Очередной ход Прайора заключался в том, чтобы вписать Бобби в установленную следствием хронологию событий и выставить его лжецом, поэтому следующим он вызвал соседа Бобби, Кена Эйджерсона – мужчину лет сорока пяти в двубортном костюме, скрывающем пивной животик, и с жиденьким зачесом, безуспешно пытающимся скрыть лысину. Одно из двух – не так уж и плохо. Эйджерсон подтвердил, что работает на Уолл-стрит и по четвергам всегда возвращается домой ровно к девяти. По четвергам его жена преподает экстремальную йогу, и он должен являться домой именно в это время, чтобы их приходящая нянька, Конни, могла успеть на автобус.

– Что вы увидели, когда вышли из машины? – спросил Прайор.

– Увидел Роберта Соломона. Как вот сейчас вижу вас. Я запер машину и как раз шел к своему дому, когда услышал слева от себя чьи-то шаги. Поворачиваю голову и вижу – он. Я никогда с ним раньше не разговаривал. Только видел разок-другой – ну, в общем, когда он уходил или приходил. Я помахал, поздоровался. Он помахал в ответ, вот и все. Я зашел в дом. Дети спали, а Конни, нянька, уже собиралась уходить.

– Вы уверены, что это был он? – продолжал Прайор.

– На все сто процентов. Он же знаменитость. Я видел его в каком-то фильме.

– И откуда у вас такая уверенность в том, что вы вернулись домой именно в девять?

– Я вышел с работы в половине девятого. Сел в машину, а когда остановился возле дома, глянул на часы на приборной панели. Я раз уже немного опоздал на прошлой неделе. Приехал домой в десять минут десятого. Конни была недовольна. Сказала, что пропустит свой автобус, и я дал ей пятьдесят баксов на такси. Знаете, как сложно сейчас найти хорошую няньку? Так что я постарался быть дома вовремя. И так и вышло. Тютелька в тютельку.

– Соберитесь с мыслями, мистер Эйджерсон, поскольку это очень важный момент. Я хочу, чтобы вы осознали всю весомость ваших слов. Подсудимый утверждает, что вернулся домой в полночь. Так что либо он лжет, либо вы. Если у вас есть хотя бы малейшие сомнения, сейчас самое время сообщить об этом присяжным. Так что я собираюсь спросить у вас еще раз: уверены ли вы в том, что видели, как Роберт Соломон в вечер убийства вернулся домой именно в двадцать один час?

На сей раз Эйджерсон повернулся к присяжным, глядя прямо на них, и уверенным тоном произнес:

– Совершенно уверен. Я видел его. Это было ровно в девять вечера. Готов поклясться в этом здоровьем своих детей.

– Свидетель – ваш, – бросил мне Прайор, явно довольный собой, после чего, отвернувшись от судьи и свидетеля, направился к своему столу.

Я быстро встал, не обращая внимания на резкую боль в боку, и схватил Прайора за руку, прежде чем он успел занять свое место.

– Прошу вас немного задержаться здесь, мистер Прайор, если вы не против.

Обвинитель попытался повернуться и посмотреть на присяжных, но я крепко держал его. Он остановился и оскалил на меня зубы. И прежде чем успел выступить с возражением или вырваться, я, образно выражаясь, спустил курок.

– Мистер Эйджерсон, вы беседовали с мистером Прайором почти полчаса. Он стоял примерно в десяти футах от вас и все это время находился в поле вашего зрения. Скажите мне, какого цвета на мистере Прайоре галстук? – спросил я.

Прайор укоризненно поцокал языком. И все же я не дал ему повернуться. Стоял он спиной к свидетелю.

– Да вроде красный, – ответил Эйджерсон.

Я отпустил руку Прайора. Тот недобро прищурился и застегнул пиджак, из-под которого выглядывал нежно-розовый галстук. Потом сел за свой стол.

