчас спустится. – Кэт приняла решение. – Я не могу прийти в Инфермари-клоуз. Господину Хэксби это бы не понравилось. – Она замешкалась. – Кроме того, если я выйду, за мной могут следить.
На лице Маргарет отразилась тревога.
– Неужто за вами следят?
– Вполне возможно. По этой причине господин Марвуд тоже не может прийти сюда. По крайней мере, не через парадную дверь.
– Да что происходит, госпожа?
– Но если он захочет, может войти со стороны Мейден-лейн, – продолжила Кэт, не обращая внимания на вопрос. – Знаешь, где это? Переулок за Генриетта-стрит. Передай хозяину, пусть приходит сегодня в семь. Не думаю, что за черным входом тоже следят. Если идти слева, наш дом восьмой по счету. Я буду ждать в саду, и ворота в переулок будут не заперты.
Маргарет слово в слово повторила сказанное: сперва вслух шепотом, а потом про себя, шевеля губами.
Отворилась дверь, и в гостиную, опираясь на трость, шаркающей походкой вошел господин Хэксби. На лице боль или тревога, а может, и то и другое одновременно.
Он насупился:
– Кто это?
– Прачка, сэр. Она стирает кружево и тонкое шитье. И еще она починит нам кое-что. – Кэт повернулась к Маргарет. – Теперь ступай. Я вызову тебя, когда понадобится. Дам сперва на пробу задание, хочу посмотреть, как ты справишься.
Опустив глаза, Маргарет с несвойственной для нее смиренностью сделала реверанс:
– Хорошо, госпожа. И спасибо вам, госпожа, спасибо, господин. Да хранит вас Господь!
Она вышла. Хэксби медленно продолжил путь к уединению в своем чулане.
Кэт выжидала, пока не услышала, как он запирает дверь, чтобы никто не мог его побеспокоить. Затем, поддавшись внезапному гневу, сжала правую руку в кулак, со всей силы ударила по столу и охнула от боли. Кричать она не могла.
Как Марвуд мог позволить себе такое сумасбродство? Развлекаться с проституткой в собственном доме. Хотя чему тут удивляться? Он ведь теперь при деньгах. Что могло остановить его в эти разнузданные времена? Все мужчины одинаковы по сути. Старые или молодые, богатые или бедные, пуритане или либертины – никакой разницы. Если снять с них внешнюю оболочку, внутри обнаружится одинаковая смесь похоти и слабости. Они думают только о себе и об удовлетворении своих низменных потребностей.
Какое это имеет значение? Да совершенно никакого. Кэт встретится с ним ради себя и супруга. Следует исполнять свой долг перед законным мужем, хотя, по правде говоря, ей наплевать на всех мужчин. В особенности на Джеймса Марвуда.
Взглянув в последний раз на тело Хлорис в изножье кровати, я стал спускаться по стремянке из мансарды. Мэри следовала за мной. Мы побежали по лестнице со всех ног. Когда мы спустились на первый этаж, откуда-то из глубины дома появилась старая ворона.
Уже совсем рассвело, и старуха видела, что я теперь не с Хлорис. Она стала было браниться, но потом заметила обнаженную шпагу у меня в руке. Она отшатнулась, однако я приставил острие клинка к ее груди:
– Отоприте дверь, госпожа, и я не причиню вам никакого вреда.
Хозяйка послушалась. Я вытолкал Мэри наружу и задержался на пороге с поднятой шпагой. Дверь захлопнулась у меня перед носом.
Я взял девушку под руку и потащил вниз по ступеням. Ее лицо было таким же бледным, как у Хлорис перед смертью. Мы двинулись по переулку. До меня дошло, что я все еще держу шпагу Мертона. С таким оружием в руках мне бы не удалось передвигаться по Лонг-Акру незамеченным, поэтому я бросил шпагу.
Мы вышли из переулка на улицу. Там было многолюдно, и лавки уже открылись. Мэри споткнулась, и я знал, что она может лишиться сознания в любую минуту.
