В «Лунном фамильяриуме» царил обычный полуденный хаос. Солнечные лучи,

проникавшие через пыльное витражное окно, выхватывали из полумрака танцующие

пылинки и яркие пятна на шерстках, чешуе и перьях обитателей. Лира, с налету

поправляя сбившийся пучок волос, перевязывала пораненную лапку юному

саламандренку, который шипел и вырывался, выплевывая искорки.

— Тише, Уголек, тише, — приговаривала она усталым, но терпеливым голосом. —

Сейчас все будет.

Мысли ее, однако, были далеко отсюда. Они витали в холодной, тихой башне у

Старых Дуплистых Дубов. Прошло уже несколько дней с момента того

вынужденного перемирия. Она навещала Пепелька каждую ночь, как и

договаривались. Башня Арвена за эти дни не стала ни уютнее, ни

гостеприимнее, но в ней появился крошечный островок тепла у вечно горящего

очага. И, что самое удивительное, появилась рутина.

Арвен практически не разговаривал с ней. Он либо молча сидел в своем кресле из

черного дерева, уткнувшись в один из древних фолиантов, либо стоял у

стеллажей, быстро и безошибочно выдергивая нужные тома. Он работал с фокусом

и скоростью, которые пугали. Иногда он задавал короткий, точный вопрос о

состоянии котенка: «Температура?», «Потребление жидкости?», «Излучение?».

Она отвечала так же лаконично, докладывая, как офицер.

Но было и кое-что еще. Иногда, когда она сидела, склонившись над Пепельком,

пытаясь влить в него очередную каплю укрепляющего эликсира, она чувствовала

на себе его взгляд. Не оценивающий и не подозрительный, а изучающий. Как

будто он наблюдал не только за пациентом, но и за ней. За ее методами, за ее

терпением, за тем, как ее пальцы, несмотря на усталость, оставались нежными

и точными.

А Пепелек… Пепелек по-прежнему не просыпался. Но его магия вела себя иначе

рядом с Арвеном. Она не вспыхивала ярко, как в первую ночь, но теперь свет в

его груди пульсировал ровнее, стабильнее, как будто нашел слабый, но

постоянный источник подпитки. Он начал инстинктивно поворачиваться в сторону

дракона, когда тот подходил ближе, и его дыхание становилось глубже.

Это были крошечные, почти невидимые изменения, но для Лиры они значили все. Они

доказывали, что она была права. И заставляли ее смотреть на молчаливого

стража башни в новом свете. Не как на угрозу или помеху, а как на часть

решения. Сложную, неподатливую, но необходимую часть.

Дверной колокольчик звякнул, выдергивая ее из размышлений. Лира, закончив

бинтовать лапку саламандренку и отпустив его в специальный террариум,

вытерла руки о передник и вышла в приемную.

— Эмма! — удивилась и обрадовалась она, увидев знакомую фигуру с корзинкой в

руках. — Что случилось? Травы не подошли?

Эмма Броудс улыбнулась своей теплой, слегка загадочной улыбкой. Она выглядела

как всегда — собранной, но с тем проницательным блеском в зеленых глазах,

который всегда заставлял Лиру думать, что подруга видит чуть больше, чем

говорят.

— Наоборот! Саруг в восторге. Говорит, двое клиентов после твоего чая так

расслабились, что чуть не уснули за десертом, но зато признались друг другу

в любви к одному и тому же сорту сыра с плесенью. Считай, лед тронулся.

Лира рассмеялась, почувствовав, как часть дневного напряжения уходит.

— Рада слышать. Чем могу быть полезна? Новую партию?

— И новую партию, и хотела кое-что уточнить насчет дозировки для троллей, —

Эмма положила на прилавок свою корзинку и обвела взглядом комнату. Ее

взгляд, казалось, скользил не по клеткам и полкам, а по самому воздуху,

выискивая что-то. — И как твои дела? Выглядишь задумчивой. Не слишком ли

много работы?

Лира пожала плечами, отворачиваясь, чтобы скрыть внезапную смущенную улыбку.

— Да обычное. Пациенты, бумаги, бессонные ночи. Ничего нового.

— Ничего нового? — Эмма подняла бровь, ее голос стал игривым, но в нем

чувствовалась острая, как игла, внимательность. — А я слышала, у тебя

появился новый постоянный клиент. Тот самый, с котенком. Угрюмый красавец с

глазами, как у старого золота.

Лира вздрогнула. Откуда Эмма знала про глаза? Она старалась говорить о Арвене

как можно меньше.

