Эдди

Я прождал в своем офисе до половины шестого, а потом позвонил Софии. Она опаздывала уже на полчаса, и я хотел убедиться, что она все-таки появится.

На сей раз София ответила на мой звонок.

– Господи, простите! Я, наверное, задремала… Можно я прямо сейчас приеду?

Я глянул на часы. Через полчаса мне надо уже было уходить к Гарри, так что этот вариант исключался.

– Может, завтра с утра? Годится? – спросил я.

– Конечно, спасибо. И еще раз: простите, пожалуйста.

– Нет проблем. Послушайте, я могу сам завтра к вам заско…

– Нет, – резко оборвала она меня, – я сама к вам приеду. Мне так удобней.

Я дал отбой, мысленно проклиная предстоящий вечер. Всяческие светские тусовки наводили на меня тоску еще со студенческих времен. Едва закончив юридическую школу, я дал себе торжественное обещание избегать любых подобных мероприятий, особенно требующих вечерних нарядов. Все полученные мной приглашения с пометкой «смокинг обязателен» отправлялись прямиком в мусорную корзину.

Но от этого приглашения было никак не отбрехаться.

Смокинга я дома не держу и, блин, уж точно не собирался брать его напрокат. В китайский ресторан Вонга я заявился в обычном черном костюме, белой рубашке и черном галстуке – наряде, вполне уместном что на светском приеме, что на похоронах. В кармане пиджака до сих пор лежала программка заупокойной службы с последних похорон, на которых я в нем присутствовал. Хоронили престарелого афериста по имени Билли Бэнгс, который в семидесятых обчистил половину «Золотой мили» в Лас-Вегасе. Эти похороны оказались чертовски депрессивными. Уже в самом понятии «престарелый мошенник» есть что-то унизительное. Эта профессия не слишком-то хорошо сочетается со старостью. Я засвидетельствовал почтение покойному и по-быстрому свалил оттуда.

На сей раз у входа в хорошо знакомый ресторан мне вручили бокал шампанского с серебряного подноса, и официантка провела меня в глубь заведения. С потолка длинного, ярко освещенного зала свисало множество китайских фонариков и две люстры в форме драконьих голов. Прием начался в шесть, а пришел я около семи. Отклонить приглашение я не мог, но мне не требовалось являться вовремя. Гарри Форд знал, что я здесь в знак протеста.

Гарри я приметил в другом конце зала, в котором толклись мужчины в смокингах и их жены в сверкающих вечерних платьях – сплошь видные адвокаты, судьи и сотрудники суда. Все они явились сюда ради Гарри. И наверняка девяносто девять процентов из них сейчас находились здесь, потому что это от них ожидалось. Оставшийся же один процент гостей ставил своей целью проследить за тем, чтобы Гарри благополучно управился с происходящим. Я тоже относился к этой однопроцентной категории. Я пришел сюда в первую очередь для того, чтобы поддержать своего друга Гарри Форда.

За небольшой трибуной в другом конце зала я увидел судью Стоуна. Гарри стоял слева от него. Стоун как раз заканчивал свою речь:

– Заслуги судьи Форда перед этим городом неизмеримы. Он один из наших самых уважаемых коллег, который в свое время был просто-таки замечательным адвокатом и стал еще более замечательным судьей. Дамы и господа из Южного округа Нью-Йорка, прошу вас поднять бокалы. Тост! За Гарри Форда! Пожелаем же ему еще долгих лет безмятежной жизни на пенсии, чего он безусловно заслуживает. За Гарри!

– За Гарри! – вразнобой подхватила толпа, и все вежливо пригубили шампанское. Я одним махом осушил свой фужер, огляделся в поисках места, куда бы его поставить, и тут увидел ее.

На этой женщине было длинное платье, открывавшее спину чуть ли не до самой талии, волосы закручены в замысловатые локоны и украшены яркими драгоценными камнями. Она обернулась, словно ощутив на себе мой взгляд.