Мы все еще были в опасности. В заведении мадам Крессуэлл вскоре найдут убитую Хлорис, если уже не нашли. Поскольку известно, что она помогла мне сбежать в понедельник, легко догадаться, что я был с ней сегодня утром. Старая ворона видела мое лицо. Люди Бекингема знали, где я живу.
Я повел Мэри направо, потом налево, к Друри-лейн. Мы двигались на север, в противоположную сторону от Савоя. Я увидел вывеску пивной и втащил Мэри внутрь. Это было захудалое заведение, набитое рабочими и ремесленниками, которые пришли промочить горло поутру. Среди посетителей попадались также и женщины, но непотребные. В углу сидело несколько торговцев в поношенной одежде. Но в любом случае мы с Мэри были одеты так, что особо не выделялись.
Я нашел нам место на скамье у стены, схватил за рукав проходящего мимо слугу и заказал кувшин слабого пива. Я глянул на Мэри. Она сидела с закрытыми глазами, прислонившись к стене. Я попросил парня принести еще молока и булочек.
– Мы такого не держим, господин.
– Тогда сбегай и купи. – Я опустил шиллинг в его ладонь. – Получишь еще два, когда все принесешь. Если поторопишься.
Когда слуга ушел, я снова посмотрел на Мэри. Сорочку, в которой она лежала в постели, благопристойно скрывает плащ Хлорис, голова покрыта шалью Маргарет. Она также надела башмаки Хлорис, которые были ей велики. Она походила на девочку, которая примеряла мамину обувь.
Мы сидели молча. Я уставился в пространство перед собой. Мои мысли и чувства замерзли, как пруд зимой. До меня доносились разговоры соседей о вчерашних беспорядках. Несмотря на ранний час, подмастерья и их союзники были уже на улицах. Так же, как и королевские гвардейцы. Но мне это было неинтересно. Меня сейчас вообще ничего не интересовало.
Через несколько минут прибыли еда и напитки. Мэри открыла глаза. Она взяла булочку, стала отламывать по кусочку и отправлять в рот. Девочка жевала и одновременно пыталась проглотить.
– Не спеши, милая, – сказал я. – Успокойся.
Но она меня не слушала. Сделала глоток молока и схватила еще одну булочку. Еще не успев ее разломить, Мэри изменилась в лице. Она подняла на меня глаза – они были полны страха.
Потом она наклонилась, и ее завтрак оказался у меня на башмаках.
– Я поеду сегодня на Генриетта-стрит, – объявила Элизабет Кромвель, когда они с отцом, как обычно, прогуливались утром в саду госпожи Далтон.
– Думаешь, это благоразумно?
– Полагаю, да. В любом случае я так решила.
Отец вздохнул:
– Если Кэтрин и вправду нашла то, что спрятала моя матушка, то спешить незачем. Я полностью доверяю ей. И господину Хэксби тоже. А ты разве нет?
Элизабет промолчала. Когда много лет назад отец покинул Англию, она была почти ребенком и в минувшие годы никогда не подвергала сомнению его авторитет. Но теперь она стала взрослой женщиной, и за последние несколько недель ее мнение о Ричарде Кромвеле переменилось. Долг дочери почитать отца, и она любила его, но, по правде говоря, он частенько ее раздражал. Отец жил далеко и даже не мог обеспечить семью. Иногда Элизабет казалось, что время поменяло их ролями: теперь она стала мудрым, здравомыслящим родителем, а он – беззаботным мальчишкой.
– Матушкино наследство может подождать, – продолжал Кромвель. – У меня есть более важные дела. Я обещал герцогу, что напишу для него кое-что такое, что можно показать его друзьям, сделаю публичное заявление, в котором ясно выражается моя поддержка. Это необходимо для блага страны. А если, вернее, когда дела пойдут так, как мы надеемся, Бекингем напечатает его и распространит не только в Лондоне, но и в провинциях.
– Сэр, – возразила Элизабет, теряя наконец терпение, – это все воздушные замки.
– Нет-нет. Герцог не только хороший человек, но он также обладает множеством талантов и способен повести за собой народ.
