В тюрьме Ньюгейт Джорджа Милкота поместили в одиночную камеру, и это было единственное, в чем ему повезло. В руках худших из лондонских преступников, ожидающих смертной казни в общей камере, мужеложца постигла бы страшная участь. Я не знал, кто оплатил эту маленькую привилегию, а когда я спросил об этом Милкота, он ответил, что тоже не знает. Возможно, над Милкотом сжалился лорд Кларендон или даже герцог Йоркский, хотя официально ни тот ни другой не оказывали приговоренному ни капли поддержки.

После случившегося в прошлом году Пожара бо́льшая часть здания тюрьмы до сих пор лежала в руинах: камни западной стены разлетелись на куски от сильнейшего жара. Милкота держали в части здания, которую временно отвели для этих целей, пока тюрьму не восстановят полностью. Стены камеры почернели от копоти, а дверь обуглилась, хотя по-прежнему оставалась крепкой. В воздухе стоял запах сырости. Зарешеченное окошко размером было меньше квадратного фута. Стекло отсутствовало, и внутрь проникали звуки и запахи с расположенного внизу двора.

За исключением койки, сесть было некуда, поэтому мы с Милкотом разговаривали стоя. Меня потрясло, насколько он изменился. На нем был все тот же завитой парик, но теперь он спутался и свалялся. Я заметил на щеке Милкота кровоподтек. Бледный, небритый и неопрятный, он был одет в мятую, покрытую пятнами одежду.

– Вы мой первый посетитель, – заметил Милкот. – И возможно, единственный. Зачем вы пришли? Должно быть, вы принесли мне дурные вести.

– Я пришел, потому что хотел поговорить с вами, – ответил я. – В сносных ли условиях вас содержат?

– В терпимых. Еду приносят дважды в день. Полагаю, тюремщики в нее плюют. Но бо́льшую часть времени они оставляют меня в покое, а это уже само по себе немало.

– Скажите, вы убили не только Олдерли, но и Горса? – задал вопрос я.

– Я оказался в отчаянном положении. – Тон Милкота был почти скучающим, будто он говорил о деле, не имевшем лично к нему ни малейшего отношения. – Тем вечером я шел к вам, чтобы предупредить: двое проходимцев, нанятых Бекингемом, снова объявились возле Кларендон-хауса. До вашей двери оставалось всего несколько шагов, и вдруг я заметил, что за мной кто-то следит. Я устроил засаду на соглядатая. А когда оказалось, что это Горс, я…

– Вы убили его, чтобы раз и навсегда заткнуть ему рот, – продолжил я.

Милкот нахмурился:

– Разве я мог поступить по-другому? Горс не оставил мне выбора. Он был главным свидетелем против меня. Этот слуга требовал все больше денег, угрожая, что отправит лорду Кларендону письмо, в котором разоблачит меня. Поэтому я ударил его ножом, а тело бросил в реку. Добраться с ним до берега было нетрудно – я приехал верхом и просто закинул труп на лошадь. К тому времени почти стемнело. Возникни у прохожих вопросы, я сказал бы, что везу домой пьяного друга. Однако я никого не встретил.

– Спускаясь с трупом к реке, вы очень рисковали. Вас легко могли заметить.

– Зачем пользоваться Савойской лестницей, когда рядом пристань Сомерсет-Ярд? В такой поздний час там не оказалось ни души. Вода стояла высоко, к тому же был отлив.

– И все-таки вам крупно повезло.

– Повезло? – Милкот обвел камеру широким жестом. – И это вы называете везением? Нет, просто у меня не оставалось другого выхода, и я сделал то, что мог. Во всем виноват Горс. Во всем. Однажды вечером он заметил меня на Лав-лейн и догадался, зачем я туда пришел. Эти сведения он продал своему бывшему хозяину Олдерли. Они с самого начала были заодно. Вот как Горс получил место в Кларендон-хаусе.

– Ах вот оно что, – произнес я. – При помощи шантажа вас заставили дать Горсу рекомендацию. Один раз вы сказали, что этого слугу рекомендовала леди Кларендон, но позже вы забыли о собственных словах и начали себе противоречить, утверждая, что кандидатуру Горса предложили вы.

– Я не жалею о том, что Горс и Олдерли мертвы, – проговорил Милкот. – Оба были злыми людьми. Они принудили меня…

Осекшись, Милкот отвернулся к стене.

«Разве шантаж не худшее преступление, чем содомия?» – подумал я.