– Харпер? – осторожно произнес я.

Она улыбнулась и, извинившись перед четырьмя или пятью окружившими ее мужиками, направилась ко мне.

– Так и знала, что ты опоздаешь… Я и сама только что ввалилась, – сказала Харпер.

– Ты выглядишь… просто офигительно, – запинаясь, вымолвил я, не в силах – или, может быть, не желая – говорить что-либо еще.

Ухватив меня за локоть, Харпер приблизила свои ярко-красные губы к моему уху. Я ощутил ее дыхание у себя на шее, которую словно обожгло огнем.

– Никогда еще не бывала в одном помещении с таким количеством придурков. Пошли выручать Гарри, – шепнула она.

Мы стали вместе пробираться сквозь толпу. Я никогда еще не видел Харпер в таком наряде. Это явилось для меня полным откровением. И я не мог сказать ей, что при этом почувствовал. Не мог вообще ничего сказать. Как будто в горле у меня застряла пробка. Кляп. Может, это было и к лучшему. Харпер заслуживала кого-то поприличней меня.

– Предоставляю слово виновнику торжества! – объявил судья Стоун, отходя от микрофона, чтобы освободить место для Гарри.

Я увидел Гарри впервые за две недели, и мне показалось, что за это время он заметно похудел, хотя обычно был даже излишне грузноват, и это ему шло. Стоя за трибуной, Гарри казался каким-то старым и тощим. Даже щеки у него ввалились.

Мы с Харпер остановились в толпе, отделенные от него всего парой-тройкой гостей.

– В жизни мне довелось быть мойщиком посуды, поваром холодного цеха, разносчиком газет, самым молодым темнокожим капитаном в Вооруженных силах Соединенных Штатов, судебным клерком, адвокатом и, наконец, судьей. Хотя я бы сказал, что на протяжении пятидесяти лет моя карьера шла в обратном направлении. Лучшей работой, которая у меня когда-либо имелась, было мытье посуды во «Всеамериканской закусочной Роко». Мне было всего тринадцать, когда я устроился туда. И обучился всему, что мне требовалось знать, меньше чем за тридцать секунд. Тарелки поступали на кухню грязными, и в мои обязанности входило следить за тем, чтобы всегда имелось достаточно чистых тарелок, которые можно было бы забрать обратно. Там не было места какой-либо двусмысленности. Тарелки были либо чистыми, либо нет. Когда я стал адвокатом, стоящие перед мной задачи значительно усложнились, а уж когда занял председательское кресло в коллегии судей – тем более.

Я оглядел зал. То, что начиналось как вежливый смех, когда люди сочли, что Гарри просто шутит, быстро стихло. Теперь в толпе адвокатов и судей я видел множество сурово напрягшихся лиц, нацеленных на Гарри. Некоторые смотрели на него с явным неодобрением. Некоторые недоверчиво.

А одно лицо выражало откровенную злобу.

Судья Стоун уже сошел с небольшой сцены и теперь стоял рядом с Уэсли Драйером, помощником окружного прокурора. Драйер внимательно наблюдал за Стоуном, как будто изучал каждый его жест, считывал его эмоции. Словно во время игры в покер. С такими людьми, как Драйер, любой разговор – это карточная игра, и единственное, что для него стоит на кону, – это то, что он может тут для себя извлечь. А в данном случае не требовалось особого умения «читать» людей, чтобы заметить презрение и растущую агрессию на лице у Стоуна.

– Поскольку судья Стоун занимает мое председательское место в коллегии, у меня есть для него несколько советов, – сказал Гарри, теперь поворачиваясь и глядя прямо на Стоуна. – Я старался быть справедливым, соблюдать закон и конституцию и выполнять свой долг перед жителями этого города. Я отмотал свой срок. Да-да, теперь у меня такое чувство, будто я только что вышел из тюрьмы. Я хочу, чтобы вы, судья Стоун, были лучше меня, и говорю это совершенно серьезно. Всем нам нужно гораздо лучше заниматься порученным нам делом. Жители Нью-Йорка этого безусловно заслуживают. Спасибо вам всем за то, что пришли сюда. Увидимся в баре.

