Когда мы стояли на тротуаре возле бара отеля, ожидая такси, Гарри взял Харпер за руку. Жил он всего в нескольких кварталах отсюда, но не ушел бы, пока не отправил по домам нас обоих. Харпер было со мной по пути.
Я ступил на проезжую часть, глядя в конец Второй авеню. Пока Гарри и Харпер разговаривали, к ним подошла собака – маленькая дворняжка с шерстью песочного цвета, потемневшей от грязи и копоти манхэттенских пробок. Собака села у ног Гарри, повернувшись к улице. Тот опустил на нее взгляд, погладил и потрепал по голове.
Поблизости не было видно ни одного такси.
Желтое такси подкатило к тротуару только минут через пять. К этому времени Гарри и бездомный пес уже крепко подружились. Харпер поцеловала Гарри на ночь, попрощалась с его новым четвероногим другом и забралась на заднее сиденье машины. Я устроился рядом с ней, и когда мы тронулись с места, то увидели, как Гарри направляется домой, а маленькая собачка бежит рядом с ним.
– Он вообще любит беспризорных и отбившихся от рук, – заметила Харпер, глядя прямо на меня.
Думаю, она была права. Я был беспризорным и отбившимся от рук – пожалуй, даже почище, чем эта собака, – когда в один прекрасный день Гарри пригласил меня пообедать и полностью перевернул всю мою жизнь, превратив из афериста в юриста.
Дальше мы ехали в молчании, сидя так близко друг к другу, что наши плечи соприкасались. Когда такси остановилось у дома Харпер, я выглянул в окно и посмотрел на ее владения. Несколько лет назад родители оставили ей по завещанию кое-какие деньги, и теперь, когда ее бизнес процветал, она переехала из квартиры в таунхаус[89]. По сравнению с другими соседними особняками, он был небольшим, но аккуратным и ухоженным.
Харпер наклонилась ко мне, и я растворился в ее глазах. Мои чувства были наполнены ею.
– Я прекрасно провела вечер, – сказала она.
– Я тоже. Нам стоит…
Но больше я уже ничего не сумел сказать. Я не доверял тому, что могло сорваться с моих губ.
Мы были друзьями. Я заботился о ней больше, чем о любой другой женщине после Кристины. Мой брак распался как из-за меня самого, так и из-за моей работы. Моя дочь росла в доме со своей мамой и другим мужчиной. Я был рад за Кристину, поскольку не мог сделать ее счастливой, но господи, до чего же я скучал по своей дочери! Эми быстро взрослела. Подросток, отец которого никогда не работал с девяти до пяти, как большинство других отцов.
В основе всего лежал страх. Я боялся заводить отношения с Харпер – я не мог опять испортить чью-то жизнь, и мне нравилась наша дружба. Я не хотел все это разрушить. Это было бы глубоко неправильно. Мы работали вместе. Если б я поставил ее в неловкое положение или каким-либо образом поставил под угрозу нашу дружбу, то никогда не смог бы себе этого простить. Ее безупречное овальное лицо было совсем близко от моего. Харпер посмотрела мне прямо в глаза. Кончик ее языка коснулся верхней губы. На миг мне показалось, что она думает о том же, о чем и я. Я не хотел, чтобы все пошло наперекосяк. Это слишком многое значило. Харпер выпила с полдюжины стаканов скотча – она не была пьяной, но и трезвой тоже не была. Я не мог сделать первый шаг. Только не тогда. Это был просто неподходящий момент.
Она чмокнула меня в щеку, пожелала спокойной ночи и выбралась из такси. Я пересел на ее сторону сиденья, чтобы проследить, как Харпер доберется до входной двери, – хотел убедиться, что она благополучно оказалась внутри. Харпер так и сделала – оглянулась и помахала мне рукой, прежде чем закрыть за собой дверь.
Такси не тронулось с места. Я посмотрел на водителя, но он все еще таращился туда, где только что стояла Харпер. Должно быть, почувствовал, что я смотрю на него.
– Приятель, эта дама на тебя запала. Бедняга, тебе еще многое предстоит узнать о женщинах, – сказал таксист.
Я не мог с ним спорить.
Полчаса спустя, после нескольких советов о том, как распознавать женские сигналы, таксист высадил меня на Западной сорок шестой улице. Я дал ему на чай больше обычного и поблагодарил за совет. Прошел короткое расстояние до крыльца своего дома и вдруг остановился как вкопанный.
На его ступеньках кто-то сидел. Одетый во все черное.