– Ой, – смутился Эйджерсон. – А мне показалось, красный… Ошибочка вышла.

– Дешевка, – пренебрежительно бросил мне Прайор.

Повернувшись к нему, я тут же ответил:

– Вообще-то я не спрашивал, сколько стоит ваш галстук, но если вы отдали за него больше полутора баксов, то это натуральный грабеж.

По залу пробежали смешки.

– Мистер Эйджерсон, долго ли вы видели того человека на улице? Две – может, три секунды?

– Да, примерно столько.

– Далеко вы от него находились?

– Футах в двадцати – может, чуть больше, – ответил он.

– Так что не исключено, что и в тридцати футах?

Он задумался.

– Нет, вряд ли настолько уж далеко. Наверное, максимум в двадцати пяти, плюс-минус.

– Было темно?

– Да, – подтвердил Эйджерсон.

– На человеке, которого вы видели, были темные очки, а капюшон худи у него был поднят, так?

– Это был он, – упорно повторил Эйджерсон.

– Итак, с двадцати пяти футов, в темноте вы увидели какого-то человека в надвинутом на лоб капюшоне и в темных очках. Именно так можно описать увиденное вами?

– Да. И это был…

– Это был какой-то человек, идущий в сторону дома, в котором живет Роберт Соломон. Вот потому-то вы и решили, что это мой подзащитный. Разве я не прав?

Эйджерсон ничего не ответил. Подыскивал правильный ответ.

– Это мог быть кто угодно, так ведь? Лица его вы на самом деле не видели?

– Лицо я особо не разглядел, но сразу понял, что это он, – вызывающе отозвался Эйджерсон.

Перед тем, как задать свой последний вопрос, я повернулся к присяжным и спросил:

– А он был в галстуке?

Присяжные рассмеялись. Все, кроме Алека Уинна.

Эйджерсон промолчал.

– Повторный допрос не требуется. Обвинение вызывает Тодда Кинни, – объявил Прайор.

Эйджерсон, повесив голову, вышел со свидетельского места. Прайор не повел и глазом. Это был его стиль. Большинство обвинителей убили бы на этого Эйджерсона все утро. Но только не Прайор. Он щелкал свидетелей как семечки. И если кто-то из них не нравился присяжным, им тут же выставляли другого. Довольно рискованная тактика – такой вот залп из свидетелей. С другой стороны, это все значительно упрощало – ускоряло процесс и не давало присяжным заскучать.

Кинни оказался на удивление молодым человеком в белой рубашке и галстуке, голубых джинсах и синем блейзере, которые оба были ему на пару размеров маловаты. Даже галстук не доставал ему до пояса. Хипстер. Парень только зря парился в криминалистах. Из него вышел бы отличный агент под прикрытием.

Прайор уже был на ногах. Правый ботинок его нетерпеливо пошлепывал по полу. Я все-таки достал его. Воротничок рубашки сдавил ему шею. Я решил увеличить это давление. По пути к своему столу остановился и шепнул ему на ухо:

– Простите за галстук. Это и впрямь был дешевый трюк.

Сзади послышались шаги Кинни.

– Это не спасет твоего клиента. А если еще раз ко мне прикоснешься, я тебе всю рожу разделаю, – прошипел Прайор, улыбаясь судье.

– Больше не трону, обещаю, – заверил я, попятившись от него прямо на Кинни. Тот запнулся, и я поддержал его.

– Ой, простите великодушно, – извинился я.

Кинни ничего не ответил. Лишь мотнул головой и направился к свидетельскому месту. Заняв свое место за столом защиты, я наконец-то позволил Прайору перейти к делу. После того как Кинни привели к присяге, Прайор задал ему обычные вопросы касательно квалификации и опыта работы с генетическим материалом. Времени это много не заняло, и я не стал вмешиваться. Ждал, пока Прайор не доберется до сути.

– Это вы изучали долларовую банкноту, обнаруженную во рту у Карла Тозера? – наконец спросил он, вызывая на экран изображение купюры, сложенной в виде бабочки.