Элизабет прикусила губу. У ее отца была глупая особенность видеть в людях только хорошее и верить в то, что ему говорят. Вероятно, поэтому он позволил сделать себя лорд-протектором, когда Оливер Кромвель умер. А в результате был выслан из страны, которой правил, и теперь оказался без пенни в кармане.
Она подавила досаду:
– С вашего разрешения, сэр, я поеду сегодня на Генриетта-стрит.
– Но это слишком опасно, – возразил он.
Элизабет покачала головой. Она считала, что риск в данном случае оправдан. Если бабушкино наследство и впрямь чего-то стоило, отец мог стать финансово независимым от Бекингема.
– Если я поеду сегодня вечером, часов в шесть или в семь, это можно сделать незаметно. – Она улыбнулась, желая задобрить отца. – Лучше освободить чету Хэксби от ответственности. Вам вовсе не обязательно ехать, если вы заняты. В самом деле, так будет даже безопаснее.
Ричард пожал плечами и отвернулся:
– Дорогая, полагаю, ты должна поступать как считаешь нужным.
Элизабет поняла, что победила.
Когда я взял для нас в Хай-Холборне наемный экипаж, была уже середина утра. Мэри сидела напротив с закрытыми глазами. То и дело останавливаясь, мы двигались по улицам к Стрэнду.
Возница высадил нас у главных ворот в Савой. Проходя под аркой, я огляделся, но не заметил никого, кто бы за мной следил, – только нищие, которые собирались там скорее по привычке, чем в надежде получить милостыню. Я быстро провел Мэри в Инфермари-клоуз.
– Куда мы идем, сэр? – спросила она.
– Ко мне домой. Там ты будешь в безопасности.
На лице ее отразилось недоверие, и она заплакала.
Дверь открыл Сэм. Когда он увидел рядом со мной Мэри, глаза у слуги округлились. Я втолкнул девушку внутрь и последовал за ней.
– А где другая? – спросил Сэм.
– Запри двери.
– Снова неприятности, хозяин?
– Делай что велят. Никто не приходил? – Я распахнул дверь в гостиную. – Ничего подозрительного?
– Ничего. Но…
– Проверь свое оружие. На всякий случай. И пришли ко мне Маргарет. Быстро!
Я ввел Мэри в комнату и велел ей сесть на скамью у стола. Она села и, не раздеваясь, положила руки на стол и опустила голову на руки.
Я стащил с себя плащ и шляпу. Меня одолела усталость. Болели мышцы живота, которые я напрягал так сильно и так долго. Я упал в кресло у незажженного камина. Я видел перед собой Хлорис, свернувшуюся калачиком в луже крови, которая становилась все больше с каждой секундой. Я видел молоток, впечатавшийся в череп Мертона.
Мой безумный невыполнимый план повлек за собой смерть бедной девушки. Да вдобавок я и сам еще убил человека. Лишил его жизни. Правда, Мертон напал первым. Но чтобы его обезвредить, было достаточно первого удара молотком. И вовсе не обязательно было бить так сильно. Одним словом, не было нужды его убивать.
Кто-то бежал через переднюю. А затем в гостиную без стука ворвалась Маргарет. Она замерла, глядя на нас. Я поднял голову и посмотрел на служанку.
– Хозяин, – сказала она. – Хозяин… что это? Кто это? А где же та, другая?
– Хлорис не вернется. Этого ребенка зовут Мэри. – Я показал на скорчившуюся фигуру на скамье; бедняжку била сильная дрожь. – С ней очень плохо обращались там, где она работала. Отведи девочку вниз и согрей у очага на кухне. Она побудет с нами день или два.
– Хозяин… – повторила Маргарет. – Я сходила утром, как вы велели. И…
Я махнул рукой, перебив ее:
– Потом.
Какое-то время мы пялились друг на друга. Затем Маргарет подошла к Мэри и обняла ее за плечи:
– Пойдем, милая. Хозяин прав. Нужно согреть тебя у очага.