Уличное освещение было слабым, время подошло к часу ночи. Я не мог разглядеть, кто это. Но явно не какой-нибудь бездомный, ищущий место для ночлега. Фигура была темней и меньше.
Дойдя до подножия крыльца, я увидел лицо под черной бейсболкой.
София.
Она была одета в черный беговой костюм из лайкры и черную худи.
– Здравствуйте, мистер Флинн. Я пыталась до вас дозвониться. Я нашла вас в телефонной книге, и там был указан только этот адрес. Я не знала, что это ваш офис. Я думала, вы здесь живете. Я просто сидела здесь и пыталась сообразить, как с вами связаться, потому что не могла дожидаться завтрашнего дня, чтобы поговорить с вами.
– В чем дело – что-то случилось?
– Просто для меня все это становится невыносимым, – сказала София, закатывая рукав худи. Под ним я увидел темный рубец у нее на предплечье – она опять порезала себя.
– Давайте зайдем.
Мы поднялись в мой офис, и я провел Софию в ванную комнату в задней его части. Она сняла худи, и я опять увидел ее обнаженные руки, но на сей раз губы у нее подрагивали и она повесила голову. София была смущена. В первый раз, когда она показала мне свои руки, у нее была причина – доказать, что она не склонна к суициду. Теперь я смотрел на ее изрезанные руки, поскольку ее компульсивность опять вышла из-под контроля, и в основе всего лежал стыд.
– Все нормально, София, – ободрил я ее.
На руке у нее был новый порез, поверх многочисленных белых и розовых шрамов, который все еще кровоточил. Ничего серьезного – артерию она не задела, – но рана выглядела глубже большинства остальных.
Я достал из шкафчика в ванной марлю и пластырь, промыл и заклеил порез. Кровь продолжала просачиваться даже сквозь пластырь. На другом запястье у нее все еще белела повязка на месте укуса, нанесенного ею себе в полиции. В тот момент я не особо представлял, что мне следует сказать. В итоге решил, что в нотациях она не нуждается.
– Вот полотенце, прижмите его как следует, – велел я, отклеивая пластырь – было еще слишком рано его накладывать.
София поблагодарила меня, и мы вернулись в мой кабинет. Она присела на диван, и я налил ей стакан бурбона.
– Кофе у меня нет, как раз сегодня закончился. Просто потягивайте это потихоньку, а когда будете готовы, тогда и поговорим.
Она кивнула и сняла бейсболку, распустив темные волосы. Выпила одним глотком сразу половину стакана, и я наполнил его опять.
– Не спешите. Пейте маленькими глотками, – посоветовал я, наливая и себе; потом сел в кресло для клиентов и развернул его так, чтобы оказаться к ней лицом.
Мы сидели вместе, молча потягивая бурбон.
– Так вы живете где-то поблизости? – наконец спросила София.
– Я живу здесь. В задней части дома есть раскладушка, кое-какие книжки. Ванная, туалет… Это все, что мне требуется. Но нужно найти нормальное жилье, чтобы моя дочь могла приезжать и оставаться на выходные.
– Вы часто видитесь со своей дочерью? – спросила София, и по мере того, как она говорила, в глазах у нее все усиливался отстраненный блеск. Как будто этот вопрос на самом деле относился вовсе не ко мне.
– Мы проводим время вместе каждые выходные. По субботам ходим в торговый центр, а по воскресеньям – в парк. Сейчас ей четырнадцать. Я заметил, что торговый центр теперь ей нравится больше, чем парк.
– Вы покупаете ей всякие вещи? – спросила она, опять словно уставившись на что-то в тысяче миль отсюда.
– Покупаю. Ну, вообще-то даю ей карманные деньги, и она их тратит. Я не разбираюсь в косметике или в том, какие журналы она сейчас читает. Но я дарю ей книги. Она любит читать. Сейчас пытается одолеть Росса Макдональда и Патрицию Хайсмит.
– Умный ребенок… А я вот никогда не могла сосредоточиться на книгах. Не могла усидеть на месте… У меня просто никогда не получалось. Я вечно была в движении, понимаете?
Я кивнул.
– Мой отец открыл мне мой собственный счет, когда мне было столько же лет. После смерти мамы меня отправили в школу-интернат. У него не было времени навещать меня. На дни рождения и всякие праздники он присылал мне деньги. В юности бывали у меня времена, когда я виделась с ним, может, всего два-три раза в год, не больше…
– А как насчет вашей сестры? Вы чаще с ней виделись?
– Еще реже. И это меня вполне устраивало.
– Ну а письма, телефонные звонки?