– Я. Она была изъята и надлежащим образом упакована медэкспертом. Я, в свою очередь, проверил ее на пальцевые отпечатки. Обнаружил хороший отпечаток большого пальца, после чего изучил печатную поверхность банкноты на наличие следов ДНК. Также взял пробы с полей купюры и остальных ее участков.

– И что показал анализ пальцевого отпечатка?

– С подсудимого сняли отпечатки пальцев для сравнения. Большой палец правой руки подсудимого полностью, на все двадцать пунктов, совпал по папиллярным линиям с отпечатком, полученным с банкноты.

– Что вы понимаете под полным, на все двадцать пунктов, совпадением пальцевых отпечатков?

Кинни с явным удовольствием принялся объяснять, стараясь особо не щеголять научными терминами.

– У каждого человеческого существа на планете – свой собственный, уникальный набор пальцевых отпечатков, образуемых так называемыми папиллярными линиями на поверхности кожи. Наша система считывает конфигурацию этих линий в двадцати стратегических контрольных точках. Наукой доказано, что совпадение по всем двадцати пунктам говорит о полной идентичности отпечатков, – не спеша произнес Кинни, не сводя взгляда с присяжных.

– Возможно ли, чтобы данный отпечаток был неправильно идентифицирован? – спросил Прайор. Он методично перекрывал все мои направления для атаки, одно за другим.

– Нет. Это совершенно исключено. Я сам проводил сравнение. Вдобавок следы ДНК, снятые с зоны отпечатка, полностью совпали с ДНК подсудимого, – сказал Кинни.

– Как вы это выяснили?

– Я опять-таки лично проводил это сравнение. Образец ДНК подсудимого я получил при помощи мазка с внутренней поверхности щеки. Таким образом был определен его полный ДНК-профиль. Этот профиль оказался, с математической вероятностью миллиард к одному, идентичным тому, что был получен с купюры.

Кинни был хорошим ученым. Просто не был силен в растолковывании подобных материй присяжным.

– Что вы понимаете под математической вероятностью миллиард к одному?

– Это означает, что ДНК с купюры практически полностью соответствует профилю подсудимого, и если б мы взяли образцы у миллиарда других людей, то теоретически могли бы получить лишь еще одно совпадение с профилем с купюры.

– Так что вполне вероятно, что ДНК на этом долларе – это ДНК подсудимого?

Тут Кинни не пришлось особо задумываться. Вопрос был задан четко и недвусмысленно.

– С очень большой степенью уверенности могу утверждать, что образец на данной купюре принадлежит подсудимому.

– Спасибо, прошу вас пока не уходить. У мистера Флинна могут быть какие-то вопросы, – сказал Прайор.

У меня и вправду были вопросы. Великое множество. Хотя далеко не все из них можно было задать Кинни. Я бросил взгляд на Бобби. Вид у того был такой, будто его сшиб грузовик. Руди уже сообщил ему об этой улике, но услышать о ней в зале суда, перед лицом двенадцати человек, которым предстоит вынести вам приговор, – это не для слабонервных. Я подлил ему водички. Рука его дрожала, когда он подносил стакан к губам. Бобби понимал всю весомость показаний Кинни. Он все-таки был актером – чувствовал перемены настроения толпы. Эти показания однозначно оказались для него серьезным ударом. Изначально меня привлекли к этому делу, чтобы порвать свидетелей вроде Кинни на куски. Хотя я с самого начала знал, что мы не в силах оспорить его показания. Все дело сводилось к этому свидетелю. На уголовном процессе криминалистические улики – это Господь Бог.

Но я-то адвокат защиты. Я-то на стороне дьявола. А он не всегда играет по-честному.