— Арвен? Да, он периодически заходит. Интересуется состоянием животного.

— «Интересуется», — повторила Эмма, кивая, словно соглашаясь с какой-то своей

внутренней мыслью. — Это хорошо. Значит, он не такой уж равнодушный, как

кажется. Иногда самые молчаливые стены скрывают самый жаркий очаг.

Лира покраснела.

— Эмма, о чем ты? Он просто чувствует ответственность. Нашел же его.

— Конечно, ответственность, — легко согласилась Эмма, доставая из корзинки

блокнот с записями. — Очень благородно. И как продвигаются ваши совместные

усилия?

Вопрос был задан так невинно, что Лира, уже расслабившись, ответила почти не

задумываясь:

— Мы… То есть, я продолжаю уход, а он предоставляет доступ к некоторым

материалам для исследований. Его библиотека просто невероятна, Эмма. Там

есть труды, о которых я только слышала в легендах!

Она замолчала, осознав, что сказала слишком много. Но Эмма лишь улыбалась,

делая пометки в блокноте.

— Библиотека, говоришь? Значит, он человек образованный. И, судя по всему,

готов идти на уступки ради спасения маленькой жизни. Пусть и через стиснутые

зубы, — она посмотрела на Лиру поверх блокнота, и ее взгляд стал мягким,

почти материнским. — Знаешь, я много вижу людей. И пар. И по опыту могу

сказать: иногда самая настоящая помощь приходит оттуда, откуда ты ее совсем

не ждешь. От тех, кто кажется холодным, закрытым, даже грубым.

Лира слушала, завороженно.

— Но как отличить? Как понять, стоит ли доверять?

— О, это просто, — Эмма отложила блокнот и облокотилась на прилавок, снижая

голос до доверительного шепота. — Не слушай слова. Слова — они как листва,

их может сорвать и унести любой ветер. Смотри на поступки. Он нашел котенка

и принес его, хотя мог пройти мимо. Он возвращался, чтобы проверить, хотя

сказал, что не будет. Он впустил тебя в свой дом, в свое святилище, и

предоставил доступ к своим сокровищам знаний, хотя ярость его была

настоящей. Он сидит с тобой в одной комнате по ночам, наблюдая. Это не

слова. Это действия. И они говорят громче любых клятв.

Лира молчала, переваривая сказанное. Она никогда не думала об этом в таком

ключе. Для нее Арвен был препятствием, потом вынужденным союзником. Но

поступки… Да. Он действительно делал все это. Молча, неохотно, но делал.

— Он просто пытается понять, не опасен ли котенок для того, что он охраняет, —

возразила она слабо.

— Возможно, — согласилась Эмма. — Но разве это не форма заботы? Самая, может

быть, параноидальная и гиперответственная, но все же забота. Он не просто

исследует угрозу. Он исследует его. Чтобы понять, как помочь. Или как

защитить. В конечном счете, разница не так уж велика.

Она выпрямилась и снова улыбнулась, на этот раз просто по-дружески.

— Ладно, хватит философии. Давай о троллях. Какую дозу ты советуешь, если у

него не просто волнение, а настоящая паника перед свиданием? Скажем, он уже

раздавил две табуретки, просто садясь на них в ожидании.

Лира засмеялась, и разговор перешел на профессиональные рельсы. Но слова Эммы

остались в ней, как семя, брошенное в хорошо взрыхленную почву. После того

как подруга ушла, взяв свежую партию трав и оставив за собой шлейф мудрости,

завернутой в легкую шутку, Лира еще долго стояла у прилавка, глядя в

пустоту.

Она думала о поступках. О том, как Арвен в ту первую ночь опустился на колено

перед корзинкой. О том, как он приносил иногда странные, засушенные листья

или кусочки минералов и молча клал их рядом, будто предлагая ей проверить,

не подойдут ли они. О том, как однажды, когда она задремала у очага от

усталости, а проснулась, обнаружила, что он накинул на ее плечи свой

тяжелый, темный плащ, а сам стоял у окна-бойницы, глядя в ночь.

Он не говорил ни слова. Но его поступки… Они действительно начали складываться

в какой-то новый, непривычный узор.

А где-то глубоко внутри, там, где ее собственное сердце начинало биться чуть

чаще при мысли о ночных визитах в каменную башню, алая нить, невидимая для

нее, но такая яркая для Эммы, пульсировала теплее и увереннее, становясь

чуть менее призрачной в свинцовом тумане, что окружал дракона.