Под нестройные хлопки Гарри сошел со сцены. Это была довольно странная речь. Я уже раз бывал на подобном мероприятии – когда провожали на пенсию старого приятеля Гарри, судью Фолчера. Со множеством высокопарных поздравительных речей, фронтовых историй и неоднократных похлопываний по спине. Гарри – из другого теста. Он тащил на себе весь груз ответственности, словно раненых солдат на собственной спине в тот последний год вьетнамского конфликта. У Гарри было одно качество, которое не очень-то подходило для должности судьи, – он был человек неравнодушный. Причем его в одинаковой степени заботили судьбы как жертв преступлений, так и подсудимых. Очень немногие люди в этом мире по-настоящему, непоправимо плохи. Большинство из тех, кто оступился, испорчены наркотиками, алкоголем или самой жизнью. И почти в каждом на своем суде Гарри видел прежде всего жертву. Человеческие страдания плотно прилипают к частичкам твоей души. Въедаются в них и остаются там, как бы ты ни старался избавиться от них при помощи законов, профессиональной этики или, что еще лучше, бурбона.

Заметив нас с Харпер, Гарри стал пробираться к нам через толпу, пожимая на ходу руки в ответ на добрые пожелания. Не успел он пересечь зал, как рядом с нами нарисовалась нежелательная компания.

– Довольно необычная речь, – послышался голос у меня за спиной.

Обернувшись, я увидел судью Стоуна. Рядом с ним стоял Драйер, и за деланым безразличием обоих явно что-то скрывалось. Если Гарри проявлял сострадание и человечность в каждом решении, принятом им в зале суда, то Стоун обеспечивал системе правосудия баланс, который, по мнению некоторых, был ей необходим. Он не был милосердным человеком. Стоун проработал судьей уже десять с лишним лет, но его самое первое дело в этой роли до сих пор было у всех на слуху. Тогда он отказался принять предложенную окружной прокуратурой сделку с признанием вины и отправил бездомную мать пятерых детей в тюрьму на шесть месяцев. Все ее преступление заключалось в том, что она стащила хот-дог у уличного торговца. Все ее дети на тот момент находились на попечении социальных служб, и она отчаянно пыталась найти жилье и работу, чтобы вернуть их. Когда она украла этот несчастный хот-дог, то уже три дня ничего не ела. Это был ее первый проступок. По условиям досудебной сделки эту женщину ждал небольшой условный срок с зачетом времени, уже проведенного под стражей – двадцать один час с момента ареста, так что максимум, что ей грозило, – это необходимость регулярно отмечаться в полиции.

Она повесилась в своей камере на вторую ночь того шестимесячного срока, к которому ее приговорил Стоун.

На следующий день тот явился в суд и, находясь в своих судейских палатах, сообщил своему секретарю, что прочел в новостях о самоубийстве этой женщины. И при этом добавил: «Одним тараканом в мире стало меньше». Секретари не дают обета молчания, это любому судье известно. Фактически Стоун во всеуслышание объявил, что он хладнокровный расистский гондон, и да поможет вам бог, если вам придется когда-нибудь предстать перед его судом. Секретарь, естественно, поведал кому-то эту историю, которая быстро распространилась.

У Стоуна было вытянутое, бледное лицо с сухой кожей, которая всегда выглядела словно обсыпанной мелкой сухой пудрой. А вот его розовые губы, напротив, казались постоянно влажными и блестящими, и за ними скрывались мелкие крысиные зубки. Глаза у него походили на черные жемчужины, и от него исходил какой-то запах, который я так и не мог определить. Вроде как химический, только вот пахло не чистотой. Словно он пытался замаскировать исходящую от него вонь увядшими цветами.