Шагая к барьеру, огораживающему свидетельское место, я всеми силами постарался придать себе уверенный вид, просто-таки кожей чувствуя на себе взгляды присяжных. Уголком глаза заметил, что Алек Уинн сложил руки на груди. Для него все уже закончилось. Что бы я сейчас ни сказал, он уже принял решение.

– Офицер Кинни, прежде чем дать показания, вы дали присягу говорить только правду и ничего, кроме правды. Вас не затруднит взять в руку Библию, которая лежит сейчас рядом с вами? – произнес я.

Я услышал скрип кресла Прайора по плиточному полу, когда он отъехал вместе с ним от своего стола. Представил, как обвинитель складывает руки на груди с этой своей надменной улыбочкой на лице. Он знал, что единственное направление атаки для меня – это поставить слова Кинни под сомнение. Если мне удастся доказать, что он лжет – намеренно или же добросовестно заблуждаясь, – у меня еще есть шанс. Прайор наверняка к этому подготовился.

«Придерживайся науки – результаты экспертизы не лгут».

Взяв Библию в правую руку, Кинни бросил взгляд через мое плечо на Прайора. Ну да, он тоже был явно готов, что я подъеду к нему с этой стороны. Я знал, что так и будет. Я заранее ставил на это. Я не стал бы задавать ему никаких вопросов, если б он покривил душой, не стал бы напоминать ему о присяге или обвинять во лжи. Вместо этого я буквально молился, чтобы Кинни отвечал правдиво.

– Офицер, можете положить Библию на место, – сказал я.

Брови Кинни сошлись вместе. Кресло Прайора опять скрипнуло, и я понял, что он выпрямился и придвинул его поближе к столу, чтобы делать заметки. На нечто подобное Прайор явно не рассчитывал.

Я подобрал Библию, обеими руками поднес ее к груди и повернулся к присяжным. Им надо было ее видеть.

– Офицер, уже многие свидетели присягали сегодня на этой Библии. Вы и сами брали ее в руки, когда произносили слова присяги. Теперь ее держу в руках я. Скажите мне, офицер: если б сейчас вам отдали эту Библию на экспертизу, вы наверняка обнаружили бы на ней отпечатки всех сегодняшних свидетелей, верно?

– Верно. Скорей всего, нашлись бы кое-какие отпечатки и более ранних свидетелей – хотя бы частичные, если наши пальцы их еще не затерли. И со всех них мы получили бы образцы ДНК. В том числе и ваш, мистер Флинн, – ответил Кинни.

– Согласен. И секретаря, и вчерашних свидетелей, и вообще всех, кто недавно прикасался к этой Библии. С нее можно было бы собрать целую коллекцию образцов ДНК, верно?

– Да.

Кинни примерно догадывался, к чему я клоню. Он уже начинал замыкаться, отвечая коротко и отрывисто.

– Если б вы исследовали эту Библию и обнаружили только мою ДНК, это было бы необычно, так ведь? – спросил я.

Кое-кого из присяжных это вдруг заинтересовало. Рита Весте, детский психолог, Бетси Мюллер, инструктор по карате по выходным, славный старикан Брэдли Саммерс и Терри Эндрюс, шеф-повар, – все сосредоточились на мне и Кинни, внимательно прислушиваясь к нашей беседе. Алек Уинн все так и сидел, сложив руки на груди. Наука криминалистика его явно убедила. Но у меня были припасены несколько вопросов, которые могли заставить его передумать.

Кинни крепко задумался над ответом. Наконец произнес:

– Пожалуй.

Я окончательно перешел в атаку. Теперь меня уже ничего не сдерживало.

– И одной из причин, по которой вы не нашли бы других образцов на этой Библии, было бы то, что кто-то тщательно протер переплет, я прав?

– Да.

Положив Библию обратно на свидетельский столик, я нацелился взглядом на Кинни. Пришла пора врезать ему как следует.

