Подъезжая к берегу реки, шериф Колт Ломакс учуял какой-то неприятный запах. Оставив патрульную машину на обочине грунтовой дороги, он направился к месту встречи. Во время телефонного разговора с Корном прозвучал вопрос о рыбалке – условная фраза, означавшая, что его будут ждать именно здесь. Если б у него спросили, как там у него рука после боулинга, они бы встретились на парковке боулинг-клуба. Аналогичные места для встреч были заготовлены на стоянке возле закусочной, в лодочном эллинге на озере и на старой мельнице. Под рыбалкой подразумевалась река, поэтому он и приехал сюда.
Корн был крайне осторожным человеком.
Гниющая от жары и влажности растительность не была причиной запаха, который становился все сильней по мере того, как Ломакс пробирался сквозь кусты. Вообще-то сладковатый запах гниения, исходящий от мха и реки, довольно приятен. Но это было что-то другое. Иногда ему казалось, что он улавливает запах, исходящий от Корна, как будто этот человек гнил изнутри. Когда такое происходило, Ломакс говорил себе, что это ему просто чудится – никто не способен так мерзко вонять, если только не пролежал несколько дней в реке, мертвый и переполненный газами.
Выйдя на небольшую поляну на берегу, он увидел высокую фигуру Корна, который прятался от солнца под ветвями сосны и приветствовал его словами:
– Да здесь жарче, чем в аду!
Выговор Корна всегда представлял собой загадку для Ломакса. Большую часть времени того можно было запросто принять за коренного жителя округа Санвилл, но иногда в его речи проглядывал манхэттенский акцент, достаточный, чтобы напомнить Ломаксу, что Корн не из этих мест. Ломакс нередко гадал, уж не приходилось ли Корну постоянно изображать санвиллский выговор, – что это была его постоянная роль, которую он играл для какой-то невидимой толпы, и лишь иногда, всего на секунду, эта маска спадала у него с лица, открывая истинного Корна.
Окружной прокурор был бледен и обливался потом. Избытком веса он не страдал, скорей наоборот. Корн постоянно выглядел худым и каким-то больным. Казалось, будто его кожа цвета костяного фарфора постоянно покрыта тонким слоем пота. Корн всегда предпочитал держаться подальше от солнца. Вытащив из нагрудного кармана носовой платок, он вытер шею и лоб.
– Пора бы вам уже привыкнуть к жаре, – заметил Ломакс.
– Я ее просто ненавижу. Всегда ненавидел и буду ненавидеть.
– В чем проблема? Я уже говорил вам, что с Коди Уорреном дело решенное. Никто его никогда не найдет.
– Дело не в Уоррене. Ну, по крайней мере, не только в нем.
И опять этот запах накатил на Ломакса, словно кирпичная стена, обрушившаяся ему на голову.
– Нет, речь идет о том, кто его замещает. Я слышал, что сюда приезжает какая-то важная птица из Нью-Йорка, чтобы задать нам перцу в деле Дюбуа.
– Я бы не беспокоился на этот счет. Дюбуа схвачен крепко-накрепко. Каким бы распрекрасным адвокатом ни был этот городской парень, он не сумеет добиться оправдательного приговора, тем более при наличии признания.
– Меня совсем не это заботит. У Дюбуа ни родни, ни связей в Нью-Йорке, а у его матери ни гроша за душой. Меня заботит то, на какие шиши вообще наняли этого адвоката. Есть что-то, чего мы не знаем. Что мы упускаем из виду.
– Вы хотите, чтобы я поговорил с Дюбуа?
– Да уж изволь. Наверное, стоит дать Дюбуа понять, что последнее, что ему нужно, – это чтобы какой-то там пафосный адвокат усугубил его положение. Да, кстати: мне еще нужно подготовить к суду бывшего сокамерника Дюбуа, Лоусона.
– Учитывая показания Лоусона и все остальное, этого с головой хватит, чтобы добиться своего при любом составе присяжных. Не переживайте из-за этого городского парня.