– К чему они вас принудили? – спросил я.

– Олдерли нужна была серебряная шкатулка из кабинета лорда Кларендона – я так и не узнал зачем. А еще оба требовали денег. – Лицо Милкота исказила гримаса. – Все больше и больше. Мне даже приходилось красть у его светлости… – Милкот снова повернулся ко мне. – Олдерли обещал, что, заполучив шкатулку, оставит меня в покое. Клялся честью. Но честь ему была неведома. Этот мерзавец солгал.

– Олдерли увидел госпожу Хэксби, когда она работала в павильоне, – догадался я. – Он тут же сообразил, что вы ему еще пригодитесь.

– Для меня это стало последней каплей. – Милкот закрыл лицо руками. – Олдерли жаждал ей отомстить. Он велел мне в субботу заманить госпожу Хэксби в павильон, когда разойдутся все работники. От меня требовалось придумать благовидный предлог – скажем, задержать ее, чтобы обсудить ход работ: позволит ли господину Хэксби здоровье выполнить заказ в срок? А еще Олдерли сказал, что крышка колодца должна быть убрана, а дверь павильона не заперта и калитка в саду тоже. И в тот момент я понял, как низко пал.

В камере воцарилась тишина. Снизу со двора доносились то окрики, то вопли, то смех.

– Я не мог допустить, чтобы Олдерли заманил госпожу Хэксби в ловушку. – Милкот встретился со мной взглядом. – Я не желал участвовать в подобном деле, сэр. Я притворился, будто согласен. Однако я не сказал госпоже Хэксби ни слова и подстерег Олдерли сам. Но этот негодяй догадался, что я задумал, и набросился на меня со шпагой. Я сбросил его в колодец, о чем нисколько не жалею. Я оставил тело в воде, чтобы Горс обнаружил его в понедельник утром. Впоследствии я опасался, что моя виновность будет очевидна всем. Запаниковав, я написал Чиффинчу трусливое письмо, обвиняя в убийстве госпожу Хэксби, и за это мне нет прощения.

Признание вытянуло из Милкота последние силы. Он резко опустился на койку, представлявшую из себя соломенный тюфяк на узкой каменной полке, тянувшейся вдоль стены.

– Письмо было ошибкой, – заметил я. – Напрасно вы отправили его именно Чиффинчу. Немногим было известно о его участии в этом деле.

Милкот застонал и привалился спиной к стене камеры. Я не понимал, что им двигало. Не человек, а клубок противоречий. С одной стороны, он остался прежним – тем же бравым солдатом, верным слугой и настоящим джентльменом, заслужившим всеобщее уважение. Но с другой стороны, его странные наклонности так и выпирали вперед, будто сучки на деревянной доске, и являлись такой же его частью, как храбрость или учтивость. Однако не они сами заставили Милкота пойти на неблаговидные поступки – им руководил страх разоблачения.

Я вспомнил, как мы ужинали в «Козе» в тот день, когда сбежал Горс. Милкот в тот раз напился до беспамятства. Теперь я понимал почему: Горс знал его тайну. В тот вечер, перед тем как погрузиться в беспамятство, Милкот схватил меня за руку и спросил, когда закончится этот кошмар. Теперь мы оба узнали ответ на этот вопрос, практически с точностью до дня. Стало нам известно и то, каким именно будет финал. Для Милкота эта история закончится на эшафоте.

Милкот сел прямо, явно пытаясь взять себя в руки.

– Госпожа Хэксби вернулась в чертежное бюро? – спросил он.

– Да. Скоро она станет женой владельца.

– Этого старика? – Милкот поморщился. – Какая мерзость.

Хотя у меня самого мысль об этом браке вызывала отвращение, я постарался говорить спокойно, будто судьба «госпожи Хэксби» меня мало интересовала.

– Насколько я понял, речь идет о союзе по расчету, а не по любви. От этой сделки выиграют обе стороны.

– Вы не передадите ей от меня одну вещь? В качестве свадебного подарка или в знак извинения.

– Какую?

– Ту самую шпагу.

– Оружие работы Клеменса Хорна, принадлежавшее Олдерли? – уточнил я. – А я думал…

– Рука не поднялась выбросить такую вещь. Знаю, что надо было от нее избавиться, и все же… Я нашел человека, который отшлифовал клинок и стер с него герб, а еще я собирался раздобыть новые ножны – старые от пребывания в воде пришли в негодность… – Милкот пожал плечами. – Сейчас все эти хлопоты кажутся такими мелкими! При аресте ее забрали. Я напишу записку, и шпагу отдадут вам. Это единственная ценная вещь, которая у меня осталась. Да и в любом случае, если госпожа Хэксби действительно кузина Олдерли, шпага принадлежит ей по праву.

