Подъехав к химчистке «На скорую руку» на Четвертой улице, Корн заглушил двигатель своего «Ягуара» и опустил стекло. В ночной жаре цикады отбивали свой мерный ритм, постепенно сливающийся с биением его сердца. В химчистке все еще горел свет. Было почти полночь. Время закрытия.
Остальные магазины в квартале затворили свои двери уже несколько часов назад. Бар в четырех кварталах отсюда был единственным признаком жизни в городе. По обе стороны дороги было припарковано с полдюжины машин, но все они были темными и пустыми. Уличные фонари отбрасывали на асфальт тусклый желтый свет. Корн поднял стекло и вышел из машины как раз в тот момент, когда в химчистке погас свет. Он пересек улицу, постукивая каблуками своих мокасин «Брукс бразерс».
Дверь химчистки открылась. Патриция Дюбуа достала из кармана фартука связку ключей и принялась запирать за собой дверь.
– Добрый вечер, миссис Дюбуа, – сказал Корн.
По-прежнему стоя к нему спиной, она передернула плечами. А потом медленно повернулась. В ее испуганных поначалу глазах появилось холодное выражение. Патриция плотно сжала губы, ставшие совсем тонкими, и кивнула. Это было признанием его присутствия и исходящей от него угрозы. Некоторые люди, в первую очередь женщины, были способны каким-то образом заглянуть прямо внутрь Корна и увидеть там его гнилую, темную душу. И все же он знал, что она никогда не узнает об истинной глубине ненависти и тьмы внутри него. Никому это было не под силу.
– Рад, что застал вас, – продолжал он.
– Вам меня ни на чем не подловить. Я не нарушала никаких законов, мистер. Как и мой Энди. Вы здесь, чтобы сказать мне, что собираетесь его отпустить?
– Боюсь, что нет. Может, я мог бы еще что-то сделать для вас и вашей семьи? Могу я подвезти вас домой?
На улице все еще было выше тридцати градусов тепла. В помещении химчистки наверняка еще жарче.
– Я, пожалуй, прогуляюсь, – ответила Патриция.
– Вы уверены? Я подумал, мы могли бы поговорить…
– Можете поговорить прямо здесь, а потом уйти.
Корн отступил на шаг, стараясь, чтобы свет уличного фонаря не падал ему на лицо. Это не было сознательным движением с его стороны. Это просто казалось чем-то совершенно естественным. Некоторые вещи должны быть сказаны только в темноте.
– Энди убил ту молодую женщину, миссис Дюбуа. Закон требует наказания за это преступление. Наказания, которое отвадит от подобных деяний других людей. Жизнь за жизнь. Увы, это так, и я сожалею об этом. Я знаю, что, с тех пор как Энди попал в тюрьму, для вас настали тяжелые времена. Вы задолжали за аренду.
– Он никому не причинил зла. Мой Энди… Эй, а откуда вы знаете про аренду?
– Это маленький городок. Слухи разносятся быстро. Ваши соседи вроде уже не столь расположены помогать, как раньше. У вас долги и по медицинским счетам, – сказал он, бросив быстрый взгляд на ее лодыжку.
Патриции Дюбуа было пятьдесят пять лет, и двенадцатичасовые смены, проведенные в основном на ногах, прибавили ей еще лет двадцать. Ее правая лодыжка распухла почти до толщины икры, и короткий сапожок оттопыривался сбоку, чтобы вместить ее. Левое колено было туго перебинтовано. Бедняки трудились на износ, чтобы выжить, и напряженная работа частенько приносила с собой боль и инвалидность.
– Я не без сочувствия отношусь к вашему положению. В конце концов, это не ваша вина, что Энди убил ту девушку, – добавил Корн.
Дыхание Патриции участилось, губы задрожали. Свет уличного фонаря отразился в слезах, застилавших ее большие печальные глаза, – гордость жгла их.
Когда она заговорила, голос у нее дрожал и звучал едва громче шепота. И все же это было всё дыхание, какое она только могла собрать в своем теле, и вместе с ним появилась тихая сила.
– Мне не нужна благотворительность от таких, как вы! Вы хотите убить моего мальчика. Я знаю. Я вижу это. Я чувствую исходящий от вас запах. С вами что-то не так.
Свет уличного фонаря даже не мигнул, однако Корн, который только что стоял в трех или четырех футах от нее, внезапно перескочил вперед, как на неудачной склейке в кинофильме, на которой не видно, как кто-то движется, – или, может, то была просто игра света, не выхватившего сделанного им шага, – но какова бы ни была причина, теперь Корн вдруг возвышался прямо над Патрицией Дюбуа, а его лицо зависло в считаных дюймах от ее лица. Он чувствовал исходящий от нее запах химикатов, стирального порошка и чистящих средств.
Каждое слово, произнесенное им, звучало хрипловато и влажно – было что-то такое на грани каждого слога, словно мед, сдобренный мышьяком.
– Не торопитесь, миссис Дюбуа… Подумайте над тем, что я только что сказал. Я не могу спасти вашего сына. Я могу лишь обещать ему быструю смерть. И я могу пообещать вам достаточно денег, чтобы похоронить его и погасить ваши долги. Жители этого города могут быть милосердными и по-христиански относиться к тем, кто испрашивает искупления. Я прошу только об одном. Скажите правду. Расскажите нам, как Энди вернулся домой той ночью и сказал вам, что убил Скайлар Эдвардс. Проследите, чтобы он рассказал ту же историю присяжным. Если он этого не сделает, я могу заставить вас обоих страдать. Думаете, что сейчас плохо? Вам может быть много хуже. Ему может быть намного хуже. Я прослежу, чтобы Энди сделали укол. Хорошего препарата. Чтобы он заснул перед тем, как ему введут яд в вены. Если он не будет сотрудничать, у нас обнаружится нехватка подобных препаратов. Так что Энди будет ждать стул. Подумайте об этом, миссис Дюбуа.
Корн отступил на шаг. Прежде чем повернуться к своей машине, он сказал:
– Энди умрет. Вопрос только в том, как именно. Легко или тяжело? Он может просто заснуть или же умереть с кипящей в жилах кровью. Это зависит только от вас.