Корн быстро вышел из тени и встал перед шерифом, нависая над ним. Ломакс отступил на шаг, сердце у него забилось чаще. При необходимости Корн мог двигаться очень быстро. Словно паук, когда тот чувствует, что в его паутину угодила муха. Вот что ощутил сейчас Ломакс – как будто только что задел какую-то тонкую липкую нить и разбудил что-то голодное, что могло поглотить его в любой момент. Бросило в пот, во рту пересохло, как будто вместо леденца он сунул в рот сухой шершавый камешек.
Когда Корн заговорил, то понизил голос, как будто дрессировал собаку:
– Думаешь, я боюсь Мистера Нью-Йорка? Я там родился и вырос, я знаю этих парней! Я могу одолеть их в любой день в зале суда. И не смей думать иначе, ни на секунду!
– Я не хотел вас обидеть, мистер Корн, – поспешил ответить Ломакс, отводя взгляд, чтобы не смотреть в его мертвые глаза. – Я просто хотел сказать, что не стоит спешить. Если пропадут сразу два адвоката, работающие над одним и тем же делом, в этом городе будет кишмя кишеть ФБР.
Корн кивнул ему со словами:
– Я понимаю твою точку зрения, но ФБР ни черта не найдет. Как и в тот раз. Если я решу, что Флинну пора слиться с горизонта, исчезнуть, вы ведь окажете мне такую любезность, шериф? Мы уже говорили об этом. Враг правосудия – это наш враг. Ты сам видел, что Дюбуа сотворил со Скайлар Эдвардс. Ему это не сойдет с рук. И если кто-то встанет у нас на пути…
Ломакс кивнул, устремив взгляд куда-то вдаль. Он первым из копов прибыл на место происшествия, когда было обнаружено тело жертвы. Он своими глазами видел, насколько ужасно было растерзано ее тело. Задержание Энди Дюбуа не заняло много времени, и Ломакс довольно быстро выбил из него признание. А затем пришло это хреново заключение независимого судмедэксперта, и Дюбуа уже вписывался в это дело не так хорошо, как хотелось бы. Но было поздно что-либо менять. Ему уже было предъявлено обвинение, а Корн окончательно укрепился в мысли, что Дюбуа и есть искомый убийца. Последовала короткая дискуссия о дальнейшем расследовании в отношении альтернативных подозреваемых, но Корн и слышать об этом не хотел. Признание Дюбуа автоматически ослабило бы дело против любого другого подозреваемого.
– Нельзя допустить, чтобы хоть что-то воспрепятствовало нам добиться смертной казни для Дюбуа. А пока что постарайся разузнать про этого Флинна все, что только возможно. Как закончишь, сразу звони. Да, и еще кое-что…
Ломакс натужно сглотнул – в горле у него настолько пересохло, что это причиняло боль.
– Проследи за тем, чтобы Флинна ждал теплый прием, когда он появится в городе.
С этими словами Корн повернулся и двинулся обратно к своей машине. Ломакс резко выдохнул, и мелкие капельки пота, собравшиеся у него на усах, взметнулись в воздух. Сняв шляпу, он обнаружил, что она тоже насквозь промокла от пота.
Прежде чем уйти, Ломакс в последний раз глянул на реку. Там не было ничего, кроме аллигаторов, черепах и всякой мертвечины. Над болотами и поросшими мхом деревьями нависал низкий туман, словно земля была затянута тонкой паутиной.
Чем дальше уходил Корн, тем слабее становился запах разложения. Ломакс не спеша вернулся к своему пикапу, распахнул дверцу и уселся за руль. Стоило повернуть ключ зажигания, как сразу же загремело радио. Радиостанция, транслировавшая классическую рок-музыку, на этой неделе гоняла треки «Роллинг стоунз». Закинув правую руку на спинку пассажирского сиденья, он обернулся к заднему стеклу кабины и принялся сдавать задним ходом по заросшей колее, пока Мик Джаггер вежливо интересовался, не разрешит ли он ему представиться [122].
Выехав задним ходом на шоссе, где можно было развернуть машину, Ломакс убрал ногу с педали газа. Он уже чувствовал запах горящего сцепления, но остановило его не это. Появилась некая мысль, которая заставила его резко ткнуть ногой в педаль тормоза.