– Папа никогда не писал. И никогда не звонил, – сказала София, опять устремив отсутствующий взгляд куда-то в никуда. – Незадолго до маминой смерти мы с Александрой стали потихоньку обмениваться записочками – чтобы сыграть друг с другом шахматную партию втайне от мамы. В каждой записочке был следующий шахматный ход, и так целые месяцы.
– И кто выиграл? – поинтересовался я.
София вновь вернула свое внимание ко мне, посмотрела мне прямо в глаза и сказала:
– Никто. Прежде чем мы успели закончить игру, мамы не стало. Ее шея застряла в перилах лестницы…
– Я знаю. Ужасное стечение обстоятельств.
– А стечение ли? Иногда я задаюсь вопросом, уж не Александра ли толкнула ее…
– Правда?
– Я помню, как она стояла там, испуганная. Как прижимала к себе своего голубого зайчика и плакала. Но, может, Александра плакала не из-за мамы? Может, она плакала из-за того, что сделала?
– Вы когда-нибудь говорили об этом с полицией?
– Нет, самого падения я не видела. И просто не могла видеть. Простите, я не должна обременять вас своими семейными проблемами…
– Что-что? Послушайте, я ведь ваш адвокат, София. Все это часть моей работы. Я рад, что вы мне об этом рассказываете. И мне жаль, что вы не смогли дозвониться до меня раньше. Мой сотовый был выключен. У Харпер тоже, наверное. Вы звонили нам до или после того, как…
– Порезала себя? После. Кровь все продолжала идти. Я подумала, что мне, наверное, понадобится врач, но Харпер велела никому не звонить. Если что-то случится, я должна позвонить ей или вам. Она сказала, что в моей медкарте не должно быть никаких новых записей. Я знаю, это плохо выглядит. Я просто задумалась о своем отце, об этом деле, и, понимаете, все это накопилось один к одному… Как давление. Иногда помогает бег, но не всегда. Когда я прорезаю кожу, это как бы выпускает все это наружу. Я не хотела обращаться в неотложку, чтобы не усугублять ситуацию.
Я не хотел соглашаться с этим прямо сейчас. Сейчас это было бы не вовремя. Но София была права. История ее психического здоровья была тем оружием, при помощи которого Драйер мог побить ее.
– В вашем деле все только начинается, София. Когда у нас появятся все аргументы обвинения, мы будем знать больше. На данный момент у них есть результаты криминалистической экспертизы, которые связывают вас и вашу сестру с телом вашего отца и орудием убийства – кухонным ножом.
– Но я ведь использовала этот нож, чтобы нареза́ть курицу и овощи… Мы обе готовили для него. Ну, вообще-то для папы готовила Александра. Я готовила только для себя – моя стряпня ему никогда не нравилась. Что касается еды, он был очень привередлив. Хотя под конец ему уже было все равно. В последние несколько месяцев он был каким-то… рассеянным. По правде говоря, я подумала, что у него начинается деменция.
– Почему вы так подумали?
– Он стал жутко забывчивым. Иногда с ним все было в порядке, а иногда он называл меня не тем именем. Или называл меня Джейн.
– Как вашу мать?
Она уставилась в пол, сделала еще глоток и пробормотала «да» себе под нос. Иногда София напоминала мне ребенка. Стоило мне затронуть какую-то болезненную тему, как она словно вновь становилась полнейшей малолеткой – воспринимала все это горе с детской точки зрения. Даже сейчас, удерживая в руке стакан с крепким спиртным, ее пальцы скользили по декоративным канавкам у его основания; она ласкала каждую выемку и углубление, ощупывая узор. Поднесла стакан к губам, втянула ноздрями аромат, немножко отпила и прикоснулась к губам, словно желая убедиться, что алкоголь и вправду липкий и влажный на ощупь. Перехватив мой взгляд, покачала головой и поставила стакан на стол.
– Харпер передала мне ваш разговор. Сказала, что вы рассказывали о своем отце – о том, как он всеми силами старался помочь вам. И что ваша мама была суровой и жесткой женщиной. Сейчас меня больше интересует ваша сестра.
– Что вы хотите знать?
– На что это было похоже – расти с таким человеком, как ваша сестра?
– На ад. На сущий ад. Она превратила мою жизнь в кошмар. Мы не разговаривали, не играли вместе. Это было нечто вроде войны. После смерти мамы папа отправил нас по разным школам-интернатам. Я не справилась бы с учебой в школе Александры, а он не смог бы справиться с двумя маленькими девочками и при этом управлять городом. Мы остались совсем одни. В своих собственных мирах, понимаете?
Я не понимал. Я действительно не мог себе такого представить.