Милкот быстро нацарапал карандашом записку на форзаце, вырванном из Библии. Потом мы снова погрузились в неловкое молчание.

– Вы знаете дату? – наконец спросил я.

– Когда меня повесят? Нет. Мне никто ничего не говорит. Смерти я не боюсь, Марвуд, но я бы хотел, чтобы все поскорее закончилось. Самое худшее во всем этом – ожидание.

Навестив Милкота в Ньюгейте, на следующий день я нанес визит леди Квинси. Меня провели в гостиную на втором этаже. Хозяйка сидела у окна и пришивала к сорочке кружева. За этим занятием леди Квинси выглядела очаровательно и являла собой образец безупречной женственности, – скорее всего, так и было задумано. Госпожи Фрэнсис в комнате не было.

– Вы очень пунктуальны, сэр, – заметила хозяйка, когда я отвесил ей поклон. – Люблю мужчин, знающих цену времени. Стивен уже готов, но, прежде чем заберете мальчика, пожалуйста, составьте мне компанию. – Отложив шитье, леди Квинси улыбнулась. – Может быть, отужинаете со мной? Я сегодня совсем одна.

За этим, на первый взгляд безобидным, приглашением безошибочно угадывался скрытый смысл. Я ответил, что спешу и не могу задерживаться: как и предложение леди Квинси, мой отказ тоже следовало толковать двояко. С лица хозяйки тут же исчезла улыбка. Полагаю, в этот момент она поняла, что все кончено. Мы больше ничем не могли быть друг другу полезны, и теперь нас ничто не связывало.

Леди Квинси попросила меня позвонить в колокольчик, чтобы пришла горничная. Ее светлость приказала Энн собрать Стивена и привести мальчика в холл. Пока мы ждали, хозяйка вручила мне четыре документа: свидетельство о собственности, подтверждающее, что раб принадлежит ей, письмо с ее подписью, согласно которому она передавала невольника мне, свидетельство о болезни от господина Найта и пропуск на публичную церемонию, выписанный доктором во время нашего последнего визита.

– Ну вот и все, сэр, – холодно произнесла леди Квинси и снова взялась за шитье. – Думаю, вряд ли мы с вами повстречаемся снова.

– Позвольте с вами не согласиться, мадам. Король приказал мне сопроводить вас и госпожу Фрэнсис на закрытую церемонию, когда будет назначена дата. Кроме того, я должен привезти на нее Стивена.

– Стивена? Стивена?! Это еще что за вздор?

– Король сказал, что исцелит своим прикосновением и его тоже, причем в тот же самый день.

Леди Квинси едва не поперхнулась от негодования, однако возражать не решилась. Мы холодно попрощались, и я спустился в холл. Стивен ждал меня с узелком, в который было завернуто его скудное имущество.

До ворот Мургейт мы дошли пешком, а там я нашел возницу, согласившегося отвезти нас в Савой. Я задал мальчику два-три вопроса, но он отвечал только «да» или «нет». Бо́льшая часть пути прошла в молчании.

Когда мы приехали в Инфермари-клоуз, дверь нам открыл Сэм. При виде Стивена он присвистнул:

– Ух ты, африканец! На последнем корабле, где я служил, тоже был вот такой черный паренек. Ловкий, как кошка, а уж псалмы пел не хуже любого христианина. Умеешь петь псалмы, малец?

Стивен молча глядел на моего слугу.

Сэм отвесил ему легкий подзатыльник.

– Я просил хозяина найти мне в помощники шустрого мальчишку. Ты, пожалуй, сгодишься, как только разговаривать научишься.

Я отвел Стивена на кухню. Маргарет вопросительно взглянула на мальчика.

– Он что же, будет жить с нами?

– Именно, – подтвердил я. – Стивен будет помогать тебе на кухне и выполнять любые твои поручения.

– А не опасно держать в доме язычника?

– Дай ему какую-нибудь работу. Он тебе будет и лучину щипать, и уголь носить, и полы подметать, и в лавку бегать, и вертел крутить.

Стивен во все глаза смотрел по сторонам.

– Только сначала накорми его, – прибавил я.