Стоун посмотрел на меня, ожидая какой-то реакции. Я отвернулся.

– Я сказал, что это довольно необычная речь, – повторил он.

– Я и в первый раз вас хорошо услышал, – отозвался я. – И проявил вежливость, не став вам возражать. Это были совершенно справедливые слова. Гарри посвятил этой работе очень много времени. И не хочет, чтобы плоды его трудов пошли прахом, когда вы возьмете бразды правления на себя.

Драйер подступил на шаг ближе, с явным предвкушением на лице – как будто увидел, как в толпу людей несется автомобиль с отказавшими тормозами, и хочет поскорей увидеть кровь и кишки на асфальте.

– Вы считаете меня недостойным преемником? – поинтересовался Стоун.

Он явно получил некоторое удовольствие от своего вопроса – его маленькие черные глазки сузились, а губы скривились в самодовольной ухмылке.

Я ничего не ответил.

– Судья Стоун задал вам вопрос, мистер Флинн, – подал голос Драйер, явно желая подыграть судье.

– Его я тоже услышал. И подумал, что это риторический вопрос. Но если вы и вправду хотите, чтобы я на него ответил, то извольте.

Тут Харпер потянула меня за рукав и сказала:

– Привет, я Харпер!

Она оказалась умней меня, и судья с Драйером ненадолго отвлеклись, чтобы окинуть ее оценивающим взглядом с головы до пят.

– Я собираюсь украсть у вас Эдди – если вы, джентльмены, конечно, не против, – продолжала она. Я мог бы сказать, что она в бешенстве и что ей очень не понравилось, как Драйер со Стоуном блуждают по ней взглядами.

Мне это тоже не понравилось.

Харпер потянула меня за руку, пытаясь вытащить из этой ситуации.

– А вот вы, мисс Харпер, – как вы думаете: я стану достойным преемником судьи Форда? – спросил Стоун, явно желая не спускать на тормозах любую предполагаемую критику.

– Стоун, что тут происходит? – спросил подошедший Гарри, прерывая меня, прежде чем я успел сказать что-то, о чем мог бы впоследствии пожалеть.

– Мистер Флинн как раз собирался сказать нам, что, по его мнению, судья Стоун станет достойным вашим преемником, господин судья, – вставил Драйер.

– Эдди не настолько пьян, – буркнул Гарри. – Пока что. Стоун, ты не стал бы достойным преемником даже служителя в платном сортире. Я знаю твои политические взгляды. Я знаю, какого ты сорта.

Вытянув руку, Гарри ткнул пальцем в лацкан смокинга Стоуна, из которого торчал металлический значок на булавке. Совсем крошечный, и я даже не обратил на него внимания, пока Гарри не указал на него – металлический кружок с буквой «i» в центре.

– Твое время вышло, Форд. Ты сдулся. Не вынуждай меня предпринимать в отношении тебя какие-то законные меры, – надменно ответствовал Стоун.

– Пошли-ка лучше выпьем, – сказал Гарри, уводя нас с Харпер прочь. – Здесь дурно пахнет.

Когда мы уходили, я оглянулся через плечо и только тогда заметил на лацкане у Драйера точно такой же значок.

У выхода из зала Гарри распрощался кое с кем из оставшихся судей и адвокатов, и мы направились в шикарный бар в соседнем квартале. Гарри Форд относился к подобным мероприятиям, даже своим собственным, точно так же, как и я. Бар был частью отеля, так что в своих пингвинских костюмах мы не смотрелись там особо неуместно, в то время как Харпер в этом своем наряде выглядела бы на миллион долларов в любой обстановке.

Я взял нам пива и скотча, и мы заняли столик в углу.

– А что это за значок у Стоуна? – полюбопытствовала Харпер.