– Наверняка это было трудное время, – произнес я.
– Вы когда-нибудь жили бок о бок со своим врагом? А я вот жила. Я ненавидела ее. Я хотела, чтобы она умерла. Выбраться из того дома было настоящим счастьем. Кроме той тайной шахматной партии, мы не общались. Даже наши записочки были просто ходами, без слов. Мне так и не удалось победить ее в игре, и я сожалею об этом, но я была рада, когда мы наконец расстались. Я могла бы рассказать вам истории, от которых вас бы стошнило. Нет, мы с сестрой не были близки. Мы были настолько далеки друг от друга, насколько это вообще возможно для двух людей. Она сказала мне, что мама умерла из-за меня. Что папа отдалился от нас из-за меня. Я, конечно, знала, что это неправда. Я так и не простила ее за эти слова – за то, что она заставила меня так себя чувствовать. Мама была очень непростым человеком, но она все равно оставалась моей мамой. Я любила ее. Не знаю, любила ли она меня в ответ, но это не имело значения. Практически не имело. Я много думаю о ней. Мне ее очень не хватает.
Мы еще немного поговорили о предстоящем судебном процессе. Я объяснил, что обвинение располагает материальными уликами, устанавливающими связь Софии и ее сестры с местом преступления.
– Я проверила, дышит ли он. Обняла его, прижала к себе. Естественно, на мне была кровь. Его кровь. Но я не причинила ему вреда. Просто не смогла бы.
– Я вам верю. Есть кое-что, что вам следует знать. Я собирался поговорить с вами об этом завтра, но мы можем поговорить и сейчас. Обвинитель предлагает сделку. Он собирается добиться совместного судебного разбирательства, чтобы вы и ваша сестра предстали перед одним и тем же судом присяжных по обвинению в убийстве. Я собираюсь попытаться предотвратить это и провести отдельные судебные слушания. Не знаю, смогу ли я разделить судебные процессы, но обязательно попытаюсь. Человек, который помогает мне в этом, – бывший судья. Обвинитель предлагает вам обеим пройти проверку на полиграфе. Если вы не согласитесь, он попытается использовать это против вас. И вам придется тяжко, если ваша сестра согласится на такую проверку и успешно ее пройдет. А если вы согласитесь и провалите ее, то вы в беде. Кроме того, он предлагает вам досудебную сделку: признать себя виновной в убийстве и сообщить суду, что вы совершили его вместе со своей сестрой. И тогда вы сможете избежать тюрьмы, пока еще молоды. Я не могу позволить вам признать себя виновной в преступлении, которого вы не совершали, но обязан сообщить вам об этом предложении.
– Я не убивала своего отца. Если б я знала, что Александра собирается убить его, то убила ее первой.
Впервые София заговорила уверенно и четко. Глядя мне прямо в глаза, ни секунды не колеблясь. Не отводя взгляда ни вверх, ни вниз. Ни разу не запнувшись. Руки у нее спокойно лежали на коленях. Никаких «значков», как я это называю. Это была чистая правда.
– В таком случае нам просто нужно подумать на этот счет. Решение за вами. Полиграф – это не точная наука. Если вы откажетесь, я, вероятно, смогу минимизировать часть ущерба. А если согласитесь и провалите проверку, это может выйти вам боком. Мой совет – пошлите обвинителя ко всем чертям. Не думаю, что стоит рисковать, – сказал я.
– Нет, скажите ему, что я это сделаю. Я не убивала своего отца. Я говорю правду. Он сам это увидит, и они снимут все обвинения, – ответила София.
– Он не снимет обвинения, и вам следует это знать. Прокурор готов лишь пойти на сделку: признание вины и дача показаний против вашей сестры в обмен на смягчение приговора.
– Я пройду поверку. Мне бояться нечего. Я этого не делала.
Если она будет так же настроена и в ходе проверки на полиграфе, то наверняка успешно пройдет ее. Внезапно я заметно приободрился. У Софии был источник силы, где-то глубоко внутри. Мне просто требовалось докопаться до него и сохранить до суда.
Я предложил отправить ее домой на такси, но она отказалась. Сказала, что чувствует себя лучше. Рука перестала кровоточить, и ей хочется добраться домой бегом. Сказала, что пробежка поможет ей прочистить голову.
А вот мою голову разговор с Софией явно прояснил. Она была невиновна. Я чувствовал это. Я практически в этом не сомневался. И больше того: теперь я понял, что было не так с тем отчетом о вскрытии Фрэнка Авеллино.
Это был сам Фрэнк Авеллино.