Он вынул ключи из замка зажигания, повертел их в своих толстых красных пальцах. На кольце висела кроличья лапка – подарок от его жены Люси на первый день в должности шерифа. Она сказала, что эта лапка принесет им обоим удачу. И впрямь: Ломакс всегда возвращался домой целым и невредимым, в конце каждой своей смены. Чего нельзя было сказать о Люси…
Прикосновение мягкого меха к пальцам освободило застрявшее в груди дыхание. Показалось, будто стало немного прохладней. Ломакс вставил ключи обратно в замок зажигания, завел глухо рыкнувшую «восьмерку» и резко развернулся, провернув задние колеса. Бывали дни, когда ему хотелось, чтобы можно было развернуть не только автомобиль, но что-то гораздо большее. Некоторые из дорог, по которым катилась его жизнь, были с односторонним движением – ни остановиться, ни развернуться, ни сдать хотя бы немного назад.
Некоторые вещи невозможно отменить или исправить.
Через несколько минут Ломакс уже был на окраине Бакстауна. Свернув на перекрестке перед первым же светофором, он поехал домой. Его дом, старый особняк в колониальном стиле, за последние несколько лет был полностью отреставрирован. Все деревянные доски обшивки заменили и покрасили в другой цвет. Это был домик с картинки на открытке, с четырьмя спальнями, из которых использовалась лишь одна. Оставив пикап на подъездной дорожке, Ломакс выбрался из него и увидел Люси, сидящую на террасе. Новенькие москитные сетки защищали ее от большинства вьющихся в воздухе насекомых. Она сидела в своем любимом деревянном садовом кресле с широкими подлокотниками, опустив на колени руки с неподвижными спицами – вязание и моток красной шерсти лежали у ее ног.
– Ну и жарища… Проезжал вот мимо, решил заскочить домой и выпить лимонаду, – сказал он.
Люси шел уже седьмой десяток, и она слишком хорошо знала своего мужа. Так что улыбнулась ему – или, по крайней мере, изобразила улыбку, – когда подняла голову.
– Рассказывай, Колт… Хотя мысль неплоха. Возьми себе чего-нибудь холодненького из холодильника. И мне тоже принеси.
Ломакс нежно положил руку ей на плечо, как будто оно было стеклянным, и спросил:
– Ты уверена, что стоит?
Она кивнула.
На кухне все было так, как он там утром оставил. На столе – нетронутая тарелка овсянки. Все столь же полный стакан апельсинового сока рядом с ее таблетками. Какие поменьше – лежат на блюдечке, другие раскрошены и разложены по ложкам. Ее парик, который он утром старательно расчесал, висел на спинке кухонного стула. Налив два стакана лимонада, Ломакс вышел из дома, где на него опять навалилась жара. Один он протянул Люси и присел рядом с ней.
– Ты не приняла свои таблетки, милая, – негромко произнес он.
– Это точно, – тихо отозвалась она.
Каждый день, утром и вечером, Ломакс скрупулезно заготавливал для Люси прописанные ей таблетки. Их было около дюжины. Некоторые она не могла проглотить. Более крупные он размельчал между двумя ложками или плоским лезвием кухонного ножа. Остальные ломал пополам. Люси испытывала все большие проблемы с глотанием.
– Надо все-таки принимать лекарства, Люси. Врач сказал…
– Врач сказал, шесть месяцев, Колт. А это было шесть месяцев назад. Мое время вышло, – сказала она, проведя пальцами по голове. Несколько жиденьких прядей волос, зачесанных назад, которые кое-как прикрывали ее бледный череп, не могли скрыть червячки голубых вен, теперь ярко выделяющиеся на коже.
– Мы уже об этом говорили, – сказал Ломакс.
– Вот именно. Это мое решение. Мы пробовали химиотерапию. Она не помогла, и я не собираюсь проходить через это по новой. Эти таблетки делают меня еще более тупой и больной, чем я уже есть. Я хочу вязать, но не могу, когда у меня руки ходуном ходят. Так что приходится либо ковылять по дому, либо тошнить в туалете, либо спать. Боль не такая уж сильная. Она дает мне понять, что я все еще жива.
Люси протянула руку и легонько коснулась его ладони. Кожу словно обдало легким ветерком, настолько нежным и прохладным было это прикосновение.
– Я хочу опять стать женой. По крайней мере, хоть на какое-то время.