– Это отличительный знак организации, которая меняет название примерно раз в год. Раньше так опознавали друг друга белые парни из одной уличной банды в Теннесси. Потом они ударились в политику и сменили название с «Нация прежде всего» на «Жизни американцев прежде всего», потом на «Мужчины Америки», потом на что-то еще – они так часто раскалываются, реформируются и разделяются опять, что я даже не знаю, как именно они себя называют в наши дни. Хотя это не важно. Они не признают права женщин, евреев, черных, латиноамериканцев, да и вообще всех, кто не является белым, богатым и невежественным.

– Я думал, судьи не имеют права заниматься политикой, когда они у власти, – сказал я.

– Да, есть такое правило. И Стоун всегда придерживается буквы закона, это у него не отнимешь. Согласно Первой поправке[88], у него есть право на свободное выражение мнений, когда он не в зале суда и не председательствует в коллегии. Я просто не могу смириться с мыслью, что этот мудак займет мое место. Я никогда не думал, что он получит это назначение, – если б знал, то не ушел бы, но на тот момент я уже оформил все документы.

– У этого нового пузыря в офисе окружного прокурора, Уэсли Драйера, тоже такой же значок, – заметил я.

– Я тоже это заметил. Драйер и Стоун – одного поля ягоды. Расисты слабы, Эдди. Они сильны, только когда соберутся толпой. Не думаю, что Драйер и вправду верит во всю эту херню, которая идет в комплекте с этим значком. Он просто подлаживается к влиятельному судье, как только может. В некотором смысле это даже еще хуже. Стоун слишком глуп, чтобы признать ущербность своих взглядов. А Драйеру на это насрать, пока он продолжает карабкаться по служебной лестнице. Хотя будь осторожен – это опасная пара. Закон не препятствует Драйеру выступать на суде под председательством Стоуна. Если ты попробуешь обвинить Стоуна в судейской предвзятости, то ничего хорошего не жди, – сказал Гарри.

Некоторое время мы молча потягивали наши напитки, и я заказал официанту еще.

– Мы с Харпер тут недавно подумали… У тебя ведь нет каких-то ближайших планов касательно твоего выхода на пенсию, насколько я понимаю? – спросил я.

– В каком это смысле – «планов»? Мне не нравится, как это звучит, Эдди.

– Ну, ходить под парусом ты не умеешь, никаких хобби у тебя нет, и ты вроде не собираешься подрядиться консультантом в какую-нибудь крупную фирму… Ты ведь теперь типа как свободный человек, верно?

– По-моему, мне стоит пожить спокойной жизнью хотя бы недельку, прежде чем мы поедем в Вегас и нас там арестуют, – заметил Гарри.

– Не думаю, что Эдди именно это имел в виду, – заметила Харпер.

Гарри отодвинулся от стола и посмотрел на меня поверх очков.

– Эд-ди… – произнес он таким тоном, словно я уже сделал что-то сомнительное.

– Я хочу, чтобы ты поработал со мной. Я знаю, что практиковать тебе запрещено, но ничто не мешает тебе быть консультантом. Мне нужен помощник. Кто-то, кто знает закон как свои пять пальцев. Если тебя это немного успокоит, то мой оппонент – Драйер. Я представляю интересы Софии Авеллино. Расследование ведет Харпер. Я займусь уликами и свидетелями, но мне нужен кто-то с юридическим складом ума. У меня нет дюжины помощников, которые строчат мне резюме по делу двадцать четыре часа в сутки.

Поднеся стакан к губам, Гарри задумчиво сделал глоток, а когда поставил его на стол, на лице у него играла озорная улыбка.

– Эдди, твои дела имеют обыкновение становиться… несколько стрёмными. Тебе еще не угрожали, тебя еще не избили и не арестовывали? – спросил Гарри.

– Дай мне шанс, мы еще толком не начали.

Гарри поднял свой стакан, и мы с Харпер последовали его примеру. Мы чокнулись, и Гарри сказал:

– Ну что ж, по крайней мере, не придется тащиться в Вегас, чтобы влипнуть в какую-нибудь поганку.