На момент убийства он находился в просто-таки прекрасном физическом состоянии. Если не считать некоторых признаков дыхательной недостаточности, которые могли быть вызваны нападением, все остальное было в полном ажуре. Сердце, легкие, печень, мозг, желудок, кишечник – просто идеальны для человека его возраста.
После ухода Софии я отыскал этот отчет в самом низу стопки бумаг на моем столе. Я уже сделал несколько копий для Харпер и Гарри, но хотел, чтобы Гарри увидел его прямо сейчас. Скормил отчет факсу и набрал номер Гарри. Через десять минут, после очередной порции бурбона, у меня зазвонил телефон.
– На что тут смотреть? – поинтересовался Гарри.
– Тебе ничего не показалось странным в этом отчете? – ответил я.
– Кроме невероятной жестокости, укуса и хирургического мастерства убийцы – ничего.
– А что, если я тебе скажу, что в течение нескольких месяцев перед смертью у Фрэнка Авеллино проявлялись некоторые симптомы деменции?
Я слышал, как Гарри перелистывает страницы. Он примолк. На заднем плане послышалось тихое тявканье.
– Ты ведь забрал этого пса домой, насколько я понимаю?
– Какого еще пса?
– Пса, который сегодня ластился к тебе на улице.
– Это мой давний приятель. Он просто обожает вяленую говядину с молоком. Я думаю, мы подружимся, – сказал Гарри.
Я дал ему еще немного времени почитать. Наконец он произнес:
– Мозг Фрэнка, за исключением повреждений, полученных в результате попадания клинка в глазную впадину, был в норме.
– У Фрэнка не было деменции, – заключил я.
– Согласен, – отозвался Гарри.
Нам обоим довелось прочесть до беса таких вот патологоанатомических отчетов. У любого человека, страдающего деменцией или каким-либо иным дегенеративным заболеванием мозга, признаки этого заболевания будут видны во время вскрытия просто невооруженным глазом. Мозг выглядит совсем по-другому. Однако судмедэксперт заключил, что мозг Фрэнка был в полном порядке. Именно это меня и обеспокоило. Мозг человека, страдающего деменцией, не выглядит нормальным – болезнь разрушает его. Это очевидно. Мозг Фрэнка не был поврежден болезнью. Значит, никакой деменции у него не было.
– Его поверенный, Майк Модин, сообщил полиции, что Фрэнк звонил ему, чтобы назначить встречу для обсуждения изменений в завещании, – сказал я.
– Каких конкретно изменений? – уточнил Гарри.
– Непонятно. Майк Модин пропал неизвестно куда.
Гарри тяжело вздохнул, и я услышал, как скрипнуло старое кресло в его кабинете. А затем как Гарри что-то шепчет псу, называя его умничкой. Я представил себе собаку, свернувшуюся калачиком у него под ногами, и только порадовался. Ему требовался компаньон. Да и эта дворняжка, похоже, тоже нуждалась в Гарри.
– Ты вообще в курсе, что я только что вышел на пенсию? Всего два часа назад, ради всего святого!
– Да ладно тебе, Гарри… Ты заметил, что есть признаки дыхательной недостаточности? Это серьезный индикатор. Ты подумал о том же, что и я, верно?
– Существует сразу несколько возможных объяснений. Нам нужен токсикологический отчет.
– Ладно, немного поспи и пожелай спокойной ночи собаке от меня.
Он повесил трубку.
Мы с Гарри были на одной волне. Насколько я понял, обвинитель этого не заметил. В противном случае Драйер назначил бы дополнительную экспертизу, и в свидетельство о смерти внесли бы изменения касательно причины. Адвокаты Александры тоже могли это проглядеть. По крайней мере, на обратное ничто не указывало.
Теперь я знал, что Фрэнка Авеллино не просто зарезали.
В течение нескольких месяцев, предшествовавших убийству, его систематически чем-то травили. Чем-то, что притупляло его рассудок, сбивало с толку и делало послушным. Дыхательная недостаточность свидетельствовала о том, что этот яд наверняка преследовал вполне понятную конечную цель. В конце концов Фрэнк был бы отравлен до смерти.
Но только вот кто его травил?
У ответа на этот первый вопрос было очень узкое поле возможных ответов. Чтобы отравить такого человека, как Фрэнк, за достаточно долгий период времени, требовался очень близкий и постоянный доступ.
Так что подозреваемых было двое.
София и Александра.
И у меня было чувство, что та, кто травила его, решила ускорить смерть Фрэнка при помощи двенадцатидюймового кухонного ножа, пока он не успел изменить свое завещание.