Сняв маленький ключик со своей цепочки, я осторожно положил остальные ключи на почтовые ящики, прежде чем открыть новый навесной замок, который я установил. Под грудой толстых коричневых конвертов и ненужной почты я нашел пару кастетов. В подростковом возрасте я боксировал за свой приход. Многие бедные католические дети в Нью-Йорке делали то же самое. Это должно было привить дисциплину и спортивное благородство, но в моем случае мой отец настоял на этом по совершенно другой причине. Он считал, что если я смогу ударить парня вдвое крупнее меня, он не будет так сильно беспокоиться о моих ошибках новичка, когда придет время действовать самостоятельно как мошенник. Все, что мне нужно было сделать, это усердно тренироваться в спортзале, с умом подходить к аферам и, черт возьми, сделать так, чтобы моя мама ни о чем не узнала.

В вестибюле было темно, тихо и спокойно, если не считать редких стонов отопительных труб. Старая лестница скрипела как сумасшедшая. Взвесив варианты, я решил, что лестница будет шумнее древнего лифта. Я ступал легко и близко к кафельной стене. Это позволяло мне наблюдать за верхними этажами, пока я поднимался, и помогало избежать сильного скрипа старых досок, которые лаяли, если надавить ближе к центру лестницы. Кастет холодил мои руки. Их ледяное прикосновение каким-то образом успокаивало. Поднявшись на третий пролёт, я услышал голоса. Приглушённые, тихие.

Дверь, ведущая в мой кабинет, была распахнута настежь. В дверном проёме спиной к коридору стоял мужчина. За ним я видел по крайней мере ещё одного человека с фонариком, высунувшимся из верхнего ящика моего картотечного шкафа. Мужчина, стоявший ко мне спиной, носил наушник. Я видел полупрозрачный провод, змеящийся отего ухо к складкам его черной кожаной куртки. На нем были джинсы и ботинки на толстой подошве. Сотрудник правоохранительных органов, но определенно не коп. Наушники не являются стандартной выдачей для полиции Нью-Йорка, и большинство не хотели выкладывать сотню долларов за привилегию казаться тактически или круто. Федеральный бюджет правоохранительных органов был рассчитан на наушник для каждого мужчины, но федералы поставили бы человека в вестибюле, и им было бы все равно, заменят ли они десятицентовик в дверном проеме. Если они не были федералами или полицией, то кто они такие? Тот факт, что у них были связи, заставлял меня нервничать. Связь делала их организованными. Это была не пара наркоманов, желающих быстро срубить денег.

Поднимаясь по последним ступенькам, я старался не отрывать живот от земли. Я слышал шёпот, но не мог разобрать ни слова. Мужчина с фонариком в картотечном шкафу молчал. В офисе были и другие, которых я не видел; это они вели разговор. По мере того, как я подходил ближе, голоса становились всё отчётливее.

«Что-нибудь известно?» — спросил голос.

Обыскивающий закрыл ящик картотечного шкафа и открыл тот, что находился под ним.

«Ничего, относящегося к цели», — сказал мужчина, выбрав файл, открыв его и начав читать с фонариком.

Цель.

Это слово, словно ударная волна, вызвало бурлящий прилив адреналина в моих жилах. Мышцы шеи напряглись, а дыхание участилось.

Они меня не видели.

У меня было два хороших варианта: смыться оттуда, сесть в машину, гонять как сумасшедший всю ночь, а потом вызвать полицию из соседнего штата. Второй вариант — уехать, забыть о машине, запрыгнуть в первое попавшееся такси и поехать в квартиру судьи Гарри Форда в Верхнем Ист-Сайде, где, не вставая с дивана Гарри, оставить копам монетку.

Оба варианта были разумными, оба — разумными, оба несли минимальный риск.

Но это был не я.

Я бесшумно встал, повертел шеей, прижал правый кулак к подбородку и бросился к двери.