– Офицер, на долларовой банкноте, которая находится в обращении в Соединенных Штатах несколько лет, скорее всего должны обнаружиться сотни, если не тысячи разнообразных отпечатков пальцев и ДНК-профилей. Банковских кассиров, продавцов, обычных граждан – в общем, тех, кто в том или ином регионе имеет дело с наличными деньгами. Вы с этим согласны?

– Да, наверное, это так, – ответил он.

– Да ладно вам – скорее наверняка, чем наверное, так ведь?

– Да, наверняка, – произнес Кинни уже с легкими нотками раздражения в голосе.

– На долларовой банкноте, извлеченной изо рта Карла Тозера, нашлись его ДНК, ДНК моего подзащитного и еще какой-то другой профиль, верно?

– Да.

– И, как показал поиск по базе ДНК, этот третий профиль принадлежит человеку по имени Ричард Пена, которого казнили в совершенно другом штате еще до того, как эта купюра была даже напечатана, верно?

Он этого ожидал.

– Я счел этот профиль аномалией. Он не был настолько же полон, как профиль подсудимого, и вполне мог принадлежать кому-то из близких родственников мистера Пены. Я проверил регистрационные журналы нашей лаборатории, и, насколько могу судить, образец ДНК Пены никогда не покидал пределов штата, в котором его казнили. И никогда не пересылался в нашу лабораторию, так что вероятность загрязнения улики равна нулю. Эта ДНК может принадлежать какому-то его кровному родственнику.

– Наверное. А вы в курсе, что Ричард Пена был осужден сразу за несколько убийств, и на теле каждой из его жертв, молодых девушек, была найдена однодолларовая купюра, заткнутая за лифчик, на одной из которых имелись следы его ДНК?

– Нет, я про это не знал, – признался Кинни.

– Вернемся к нашему делу. Мы так и не знаем, почему на купюре, обнаруженной во рту у Карла Тозера, не оказалось следов ДНК других людей. Знаем только, что она никак не могла побывать в руках у мистера Пены и что эта банкнота долгие годы находилась в обращении. Очень похоже на то, что кто-то удалил с нее все иные следы, прежде чем мой подзащитный ее коснулся. Это единственное объяснение, не так ли?

– Я с этим не согласен.

– И причина, по которой купюра была отчищена от иных следов, заключалась в том, чтобы образец ДНК моего подзащитного сохранился в целости и сохранности и мог быть легко снят с этого доллара. Иными словами, кто-то поместил на него этот образец, чтобы подставить мистера Соломона, ложно обвинив его в убийстве.

Кинни замотал головой.

– Это не объясняет, почему на этой купюре оказался и отпечаток пальца подсудимого, – возразил он.

– С этим я могу вам помочь. Скорее всего, кто-то подсунул ему эту купюру, чтобы он коснулся ее, не сознавая всей значимости этого действия. А потом забрал ее у него и позже засунул в рот Карлу Тозеру.

Кинни опять помотал головой и даже скривился.

– Такого никогда не могло произойти!

Я повернулся к присяжным, продолжая обращаться к нему:

– Офицер, у меня к вам одна просьба: загляните, пожалуйста, в левый внутренний карман своего пиджака.

Он шумно выдохнул через нос от неожиданности. Полез в карман. Вытащил из него однодолларовую купюру и в полном ужасе уставился на нее.

– С утра у меня не было долларовой бумажки в кармане пиджака! – выпалил он.

– Естественно, не было, это я ее туда положил. И теперь на ней – ваша ДНК.

Я вытащил из собственного кармана носовой платок и осторожно забрал у него купюру, взявшись за нее через ткань.

– Все гораздо проще, чем вы думали, так ведь? – сказал я.

И пошел обратно к своему месту под звенящий у меня в ушах голос Прайора. Он взывал к Гарри, который поддержал его возражение.

Ну и плевать. Присяжные-то все видели. Кое-кто из них наверняка задумается об этом и поставит под сомнение значимость этой генетической улики. Если мне удалось смутить достаточное их количество, то у нас есть шанс.