Они ушли. Я остался сидеть в гостиной один. Я думал о Хлорис. Теперь мне никогда не узнать ее настоящее имя. Она сказала, что хочет вернуться домой, в деревню под Бристолем, где ее кто-то ждал. Или, по крайней мере, ей так казалось.
Я просидел так чуть ли не целый час, и никто меня не тревожил. От чувства вины и страданий я впал в ступор. Болела грудь с левой стороны, в том месте, где, по моему предположению, находилось сердце. Я нажал и почувствовал острую боль. А также обнаружил, что в нагрудном кармане у меня по-прежнему лежало сочинение Уолтера Рэли. Я достал книгу и уставился на облупленную кожаную обложку.
Так вот оно что: выходит, книга спасла мне жизнь.
На обложке, почти в самом центре, зияла дыра. «История мира» приняла на себя всю силу удара Мертона. Острие шпаги проделало в коже неровное отверстие и проникло дальше. Я раскрыл книгу. Лезвие проткнуло только несколько первых страниц. Размеры книги подобного формата составляют всего лишь примерно четыре на семь дюймов. Но в этой было много страниц. Даже ребенок может проткнуть пальцем лист бумаги. Но когда их несколько сотен – это совсем другое дело. Они образуют преграду, которая способна остановить клинок.
Я достал документы, которые взял из стола Бекингема, – главная цель моей злосчастной экспедиции, приведшей к двум смертям. Я разгладил бумаги и выложил на стол. Они определенно были написаны рукой герцога. Я взял один лист и поднес его к окну, поближе к свету.
Улица у Королевского театра, Друри-лейн. Джонсон и Смит.
Джонсон. Мой верный Фрэнк, я всем сердцем рад тебя видеть. Как давно ты в городе?
Смит. По правде говоря, не больше часа, и если бы я не встретил тебя здесь, то и сам бы отправился на поиски, ибо страстно желаю поговорить с тобой обо всех этих странных вещах, которые, по слухам, происходят в стране.
Джонсон. А я, клянусь, страстно желал посмеяться вместе с тобой над всеми этими нелепыми, скучными, эксцентричными вещами, от которых мы все здесь так устали.
Смит. Скучными и одновременно эксцентричными?! Отличное сочетание. Скажи, чем заняты наши дельцы?
Я тихо выругался. Что за ерунда? Всего лишь отрывок из дурацкой пьесы. Итак, Бекингем возомнил себя драматургом. Что же, это вполне в его духе. И когда он только все успевает: плести интриги, чтобы захватить власть в правительстве, и наводнять улицы Лондона бунтовщиками, соблазнять женщин и участвовать в дуэлях, содержать собственный публичный дом… А теперь вот еще решил попробовать себя в драматургии.
«Слишком много талантов для одного человека, – подумал я мрачно, – и, похоже, ни одним из них Бекингем пользоваться не способен».
В сердцах я смахнул со стола бумаги, и они разлетелись по полу. Заодно упала и «История мира» Рэли.
Я тотчас пожалел о своем поступке и, нагнувшись, стал все собирать. Большинство листов оказались чистыми с одной стороны, ибо Бекингему экономия была совершенно несвойственна. Но не все. Один лист был исписан с обеих сторон: на одной – продолжение диалога из пьесы, на другой – перечеркнутый по диагонали текст с большим количеством исправлений, который я сразу же узнал:
…эти неотесанные подмастерья варвары угрожают гибелью Вам, как и нам, поэтому Ваша светлость может избавить всех нас от настоящей беды. Мы не знаем, как скоро настанет очередь Вашей светлости миледи, в силу Вашего высокого положения, но, однажды оказавшись в этих жестоких безжалостных руках, Вы должны ожидать, что Вас опрокинут на спину и грубо изнасилуют полчища грязных дикарей, вряд ли можете рассчитывать на большую благосклонность, чем они проявили к нам, бедным низким проституткам ничтожным шлюхам…
Вопреки всем ожиданиям я все же достиг цели. Мне удалось заполучить отрывок черновика так называемой Петиции шлюх, адресованной леди Каслмейн. И написан он был рукой самого герцога Бекингема.