– Но всегда есть новые лекарства, новые методы лечения. Мы могли бы узнать какое-нибудь другое мнение…
– Нет! – отрезала Люси, и голос у нее прозвучал так громко, как он давно уже от нее не слышал. – Мы и так потратили слишком много денег. Сотни тысяч долларов, и все ради чего? Я умираю, Колт. Пришло мое время. Тебе пора это понять. И принять это. Ради меня, хорошо?
Ломакс даже не слышал, как стакан с лимонадом выпал у него из руки и разбился о доски террасы. Он слышал лишь тихий голос жены и чувствовал это ее прикосновение. Ему хотелось расплакаться, но он не мог. Только не перед ней. Он поклялся не распускать сопли. Никогда. Ей от этого только тяжелее. Он лишь натужно сглотнул, словно загоняя поглубже поджидающую его потерю.
Ломакс всегда знал, что этот день обязательно когда-нибудь настанет.
А еще знал, что причиной тому было все то плохое, что он успел сделать в своей жизни. Что это Господь наказывает его за грехи. Что ложь, которую он регулярно прогонял у себя на работе, и люди, которым он причинил зло, а также деньги, которые он взял у Корна, чтобы заплатить за этот дом, – это тоже причина болезни Люси. Как и те деньги Корна, которыми потом он оплачивал ее лечение. Это не карма – для Ломакса это была не более чем какая-то буддийская чушь. Нет, это Господь посылал ему сообщение. И он возненавидел его за это.
Ломакс сожалел, что в один прекрасный день свернул с давно проторенного пути. Иначе бы каждый вечер, как и следовало, добирался домой целым и невредимым благодаря своей кроличьей лапке. Присматривал бы за женой в их старом доме в Бакстауне, и цента не взяв у Рэндала Корна.
Подул ветер, и он уловил в воздухе запах смерти. Это напомнило ему о Коди Уоррене. «Смит и Вессон» двадцать второго калибра [123] сделал свое дело. Он прижал дуло к черепу адвоката, увидел промелькнувший у него в глазах страх и нажал на спусковой крючок, навсегда запечатлев в памяти это выражение ужаса на лице Уоррена. Это было самое тяжелое, что Ломакс когда-либо проделывал. После этого ему было очень мерзко. И с тех пор он плохо спал по ночам.
Когда Корн решил начать судебное преследование Энди Дюбуа, это привело к целому ряду событий, каждое из которых неизбежно вытекало из предыдущего. Результаты судебно-медицинской экспертизы опровергали обвинение против Дюбуа, поэтому Корн подправил отчеты. Плюс Ломакс уже не мог отпустить Дюбуа после того, как выбил из него признание. И когда Коди Уоррен слишком близко подобрался к истине, с ним тоже пришлось разобраться.
В отличие от других подобных случаев, убийство Скайлар Эдвардс не давало покоя Ломаксу. Жестокость и необычность этого преступления выбивали его из колеи. И поэтому он проигнорировал предложение Корна по-прежнему возлагать ответственность за это убийство на Дюбуа. Без ведома Корна Ломакс продолжил свое расследование.
Он знал, что произойдет, доведи он результаты этого расследования до сведения Корна. Они будут преданы забвению – возможно, вместе с самим Ломаксом за неподчинение приказу Корна. Нельзя было и рисковать тем, чтобы передать результаты этого приватного расследования в прокуратуру США. У Корна имелось достаточно компромата на Ломакса, чтобы надолго упрятать его за решетку, а кто тогда будет присматривать за Люси? Он оказался в ловушке собственной лжи, и как раз это и заставило его лишить жизни адвоката. Энди Дюбуа вскоре станет еще одним мертвым телом, которое будет давить на сердце Ломакса. Еще одним последствием простого сокрытия фактов. Потому что именно это происходит, когда позволяешь себе всего один раз пойти на компромисс. И дело вовсе не в пропавших уликах – такое случается уже далеко не в первый раз. Попытки сокрыть первородный грех – вот что развращает твою душу, окончательно и бесповоротно.
Он знал, что чувство вины и стыда за содеянное со временем ослабнет. Точно так же, как и в прошлый раз, и в позапрошлый. А пока что придется жить с этим. У него нет иного выбора, кроме как следовать по этому пути. Даже если это означает, что еще какому-нибудь адвокату придется расстаться с жизнью.